— Ты пойдёшь со мной?

— Брысь! Юля, ты же знаешь, что со мной это не сработает. Тем более в этом варианте «Совёнка».

— Знаю, — Юля подумала, не сделать ли вид, что обижена, но потом улыбнулась. — Это всё потому, что я не материализовавшееся подсознание и не ходячий портал, а всего лишь кошка-мутант.

— Ага. Была бы ты на самом деле кошкой, ты бы об этом не задумывалась. Животным, знаешь, по барабану. Так что смирись с тем, что ты человек.

Наклонилась надо мной, загораживая весь обзор и глядя мне прямо в глаза. Зрачки расширились: сейчас гипнотизировать будет. А я делаю рывок и целую Юлю в нос. Хотел в губы, но она дёрнулась, и получилось в нос. Ну, тоже неплохо.

— Ну вот, всю таинственность момента нарушил. Ладно, пойду. Скоро Славя придёт, не люблю, когда меня видят. Я, в конце концов, — как там у тебя: «Кошкодевочка, легенда лагеря» — и должна являться избранным и в критические минуты. Ещё увидимся, пока.

— Мяу!

— Не дразнись!

И убежала. А я выхожу в проход между сиденьями, подбираю пакет и свитер. Пальто, кажется, нужно оставить, а вот телефон не забыть. Или смартфон? Или MP3-плеер? Под моим взглядом старенькая кнопочная «Нокия» начинает увеличиваться в размерах, экран у неё наползает на кнопки… Кручу головой: «Отставить!» Телефон возвращается к привычному облику. М-да, и вот пошёл бы я такой за Юлей — я бы натворил там дел, в лагере-то. А так… Пригибая шею, смотрю в окна автобуса — снаружи всё как положено: приоткрытые ворота с прорезанной звездой, надпись «Пионерлагерь „Совёнок“», два гипсовых пионера, кирпичный забор, лес по обе стороны забора, автобусная остановка. Оглядываюсь назад: дорога, убегающая в холмы, ЛЭП, то ли поля, то ли луга — непонятно. Оставляю вещи в автобусе, а сам выхожу. Не стоит заставлять Славю ждать.

— Привет, ты, наверное, только что приехал?

— Славюшка, ты же давно уже проснулась. А всё повторяешь так, как тебя научили.

Какая она всё-таки красавица: смотрю в эти глаза и чуть не тону в них.

— Ты… Ты… Это ты приехал?! Так что ж стоишь, пойдём скорее!

Рад бы, но нет. Внутрь мне нельзя — я сам себе такое правило установил, и поэтому я его выполню. Вспоминаю трансформацию телефона. Здесь я ещё сдерживаюсь, а внутри — боюсь, что не смогу. И дело не только в пионерлагере, но и, по закону отдачи, во мне самом.

— Нет, Славюшка, туда мне вход заказан.

— Тогда подожди, я быстро. Мы быстро!

Срывается с места к воротам. Внезапно что-то вспоминает, останавливается, разворачивается и бежит ко мне. Виснет у меня на шее и целует. Вот у Слави получилось в губы. Устами сахарными, именно.

— Пока никто не видит! — хохочет. А потом, на мгновение построжев: — И не думай ничего такого, это тебе от всех нас! Другие-то постесняются. И обязательно дождись! Или нет, костровую поляну знаешь? Подходи туда через час!

И бегом, в темпе, приличном Ульянке-маленькой, а не помощнице вожатой, скрывается за воротами. «Конечно, знаю, конечно, подойду, за тем я тут и оказался». Присаживаюсь на лавочку: до поляны двадцать минут хода, так что полчаса свободного времени у меня ещё есть. Или я лучше даже прилягу. Устраиваюсь у ног правого пионера, в удивительно непыльной и мягкой здешней траве, закидываю руки за голову и лежу, разглядывая облака. Как их называют? Циррусы, если я правильно вспомнил. Когда я ещё здешнее небо увижу?

— Спасибо, что не стал описывать меня как абсолютного злодея.

Облака загораживает фигура, вставшая надо мной башней. Пионер. Визитёр третий, виртуальный. Через него небо просвечивает — значит, виртуальный.

— Пожалуйста. Абсолютных злодеев вообще не бывает. А ты и на относительного злодея не тянешь.

— Любопытно, а на кого же я тяну? Как ты меня характеризуешь?

— Как в общем-то неплохого человека, загнавшего себя в причинно-следственную воронку событий. Каждый твой шаг сужал тебе поле для манёвра, и ты в итоге оказался там, где оказался. И вот за последствия того, что ты загнал или позволил загнать себя в эту воронку, ты и должен нести ответственность. А ведь и нужно было тебе, когда всё началось, всего-то встать на чужое место и посмотреть оттуда.

— Мудрёно. Ну, прощай.

— Прощай.

Интересно, в какой материнский мир из всего пакета его тогда выкинуло вместе с лодкой? Ну, это так, праздный интерес, оставим эту тему в покое. Перевожу взгляд с облаков на средний план. На кусте барбариса сидит птичка, не разбираюсь я в них. Мелкая, чуть побольше воробья, очень аккуратное тельце, небольшой тонкий клюв, по серо-коричневому тельцу жёлто-коричневые продолговатые пятнышки. Птиц косит на меня правым глазом, потом я перестаю его интересовать. Вдруг он вспархивает с места, подлетает метра на полтора и возвращается на свою ветку с каким-то насекомым в клюве. Значит, назовём этого птица мухоловкой.

Трещит ветка, вспугнутая мухоловка улетает, бросив добычу. Кто-то кидает в меня сосновой шишкой.

— Его все уже ждут, а он тут разлёгся!

— Имею право, Рыжая белка, — я знаю, она не обидится.

Поднимаюсь со скамейки, оглядываюсь. Вон там — начало тропинки к озеру и дальше к старому лагерю. Туда мне можно, но время поджимает. Поэтому я протягиваю Ульянке руку.

— Пошли?

И мы идём на костровую поляну, не заходя в лагерь. Мне же в лагерь нельзя, я помню. Карман на Ульянкиных шортах оттопырен до пределов возможности. Ну конечно — яблоко. Ульянка хочет откусить, но останавливает руку, не донеся фрукт до рта.

— У тебя есть нож?

Нож у меня есть, но не в этом случае. Так и говорю Ульяне.

— Тогда давай так: я кусаю с одной стороны, а ты — с другой.

— Давай лучше по-другому.

Забираю у Ульяны яблоко и разламываю по его яблочному меридиану. Вот теперь каждый грызёт свою половину. Пока Ульяна занята яблоком, я кручу головой по сторонам. Вот так вживую увидеть всё — когда ещё удастся? Куча мелких деталей вроде муравейника у самой тропы, или лесных цветов, или заросшей просеки, уходящей неизвестно куда. И всё это раньше не замечалось или проскакивало мимо сознания. И пахнет грибами, и хорошо бы проверить на этот счёт во-о-он тот косогор.

— А я знаю, зачем ты приехал. — Ульянка справилась с яблоком.

— Молодец, Рыжик. Я тоже знаю.

— Жалко?

— Грустно. Но не жалко.

Кто-то ещё идёт за нами по тропинке, я это чувствую. Резко оглядываюсь и успеваю заметить мелькнувшее в кусты коричневое платьице.

— Не оглядывайся, это Юлька сзади, просто она стесняется.

Ну да, Ульянка же о нашей встрече ничего не знает.

Мы идём к костровой поляне, оставляя забор лагеря по правую руку. Слева мелькает прогал: в той стороне озеро, где купается Славя.

— Расскажи, как ты живёшь?

— Нормально живу, Уля. Всё вроде бы нормально, и проблем не много и не мало — так, среднее количество. И близкие люди есть, которые меня понимают и которых понимаю я. Но вот узнал о вас и захотел познакомиться.

— И напридумывал всякого.

— Нет. Всё, что можно придумать, где-то уже существует. В моём мире придуманные вы, в вашем мире — я. Где-то ещё — кто-то третий. Так что я просто подсмотрел, как вы живёте. Было трудно, но кое-что я увидел.

Ульянка некоторое время молчит, переваривая мои слова, а потом уточняет:

— Значит, мы настоящие?

— Самые настоящие.

— И ты настоящий?

— Хочешь, ущипну? Конечно, настоящий.

— А скажи тогда, как тебя зовут?

Сказать? Да легко. Называю ей сетевой ник. Рыжик недовольно морщит носик.

— Нет, не то! Как зовут по-настоящему? Как мама с папой назвали. Не бойся, я умею хранить тайны.

Да я, собственно, и не боюсь, я просто не хочу. Но Ульянка настаивает, и, кажется, ей действительно это надо.

— Рыжая белка, зачем тебе моё имя?

— Надо!

— Ну хорошо, скажу перед уходом.

А мы, собственно, уже вышли на костровую поляну.

— Ну наконец-то!

Оглядываю поляну. Знакомые все лица, и все улыбаются.

— Здесь все. Кто смог и кто захотел. — Славя, похоже, взяла на себя роль распорядителя.

Да, действительно, все, кто смог и кто захотел.

— Узнаёшь тех двоих?

Дети лет семи. Темноволосая девочка нацепила фонендоскоп и с серьёзным видом слушает полноватого мальчишку, задравшего по такому случаю рубашку. Ха! А у девочки-то глаза разного цвета. Она замечает меня, улыбается, что-то говорит мальчику. Мальчик поворачивает голову в мою сторону, на мгновение мы пересекаемся взглядами, и из глубины семилетних глаз на меня смотрят глаза сорокалетнего дядьки. Очень опасного дядьки. Смотрят и прячутся. Я взвешен, оценён и признан безопасным. Интересно, что бы стал делать этот пузанчик, если бы решил, что я представляю опасность? Забил бы фонендоскопом? Самый первый цикл в младшем отряде, и старые привычки ещё не стёрлись до конца.

— Что-то много народу, Славя.

— Сколько смогло и сколько захотело. А захотели все, кто понял, что происходит, про кого ты упомянул и даже просто подумал, и ещё сверх того. Ну, будешь речь толкать или пойдёшь к костру?

К костру, конечно. Ишь чего удумала — речь ей толкать. Мне освобождают место рядом с Алисами, дают в руки уже очищенную печёную картошку, ставят рядом кружку с заваренной смородиной. Алисы — вот они, обе. Здороваются со мной по-мужски, за руку, улыбаются.

— Значит, всё-таки один из Семёнов?

Загадка для меня: угадай, кто откуда. И тут же моя отгадка:

— Алис, ты ведь та, которая помощница вожатой в лагере физруков и бабы Глаши? — спрашиваю и, дождавшись утвердительного кивка, продолжаю: — Нет, не Семён. Я просто воспользовался на три-четыре часа его телом, пока он спит в автобусе. Надо будет вернуть.

— А я-то думала!

— Нет. И даже близко не попала.

А теперь моя очередь спрашивать.

— Алиска, а ты поедешь с концертами по лагерям?

— Цикл назад собиралась. А сейчас — думаю. — Алиса бросает взгляд в дальний конец поляны, где кто-то учит кого-то играть на горне.

Ну, это уже не моя забота, я просто полюбопытствовал. Алисы встают, обе с гитарами, обе — нет, не одинаковые, но очень похожие. Я делаю на прощание им подарок:

— Между прочим, квартира в двухэтажке, сорок шестого года постройки, была на первом этаже; в ней было три комнаты, кухня и туалет с ванной. Только вот чтобы помыться в горячей воде, приходилось топить дровяной титан, и плита на кухне тоже оставалась дровяная. В ваш дом газ так и не провели. Это вам в копилку ваших общих воспоминаний.

Девушки улыбаются очень по-доброму и уходят на край поляны.

А я начинаю изучать печёную картошку. Дегустировать. Её и смородиновый чай. Странно, но пионеры почти не обращают на меня внимания, а больше заняты друг другом. Где-то двойники общаются между собой, а где-то двойники оказываются в разных компаниях. Интересно, почему?

Скорее угадываю, чем улавливаю: настолько он слаб — запах грейпфрута. Поворачиваю голову и тону в зелёных глазищах. Ко мне подсела Лена.

— Привет. Ты одна здесь?

— Да, остальные не могут. Пока не могут. Жаль.

— Они проснутся, Лен, обязательно.

— Я знаю, ***.

И Лена называет меня настоящим именем. Тем, которое я обещал Ульянке. Я чуть не обливаюсь чаем и на некоторое время теряю дар речи. Как?

— Как? Как ты…

— Ты же сумел узнать наши имена.

— Ну, к вам-то заглядывал не я один. Так что имена я уже знал. Так, несколько имён добавил в копилку — и всё.

— Ну вот, а мы со здешней Мику вдвоём заглянули к тебе. Не бойся, обещаю тебе, что все подумают, что это выдуманное нами имя. — Лена делает паузу, а потом задаёт свой вопрос: — Скажи, как ты думаешь, когда мой Семён проснётся?

— Скоро, Лен. Не в этом цикле, но очень скоро. Он зайдёт в лагерь, повернёт к голову к клубам, увидит тебя и скажет одними губами: «Ленка! Я прорвался!» — но ты его прекрасно услышишь и бросишься к нему на шею, завизжав так, что перепуганные кибернетики выскочат на крыльцо. Тебя спасать, между прочим, выскочат. Вот только ты к концу этого цикла забудешь всё, а вспомнишь уже потом, когда всё произойдёт.

Что я там говорил Ульянке — что не выдумывал их мир? Что я только наблюдатель и регистратор? Но это правда, просто наблюдатель всегда влияет на наблюдаемый объект, и я пользуюсь этой возможностью. И, кажется, Лена это знает, если задала такой вопрос. А если ещё не знает, то догадается. И они тоже наблюдатели — это правило распространяется и на них. Но я не жду ничего плохого ни от Лены, ни от Мику — пусть они заглядывают ко мне. Мне будет приятно.

Пока я так размышляю, Лена бесшумно уходит.

Пора и мне подойти к кому-нибудь. К Сашке, которая застенчиво мне улыбается, сидя между здешней Мику и вернувшейся к ним Леной? Проснулась? Нет, просто захотела компанию Лене составить. Но уже скоро: чувствую, что от хорошего пинка она проснётся прямо сейчас, и проснётся безболезненно. Обойдёмся без пинков — всё должно быть естественно. Поэтому я улыбаюсь этим троим девочкам, машу им рукой: «Я узнал вас, кто вы и откуда, и очень рад вас видеть», — Мику в ответ энергично машет мне рукой, но я иду к своему протагонисту. Они тоже сидят своей компанией: Семён, Ульяна-большая, Ульяна-маленькая и, чуть поодаль, все три Ольги. Но Ольги уткнулись носом в какие-то вожатские бумаги, и, кажется, им не до нас. Когда ещё получится встретиться? Пока все ресурсы Системы заняты на то, чтобы выкинуть меня из здешнего мира, любые двойники могут сосуществовать в одном узле и не аннигилировать, но сколько мне здесь ещё находиться? Час-два, вряд ли больше.

— Привет. Ты знаешь, я давно уже чувствовал, что за мной кто-то подглядывает.

— Ну прости. Я больше не буду.

— А куда ты денешься? — Семён хмыкает скептически.

— Есть много миров, кроме вашего. В том числе те, куда ещё никто не заглядывал.

Но за вами тоже подглядывать буду — тут я наврал Семёну, и мы оба это понимаем, и не только мы.

— Врёшь ты всё, — говорит Ульяна-большая. — Не будет он… Ты уже отравился «Совёнком». Подглядывай, тебе можно. Слышишь, Сёмк, ему можно!

Ну да. Наблюдатель влияет на объект, а объект влияет на наблюдателя.

— Конечно, можно, — бурчит Семён, — никто и не запрещает. Все только «за».

Обращаюсь к Ульяне-большой:

— Ульяна, зря ты про миксов переживала. Вон здешняя Мику проснулась и прекрасно себя чувствует.

— Проснулась. Но для этого пришлось исчезнуть «Микусе» и самой Мику такую работу проделать, какую я бы не смогла, например.

— Всё бы ты смогла. Решилась же тогда, в девяносто втором. И другие смогут или уже смогли — им просто нужно вспомнить.

Про Мику из их лагеря молчим: оба понимаем, что её случай из ряда вон выходящий. Что Мику за два дня стала старше на целую жизнь. Сидим ещё некоторое время молча. Слышны только общий гул голосов и две гитары. Обе Алисы друг напротив друга устроили гитарную дуэль. Одна начинает играть, а другая подхватывает, потом порядок меняется, и так до первого сбоя — кто не узнает мелодию. И столько азарта в их глазах, и так хочется дождаться конца состязания, но чувствую, что время уже поджимает, что мне всё труднее и труднее удерживаться в лагере.

— Я сейчас подойду, — говорю собеседникам, а сам встаю и ищу глазами… Ага, вот он.

Сидит и несколько рассеянно смотрит по сторонам.

— Привет. И кто ты сейчас?

— Добрый день. Я? А… Ты имеешь в виду… Я, как Ольга, стал целым, и, знаешь, я больше Шурик. Александр — он… Он растворился во мне. Я знаю и помню всё, что знал он. Но я — Шурик, который никогда не был знаком с его Янами, только заочно. Ни полигон, ни тот автобус, ни то, что было потом, меня не коснулось. Даже пожар на маяке.

Ещё один вопрос меня мучает.

— А скажи, я понимаю — робот. Могу догадаться, почему робот-девочка. Но кошка тут при чём?

— Не знаю, — Шурик равнодушно пожимает плечами. — Наверное, подсознательно вспомнил ту историю с кошкой-мутантом.

— Юля. Её зовут Юля. И она — человек.

— Я запомню.

Вот, собственно, и всё. Есть ещё несколько человек, с которыми я бы пообщался, но и время поджимает, и столько общения уже тяжело для меня. Пора уходить. Пионеры тоже это чувствуют. Ольги поднимаются: одна сразу уходит куда-то вбок, по тропинке, а две других начинают строить, каждая — своих подопечных. Какой-то младенец возмущается:

— Я большая! Я сама дорогу найду, я большая!

Подхожу поближе — Славя уговаривает встать в строй маленькую девочку, тоже из новичков. Коротенькое платьице, сандалики, бантики, две жиденьких светленьких косички. И возмущённый взгляд серых глаз.

— Как тебя зовут, большая?

— А тебе какое дело? В стенгазете напишешь? Глафира Андрейко я! Денисовна!

— Ну, удачи тебе, Глафира Андрейко Денисовна.

* * *

— Я провожу тебя, — говорит мне Ульяна-маленькая.

Конечно, проводишь. Тем более я тебе обещал кое-что. Мы остались втроём на костровой поляне: я, Ульянка и выскочившая из кустов, как только все ушли, Юля. Вот, кстати, о Юле. Раз уж наблюдателю суждено влиять на объект наблюдения, сделаю-ка я в очередной раз этот процесс управляемым. Представляю себе, как изрядно обветшалое платье на Юле становится новым, а потом, расшалившись, пускаю по подолу и вороту платья полосы вышивки. Она — девочка, ей должно понравиться. Фелиноид краснеет, но делает вид, что ничего не произошло.

— Пошли?

И мы идём обратно к автобусу, только на этот раз Юля не прячется по кустам, а идёт рядом с нами.

— Так как тебя зовут? — напоминает мне об обещании Ульяна.

- ***. Как Мику и написала.

— Значит, это правда? Значит, и у неё в книге ты не придуманный, а живой?

— Конечно, у меня же вы тоже живые.

Юле в конце концов наскучило нас сопровождать, и она где-то отстала. Ульянка думает о чём-то своём, я опять верчу головой, чтобы запомнить детали. Вон уже и остановка, вон уже и «Икарус». Никуда он не уехал, родимый.

— Мы ещё увидимся? По-настоящему?

— Каким образом, Рыжая белка? У вас я могу существовать только несколько часов и в чужом теле, вот как сейчас; у нас ты — только в виде картинки на мониторе. Разве что в следующей жизни. Либо ты к нам, либо я к вам — как получится. Так что если в лагерь приедет новенький, высокий, сутулый и худой, по характеру и любви к книгам и технике — что-то среднее между Электроником и Женей, — присмотрись к нему, прежде чем подбрасывать членистоногих в пюре.

— Вот далось вам всем это пюре! А скажи, мы здесь сильно отличаемся от того, что ты и другие про нас написали?

— И да, и нет. В основном деталями. Например, вот скажи, Рыжик, у тебя же веснушки с шеи переходят на плечи и дальше на грудь? По-моему, очень мило.

Ульянка смущённо вспыхивает, прижимает левой рукой ворот футболки к горлу, а правой пытается меня бить — впрочем, не сильно.

— Ты! Ты! Ты подглядывал! — возмущённо кричит она.

— Нет, Рыжик, я догадался. Эти веснушки — обычное для рыжих дело, а у нас про них никто не вспомнил. Ладно, прощай.

— Прощай. Нет, подожди, время ещё есть. Побежали, я тебя с Майей познакомлю!

«Что ещё за Майя такая?» — бурчу про себя, но послушно бегу за Улькой по шоссе. Двести метров, пятьсот, восемьсот… Ульянка останавливается в одном ей ведомом месте и ждёт меня. Догоняю, оглядываюсь.

Когда-то здесь был свёрток с шоссе на старый лагерь. Потом лагерь закрыли, а дорожную насыпь срыли бульдозерами. О том, что здесь была дорога, можно догадаться только по чуть отличающемуся оттенку пшеницы и по заросшей уже просеке, просматривающейся там, где насыпь упиралась в лес. И ещё есть она: девочка-пионерка, как будто из моего старого-старого отряда. Футболка, шорты, галстук на голой шее, стрижка, закрывающая уши. Лет ей двенадцать или тринадцать, не больше. Шла вдоль дороги из старого лагеря, дошла до шоссе, присела на гранитный валун, сняла сандалию, подтянула правую ногу ступнёй к себе и что-то там рассматривает — то ли камешек, то ли занозу. То есть рассматривала только что, а сейчас услышала шум мотора, подняла голову и так и превратилась в бронзовую скульптуру. И теперь вечно, со спокойным любопытством, смотрит на шоссе: кого там везут в лагерь во внеурочный день? Хорошее такое лицо.

Может, у скульптора бронза осталась после отливки Генды, и он постарался уже не для халтуры, а для души — я не знаю. И неважно на самом деле.

— Вот, это Майя, — говорит Ульяна.

Но я и сам догадался. Подхожу, сажусь напротив Майи на корточки, чтобы не смотреть на неё сверху вниз.

— Здравствуй, Майя, — протягиваю правую руку и осторожно трогаю её бронзовое запястье.

Кажется, что взгляд у Майи на мгновение сфокусировался на мне. Краем глаза вижу, как расцветает в улыбке Ульянка, а до того стояла, замерев в непонятно-тревожном ожидании.

— Врёшь ты всё, что никогда здесь не был! Ты же всё сделал правильно! — заявляет она, не утруждая себя подробностями. — А теперь побежали обратно.

И действительно пора, а то Семён проснётся не в автобусе, а непонятно где.

Мы стоим у автобуса, я, прежде чем залезть внутрь, пытаюсь отдышаться. Вот теперь уже совсем пора.

— Послушай. — Ульянка всё не хочет меня отпускать. — Вот ты наблюдал за нами. А можно я тоже буду наблюдать, как там ты живёшь?

— Конечно, можно. Мне будет очень приятно, что ты обо мне беспокоишься.

Обнимаюсь с Ульянкой, целую её в щёку, обнимаюсь с прибежавшей Юлей, она целует меня в нос и хохочет — отомстила, и лезу в автобус. Всё на месте: и пальто, и пакет. Сейчас я усну, а проснётся уже Семён и через положенное время выйдет из автобуса и пойдёт к воротам «Совёнка» навстречу Славе. А я уже, наверное, не стану узнавать, что его там ждёт. Надо бы сделать для него что-то хорошее, но что? Делаю последнее усилие и заряжаю аккумулятор в его телефоне по самую крышку. Потом заполняю карту памяти музыкой со своей автомагнитолы — пусть разбирается, может, что и пригодится. Вот удивится-то. Всё, спать! Посчитаю-ка я для разнообразия автобусы: «Первый четыреста десятый подъехал к остановке, второй четыреста десятый подъехал к остановке, третий…»

* * *

— Зая хренов, я думала, он работает, а он беспардонно дрыхнет! Ужин готов! Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста!

— Повинуюсь, мой злобный хомячок!

— Всё написал?

— Возможно…

— Мистер Загадочность…

Ну да, я такой. Поднимаюсь с дивана, подхожу к столу. Шевелю мышкой, чтобы разбудить комп. Сохраняю написанное и закрываю редактор. Обои рабочего стола с рыжей егозой. Улыбаюсь егозе, и егоза подмигивает мне левым глазом. Всё хорошо, сестрёнка. Я сейчас бросил монетку и надеюсь, что она останется стоять на ребре.