— Ну, в последний раз на старом месте. Отвяжись, жених, от невесты! — Алиса хмыкнула и, глядя в потолок, произнесла переиначенную бабушкину поговорку.

«Что бы ещё сказать, соответствующее моменту? Завтра надо будет пнуть Рыжую, пусть забирает остатки своего барахла. А то одно сплошное расстройство. А флаг себе оставлю и на новом месте вывешу. А если меня Ольга к себе в домик определит? Приедет Второй, спросит, где вожатая, а его в домик с пиратским флагом отправят. Пионерский лагерь, ага. Дурдом „Совёнок“. Это всё Сенька виноват, до него всё чинно и благородно было. Может, ночью на флагштоке пиратский флаг поднять? „Я подниму чёрно-белый флаг, закончится этот угар. Я уплыву, и это будет знак того, что Земля есть шар“. Только флаг тогда сразу Ольга конфискует — выцарапывай его потом».

Где-то в домике, в какой-то щели, надрывался сверчок. Когда он уставал и делал перерыв, становилось слышно, как звенит спираль в лампочке. Спать не хотелось, давили какие-то недодуманные мысли, несказанные слова, несовершённые поступки, которые надо было в своё время додумать, досказать, доделать, а сейчас уже поздно.

«Пойти погулять? Или поиграть на эстраде? Тут где-то Сенька с Рыжей шатались, пойти их поискать? Я, кажется, наконец-то простила себе тот выстрел из арбалета. Надо будет сказать об этом Семёну, это очень важно. Но это можно и завтра. Пойду поиграю».

Уже было раздевшаяся Алиса достала из сумки чёрные джинсы и футболку, в которых приехала сюда. «Надену. А то всё в форме да в форме». Подержалась за кожаную куртку, висящую на гвозде. «Откуда она у меня? Я помню, что приехала в ней в первый свой цикл активной фазы, потом при отъезде оставила её здесь, и с тех пор она так тут и висит. Мужская кожаная куртка с крошками табака в кармане. Семён ничего не знает, говорит, что для него цикл всегда начинался со второй недели; повариха покойная странно на неё посмотрела, как будто вспомнила что-то, но промолчала. Возьму с собой, уже прохладно».

Заскрипело крыльцо, и в домик, коротко перед этим стукнув в дверь, заглянула вожатая.

— Ты далеко собралась на ночь глядя?

— Не дальше ограды, Ольга Дмитриевна.

Ольга пошевелила губами, но не стала озвучивать ответ. Только кивнула разрешающе.

— Не гуляй долго. Я всё же беспокоюсь о вас, хоть по мне этого и не заметно.

Ну и у Алисы тоже не получилось поскандалить.

— До отбоя ещё полчаса, имею полное право, — прозвучало без эмоционального напора и даже слегка виновато.

— Имеешь, имеешь, — Ольга кивнула ещё раз и, прикрыв дверь, пошла в сторону поперечной аллеи, чтобы там свернуть в сторону кружка кибернетики, по своему извечному маршруту вечернего обхода.

«Что это с нами? — думала Алиса, глядя в спину удаляющейся вожатой. — Раньше бы уже орали друг на друга, а сейчас спокойно разошлись. Стареем? Если мне сорок пять, то сколько же Ольге? Так, стоп, Алиска! Прекрати маяться дурью — тебе семнадцать! Сем-над-цать! Правильно тебя Улька ругает!»

Алиса закинула, как мешок, на плечо куртку. Чтобы куртка не сваливалась с плеча, подпёрла её гитарой и вышла, закрыв дверь, не запирая. «Всё-таки в удивительном мире мы живём. Никому просто не приходит в голову, что нужно запирать за собой домик, когда уходишь». И пошла на эстраду принимать своё обычное снотворное, кивнув по пути только что пришедшей на площадь Лене.

Через десять минут после её ухода в домик к Алисе заглянула Ульяна. Обнаружила отсутствие гитары, всё поняла, но, чтобы не разминуться, не пошла на эстраду, а завалилась подремать, поджидая, и так и уснула. Пять минут спустя после прихода Алисы на концертной площадке, на заднем ряду лавок, устроились Максим и Саша, и почти сразу туда же сунулись, но, увидев Алису, развернулись и ушли Женя с Сыроежкиным. Алисе было всё равно — Алиса играла.

— Я и не думал, что на простой гитаре возможно такое, — прошептал Максим.

— Это же Алиса, — так же шёпотом ответила Саша, — в чём-то она даже лучше Мику. Мы во второй день по приезде у Мику в кружке собирались, и я слышала, как они дуэтом играют. Даже ради одного этого стоило в лагерь приехать. — Саша помолчала, а потом попрощалась с Максимом: — Я, пожалуй, пойду к себе — потанцевать хотела, но, видно, сегодня не судьба. Нет, не провожай меня. Лучше подойди к Алисе, когда она в домик засобирается, только не восхищайся слишком активно. А то она засмущается и начнёт ругаться.

Саша ушла, а Максим остался, постепенно перебираясь с заднего ряда всё ближе и ближе к эстраде, пока не оказался на самом первом ряду, прямо напротив Алисы, сидевшей, свесив ноги, на краю сцены. А Алиса только мельком глянула на Максима, как бы отметив: «Ты здесь». И опять ушла в музыку.

«Музыка — это ритмически и мелодически организованные звуки», — вспомнилось сухое определение. Так оно и было сперва. Были просто красивые звуки. Потом за звуками горнист услышал эмоции, потом… Потом показалось, что за эмоциями следом идёт ещё и мысль, или даже Мысль. «Понять бы её. Ведь вот она, Алиса настоящая. Поймёшь мысль — поймёшь и то, над чем Алиса сейчас бьётся, и саму Алису». А потом Максим обнаружил, что музыка кончилась. Что Алиса сидит на краю эстрады, отложив гитару, и молча смотрит на него. Что глаза её в свете единственной сорокаваттной лампочки, спрятавшейся высоко под куполом, кажутся бездонными и тёмными-тёмными. Мальчик и девочка смотрели друг другу в глаза и молчали.

«Сейчас она опять начнёт издеваться, — подумал Максим, ёжась то ли от прохлады, заползающей под рубашку, то ли от внимательного и серьёзного взгляда Алисы. — Что меня тянет к тебе? Злая и насмешливая помощница вожатой, которая почти на три года старше меня. Есть же Катька — я уже понял, что Катька в меня влюбилась. Есть же Саша и Мику, в конце концов, если уж мне так нравятся девушки постарше. А я трачу время и силы в надежде понравиться тебе».

Лампочка под куполом мигнула. Вдруг показалось, что кроме этой эстрады ничего больше в мире не существует, что весь мир сжался до янтарно-жёлтого шара, в который заключена эстрада и два человека на ней.

«Как там Алиса сказала? „Вспомни свой домашний адрес“ — а я не помню! Как я могу его вспомнить, если его не существует, если существуют только Алиса и её глаза? Вот был целый мир, а лампочка мигнула, и — раз! — и нет мира: остался только лагерь внутри жёлтого шара, а прочий мир перестал существовать. А потом лампочка мигнула ещё раз, и этот шар сжался вокруг эстрады, оставив всё прочее снаружи, и внутри остались только мы двое: пионерка с гитарой и глупый пионер с горном, которого держат в плену эти глаза. А потом лампочка мигнёт в третий раз, шар сожмётся ещё, и останется только Алиса, а всё прочее исчезнет. Может, я уже исчез? Может, меня уже не существует, как и всего мира?» Показалось, что ровный горизонтальный край сцены начал терять чёткость очертаний и размываться. Страшно не было. «Вот и всё. Я исчез, не успев даже влюбиться в тебя».

— Заигралась я, — чуть виновато произнесла Алиса, смывая наваждение, — вон уже и фонари погасили. Раз уж ты здесь, кавалер, пойдём, проводишь меня.

И правда, обычно на концертную площадку попадал свет от фонарей, освещавших аллею. Но не сейчас: сейчас светила только тусклая лампочка под самым куполом. «Значит, уже больше двенадцати».

— Пойдём, — Максим протянул руку Алисе, помогая той спрыгнуть с эстрады.

— Ты ледяной, как мертвец, — к Алисе вернулась привычная манера. — Я думала, примёрзну к твоей руке. Держи.

Откуда-то появилась кожаная куртка, неожиданно заботливо накинутая на плечи Максиму. Тот дёрнул было плечами, но Алиса удержала куртку.

— …Держи, держи. А когда я начну мёрзнуть, вернёшь.

Фонари, оказывается, светили. Но у них едва получалось осветить пятачок земли вокруг столба. Светили и лампочки в окнах домиков, тех, в которых ещё не спали. Но казалось, что до них так же далеко, как до звёзд.

— Тьма окутала маленький лагерь, — слегка нараспев произнесла Алиса. — Скажи, кавалер, ты знаешь, что такое гомеостаз?

— Ну да, я же, говорят, умный и начитанный мальчик. Гомеостаз — это равновесие, если одним словом.

— Начитанный, умный. Ещё и отличник, поди?

— Нет, троечник с плюсом. Я же ленивый. И есть более приятные и полезные вещи, чем школьная учеба.

Алиса кивнула понимающе.

— Когда-то давно мне снился сон. Я почти ничего не помню, но ты похож на одного из героев этого сна. А я вот — дура. Я, когда слово «гомеостаз» услышала, полчаса смеялась. Думала, что это что-то про отношения между двумя мужчинами. Так вот, такие, как я, говорят, этот самый гомеостаз нарушают, и лагерь пытается от них избавиться. Это мне Рыжая сказала, и Сенька подтвердил. А они знают, о чём речь, они сами такие же нарушители гомеостаза, как и я. И ещё больше, чем я. Так что это я такая же, как они. И вот, кажется, что-то происходит.

Алиса как будто размышляла вслух, не особо интересуясь присутствием Максима, но потом протянула ладонь и сама взяла Максима за руку. И тот, поняв, что девушке не по себе, что она нервничает, слегка сжал руку Алисы: «Я здесь, я с тобой, не бойся».

Они уже подошли к самому сердцу лагеря, к площади, утыканной фонарями, но вокруг становилось всё темнее и темнее. «Как в чернильнице», — подумал Максим. И неожиданный холод пробирал до костей. А когда стало совсем невыносимо холодно, Максим услышал, как Алиса пробурчала:

— И надо только решиться шагнуть с шара на шар…

И сразу же стало тепло, как и должно быть в середине лета, и сразу же стало светло, как и должно быть при таком количестве фонарей, и сразу же стало слышно, как кто-то подметает площадь.

— Саша? Что ты здесь делаешь?

— Славя…на?

Два вопроса прозвучали одновременно. А знакомая и в то же время незнакомая девушка подняла глаза и неожиданно звонко произнесла: «Я — Славя!» — и улыбнулась — сначала растерянно, а потом понимающе.

* * *

Объясните мне, зачем я подметаю площадь каждый вечер? Я могла бы этого не делать, но я это делаю. Программа, заложенная в меня как в обитателя лагеря, виновата? Нет, конечно, я просто делаю это, потому что мне приятно видеть чистый лагерь. Потому что это мой дом. Теперь уже точно — дом. Очень жаль, что и большая семья с кучей братьев, и большой дом, и мама с папой — это всё сон. А может, и не сон, ведь если есть мои двойники в других лагерях, то, может быть, где-то живёт и настоящая девочка Славя, у которой есть мама с папой и свой дом. Она настоящая, а я? Я ведь тоже настоящая, только в непонятном месте.

Плохо только то, что по-настоящему мало с кем можно поговорить. Я была чудовищно одинока до того, как проснулась, и спасалась в общественной активности от одиночества, и отгораживалась от людей активностью же. Но и сейчас стало ненамного лучше. Эйфория первой недели прошла, и вот накатило. Здесь чудесные люди: мальчики и девочки, но я уже знаю всё, что они могут сказать. Нет, есть ещё Алиса, Ульяна и Мику, но мы никогда не были особо близки, пока спали, и странно было бы, если бы мы сблизились сейчас. Характеры — их не изменишь. А малыши, те, что не спят, — они всё равно малыши, с ними интересно и забавно, но как поговорить с ними откровенно? Они просто не поймут. Бедный-бедный Семён, как он с этим со всем справлялся в одиночку? Хорошо, что они есть на свете, те жители другого лагеря, которые тоже не спят; хорошо, что они помнят о нас. Иначе просто опустились бы от растерянности руки.

А есть ещё, как её Ульяна-большая назвала, «чужая память». Сейчас я уже понимаю, что большая часть этой памяти — это воспоминания того моего двойника, Славяны, из-за которой я обрезала косы. И так хочется иногда, в минуту слабости, махнуть рукой и дать ей жизнь. Наверное, это получится, если очень захотеть. Просто ляжет спать Славя, а проснётся Славяна. Почти никто подмены и не заметит. Но она не хочет — я не знаю как, но я чувствую, что она этого не хочет. Да и я сама не хочу, потому что я — Славя! Такая, какая есть, та помощница вожатой, которая провожала нашего Семёна, стоя на берегу. А чтобы никто не увидел, как она плачет, прижимала бинокль к глазам. Наверное, я тогда была влюблена в него, не знаю, не помню. Или мне было очень жалко, что он убегает от нас? Может быть, я думала, что мы его чем-то обидели? Не помню, столько времени прошло, и я спала тогда. Только и помню, что само бегство Семёна: от момента, когда, возвращаясь с пробежки, встретила запыхавшуюся Женю, стучащую кулачками в дверь к Ольге Дмитриевне, и до того, как понурая, как будто лишившаяся внутреннего стержня, вожатая даже не скомандовала, а тихо попросила: «Давайте не будем говорить об этом». И у Алисы с Ульяной тоже только эти воспоминания с того цикла и сохранились. Так вот, это именно я, и я на своём месте. Я уверена, что и Славяна это понимает и сейчас согласна со мной. Значит, буду просто жить — здесь, у себя дома, в лагере «Совёнок». Делать добро из зла, потому что ничего больше под руками у меня нет. Делать лагерь лучше, помогать другим его обитателям осознать себя, делать так, чтобы, когда они проснутся, они проснулись в самом лучшем лагере. А ещё это мой дом, и мне уплывать отсюда некуда. А когда решу, что хватит, тогда и буду дальше думать. А что там решат для себя другие мальчики и девочки — это им решать. Я…

Кто-то идёт на площадь. Двое — что за парочка? Отбой ведь уже был, придётся воспитывать влюблённых. Алиса? И Максим? Что за странный союз. Или… Но ведь это не наша Алиса! И Максим не наш. Оба чуть взрослее выглядят, что ли. Как будто на год постарше. Но ведь им же нельзя здесь находиться — это Семён очень ясно дал понять. Или можно?

— Здравствуй, Алиса. У тебя получилось? Ты теперь тоже можешь прыгать туда-сюда, как наша Ульяна?

И голос Алисы, нашей Алисы, из-за спины:

— Ну здравствуй, сестрёнка.

* * *

Потом, в следующие циклы, в этот день Максиму всегда снился один и тот же сон.

Как будто он стоит на краю площади, а посередине, напротив памятника, три фигуры: первая, которую он сначала принимает за Сашу, но это не Саша, это какая-то другая девушка, очень похожая, но не она. «Славная девушка», — думает во сне Максим. А потом уже смотрит только на двух других участников сна, на двух Алис. Они стоят, зеркальные отражения одна другой, и жадно разглядывают друг друга, а всей разницы между ними — что одна вся в чёрном, а другая — в обычной пионерской форме, с хулигански повязанным на запястье красным галстуком. Губы их шевелятся, но слов с того места, где стоит Максим, не слышно. Потом обе Алисы одновременно как по команде начинают медленно сходиться. «Как на дуэли», — думает Максим. Когда девушки оказываются на расстоянии шага друг от друга, они останавливаются, поднимают руки: та, что в чёрном, та, что привела его сюда, — правую, а её отражение — левую, и начинают тянуться друг к другу. И вот когда между кончиками их пальцев остаются считанные сантиметры, обе Алисы оглядываются на Максима, местная Алиса что-то говорит, а та, что привела Максима на площадь, ловит его взгляд и как будто просит разрешения. Что Максиму остаётся? Он машет рукой, это разрешение давая.

И в момент касания рук всё вокруг накрывает тьма, и Максим просыпается. А перед самым пробуждением, уже в полусне, он видит лицо той, второй Алисы, думает во сне же, что эти Алисы — они всё-таки разные, и слышит голос: «Смотри, горнист. Обидишь сестрёнку — найду и оторву башку!» Но Максим уже понимает язык Алисы и понимает, что пусть звучит это как угроза, но ещё это пожелание удачи или даже счастья.

— Рыж-ж-жевская! — с оттяжкой произносит вслух Максим и просыпается окончательно.

— Что ты сейчас сказал? Повторить не боишься?

Максим вздрогнул и открыл глаза. Прямо над ним, абсолютно готовая к рукоприкладству, нависала Алиса. Злая Алиса. Она протянула левую руку к галстуку Максима, а правую уже занесла для сокрушительного щелбана. Но Максим откуда-то знал правильный ответ.

— Рыжевская, скажи. Вы успели коснуться друг друга? Там, на площади?

И случилось чудо: пальцы правой руки страшной ДваЧе распрямились, кисть развернулась в расслабленную пятерню, и пятерня эта погрузилась в шевелюру Максима, ласково потрепав.

— Много будешь знать, Макс, — скоро состаришься. Вот примерно как я. Я тут играю, стараюсь, можно сказать, для единственного слушателя. А единственный слушатель взял и заснул прямо на концерте. Что там тебе снилось, я не знаю. И ты как хочешь, а я всё — в домик и спать.

И фонари светили нормально, и холода не было, и куртку Алиса сунула Максиму со словами: «На, тащи, хоть какая-то от тебя польза будет». На площади, как обычно в это время, сидела Лена, молча кивнувшая им обоим. А горнист всё думал: «А ведь она впервые назвала меня Максом. Не Максимом, племянником, кавалером или горнистом, а Максом. Это должно что-то значить?»