— Шурик, как же так? — Сыроежкин огорчался совершенно искренне. — Столько работы, и всё зря. Ты ведь не мог ошибиться. И я за тобой всё проверял. И схема работает, сигнал — вот он. — Сергей кивнул на колечко, светящееся на экране осциллографа.
— Сергей, я думаю, что просто мы ещё слишком мало знаем о мозге, — Шурику было неудобно перед товарищем, но он старался не показывать виду: сказывался опыт Александра, которому случалось представлять неудачи в экспериментах как запланированные результаты. — И ошибка закралась в самом начале.
В окно открывался вид на заброшенное здание напротив — логово Яны. Она и сейчас где-то там, внутри. Или ещё где-то. Существование Яны напрочь игнорировалось Системой, поэтому уверенно видели её только те, кто знал о её существовании и уже необратимо проснулся, а таких было — только один Семён и вот, где-то в полушаге к этому состоянию, Ульяна. Да ещё Шурик и Мику, ударившие по своим мозгам сначала модулированным ультразвуком, потом — двадцать пятым кадром. Но Мику про Яну ничего не знала и поэтому пока отпадала.
«Я могу с большой вероятностью отключиться в следующем цикле. Я ещё не готов к активации, нужно оценивать объективно. Даже не знаю, должен ли я огорчаться этому, — размышлял Шурик. — Но вот Яну жалко. Надо попросить Семёна, чтобы приглядывал за ребёнком, пока меня не будет. Правда, он и так приглядывает».
Сыроежкин поднял взгляд от принципиальной схемы установки на напарника. Что-то с напарником было не так ещё со вчерашнего дня. Вот и сейчас Шурик стоял, замерев, уткнувшись лбом в засиженное мухами стекло, и только лёгкое шевеление при каждом вдохе выдавало в нём живого человека. «Переживает, — подумал Сергей, — неудачу переживает. Мне простительно ошибаться — я всего лишь школьник, и дальше городского КЮТа меня не знают, а вот Шурику тяжело. Он парень неплохой и большую часть работы на себя брал, но, наверное, привык только к победам».
— Саша, да чёрт с ним, с этим прибором. — Электроник подошёл и встал рядом. — Зато мы теперь знаем, что вот эта схема не работает и нужно делать другую! Давай подумаем, чем мы можем ещё заняться до конца смены. Может, робота доделаем? Или просто отдохнём? Или… Тебе же поступать в этом году. Может, будешь готовиться? У Жени есть кое-какие учебники, как раз на этот случай. Но тебе, наверное, они и не нужны.
«Добрая и наивная душа. Никогда не высовывавшаяся за пределы „Совёнка“ и Сети, потому добрая и наивная. Но он ещё что-то говорит».
— …Я со вчерашнего вечера вижу, что с тобой что-то не так, Саша, и дело не в нашей установке. Я могу чем-то помочь?
«Конечно, добрый волшебник дядя Сергей. Всего лишь верни назад старого Шурика. Или верни Александра и сделай так, чтобы однажды в автобусе рядом с ним проснулась Яна-человек. Это, правда, убьёт Яну-робота и нынешнего Шурика, но кому они нужны, кроме друг друга? Они — так, побочный результат сбоев в экспериментах. Но то, что дело не в нашей установке, — ты ошибаешься, дело именно в ней».
— Спасибо, Сергей. Дело именно в установке, что бы ты ни думал. Я справлюсь, не переживай. Так что давай в самом деле отдыхать. До конца цикла чуть больше недели, а что там дальше будет — никто не знает. Давай разберём этот агрегат и объявим всем, что факир был пьян и фокус не удался.
— Хорошо, Шурик. Вот только Лена огорчится — я пообещал ей, а тут такое… И знаешь, если тебе сегодня вечером нечем будет заняться, приходи в библиотеку. Женя на чай приглашала.
«Я сказал „цикла“, но Сергей, кажется, ничего не понял. А Александр бы сейчас проворчал: „С кем я связался?! С миксами!“ Или так: „Дожили! Два влюблённых микса!“» В голове у Шурика опять кто-то поворочался, но опять промолчал.
— Спасибо, но вам будет комфортнее без меня. Мне кажется.
Лена наблюдала за Максимом. «Действительно, как дружелюбный щен, тычется носом всем под колени и приглашает поиграть. А вот сейчас взял лодку, приплыл следом за мной на остров, перешёл на другую сторону, встал так, чтобы ветер был в лицо, и, чуть задрав голову, замер. Наверное, и глаза закрыл».
— Чем пахнет ветер, Максим?
Максим вздрогнул и быстро обернулся.
— Лена. Я не… То есть лодку я видел, но думал, что ты где-то на другом конце острова. Иначе не стал бы тебе мешать, — Максим смутился. Вот только что ещё по инерции смотрел куда-то сквозь Лену за горизонт и улыбался чему-то своему, а сейчас говорит, опустив глаза и чуть-чуть покраснев.
— Понимаешь, Лена, я сейчас вышел из столовой, встал на крыльце и вдруг понял, насколько он маленький — наш лагерь. А я даже на территории ещё побывал не везде. — Максим ещё помялся и выдохнул: — Простором ветер пахнет.
Лена подняла взгляд на Максима, опустила, показав глазами на место на траве рядом с собой, по другую сторону от берёзы и бумажного кулька с земляникой, приглашая Максима сесть.
— Хочешь? Она вкусная. — Дождалась, пока Максим сядет, и продолжила: — Ну, неделю ещё поживёшь тут…
«Семён будет доволен, — подумала Лена, — Максиму ещё расти и расти, но, кажется, ему есть куда расти; кажется, когда проснётся, он в лагере на одном месте сидеть не будет».
— …А потом закончится смена, и делай что хочешь.
— Да какое там «что хочешь»… Школа, родители, и всё решают за тебя. И в лагерь я ехать не хотел. Сейчас не жалею о том, что поехал, но не хотел же.
— Ну вот, ты же сам в горнисты вызвался — никто тебя не просил, никто тебя не назначал.
— Да. Вдруг захотелось сделать что-то, что-то своё, чего до меня не было. Вот я и соврал, что умею на горне играть. Думал, что Мику покажет. А Мику только теорию знает, а у самой не получается. А оказалось, что не соврал. Оказалось, что это легко, когда поймёшь как. Завтра пойду к вожатой и к Мику, извинюсь за обман.
Лёгкий ветерок шевелил волосы, слышно было, как шлёпают волны о берег. Лена наблюдала за охотящейся скопой: как скопа парит над водой на уровне вершин сосен, как она, увидев рыбу, пикирует и входит в воду, выставив перед собой ноги, как появляется на поверхности и, сделав сильный взмах, тяжело отрывается от воды с рыбой в когтях и несёт рыбу куда-то на остров Длинный.
«Не работает машина у кибернетиков. Или врут, что не работает. Шурик как-то глаза отводил. Ну и пусть. Зачем мне эта машина? Зачем мне знать, кем я была? Семён и Алиса правильно говорят: я — это я, такая, какая есть. И всё, что было вложено в меня, — это как удобрение, не больше. А я выросла собой. А совсем скоро приедет мой Семён. Вдруг он наконец проснётся?» Лена мечтательно улыбнулась, потом спрятала улыбку и оглянулась на Максима.
Горнист привалился плечом к дереву и, кажется, задремал. Лена осторожно встала, подняла с земли альбом, отошла подальше и, присев на прибитый к берегу и облизанный волнами ствол, начала делать зарисовки спящего Максима. Голова, фигура, улыбка. Подумала: «А ведь Семён его вместо себя оставить хочет. Сам ещё не знает об этом, но уже хочет. Подтянет его, оставит вместо себя, а сам уйдёт. Даже неважно, физруком будет Максим или кем-то ещё — просто кем-то, на кого можно оставить лагерь, потому что вожатая не всесильна. А сам уйдёт и Ульяну с собой уведёт. Жалко, очень жалко. Но Алисе будет к кому возвращаться. А позже и Максим уйдёт. И Алиска уйдёт рано или поздно — вон вместе с Максимом и уйдёт. И я уйду, когда мой Семён готов будет, — это ещё не скоро, но я подожду. Потому что нельзя вечно жить в детском манеже. Будем заглядывать иногда, невидимые пионерами. Да если между сменами попадём, будем с Ольгой общаться. Ну и между собой нельзя связь терять. А кто-то и останется: доктором, поваром, водителем, да хоть и физруком. А вот куда уйдём, я не знаю. В Шлюз? В пустые узлы? В материнские миры? Ульяна говорила, что выход туда через теплообменник скоро закроется, но ведь есть же ещё точки перехода в пещерах. Что-то я запомнила из прошлого цикла, из того, что не хотела запоминать, — никуда не денешься».
Воздух задрожал, и прямо перед Леной материализовалась Ульяна-маленькая.
— Привет! — увидела спящего Максима и продолжила вполголоса: — Выбрали? И он согласился? А наш ещё телёнок-телёнком, хотя в спектакле сыграл неплохо.
— Это потому, что у вас в отряде для него места нет, — серьёзно ответила Лена. — Переходи в физруки — появится.
— Не, я ещё не нагулялась, — Ульянка улыбнулась так, что захотелось улыбнуться ей в ответ. — Вот, держи, принесла.
Лена взяла протянутые ей листки с текстом, листки с её собственными рисунками и с какими-то пометками на обратной стороне. Просмотрела, кивнула. Достала из альбома такие же листки, вручила Ульянке.
— Спасибо, ты прямо как почтальон. Ну что, поплыли в лагерь?
— Поплыли. Точка перехода у музыкального кружка. Вот только к сестрёнке забегу ещё. Этого будить?
— Нет, пусть спит. Лодка у него своя, не потеряется.
Женя сияла. Приветливо улыбалась, не ругалась, даже поскрипывала уютно. Так, как будто знакомая половица в родительском доме, где тебя всегда ждут и куда вернулся через много лет. И при этом порхала по библиотеке, как мотылёк.
— Женя, а правда, что влюблённые глупеют?
— Ты это к чему? — Женя-новая мгновенно превратилась в Женю-прежнюю, но, заметив улыбку Семёна, отыграла назад: — Да, случается. А что, заметно?
«Где та Евгения, которая орала на Серёжу в автобусе в день приезда?» — мысленно спросила у себя Женя и, скосив глаза на Семёна, склонившегося над журнальным столиком и что-то пишущего, подмигнула своему отражению.
— Вы уже думали, что будете делать после лагеря?
Женя открыла рот, чтобы ответить, но их прервали. Скрипнула дверь, и в библиотеку зашла, опасливо косясь на Женю, одна из мелких, прошептала: «Здрасьте», — подбежала, прошлёпав по половицам босыми ногами, к Семёну и что-то спросила у него на ухо. Семён улыбнулся, достал из кармана ключи, отцепил один от связки:
— Справа, на второй или третьей полке. И там на столе журнал лежит — запишите сами, что взяли. А то меня Ульяна съест, а вами закусит.
Мелкая улыбнулась в ответ, часто-часто закивала, качнулась опять к Семёну, будто хотела то ли ещё о чём-то спросить, то ли просто прижаться, но застеснялась и передумала. Опять зыркнула на Женю, сказала так же тихо, как в первый раз: «До свидания» — и убежала. Семён проводил девочку взглядом, кивнул своим мыслям и опять уткнулся в бумагу.
Женя носила книги со стеллажей на выставочный стенд. Завтра по плану «День русской классической литературы», и вот Александр Сергеевич, Фёдор Михайлович, Лев Николаевич и прочие занимали свои места на стенде. Зачем это нужно — непонятно, всё равно придут те же полтора читателя, которые на стенд даже не посмотрят. Но вот должен быть оформлен стенд, значит, его нужно оформить. А послезавтра будет «День Маяковского», значит, русские классики отправятся на свои места, а их место займёт классик советский. Но Маяковского в библиотеке до странности мало, поэтому верхнюю полку на стенде закроет полоса ватмана с текстом: «Партия — рука миллионопалая, сжатая в один громящий кулак!» «Надо же, подобрали текст, — подумала Женя и поморщилась, — идеологически верный». А вот раннего Маяковского Женя любила и на секунду отключилась от окружающего, вспоминая: «Я смазал карту будня…» Поэтому когда Семён отчётливо пробормотал, комментируя что-то в собственных записях: «Ах, закройте, закройте глаза газет!» — Женя вздрогнула: «Надо же, совпадение».
— Напугал.
— Прости. Так что там у вас с «после лагеря»? Решили?
— Конечно. Мы, оказывается, живём в соседних городах — пять часов на поезде. Я приеду к нему в гости на каникулы, а на следующий год Серёжа приедет поступать в наш университет. Он хотел в Бауманку, но передумал и решил в наш университет, на мехмат…
Женя остановилась на полпути между полкой сданной литературы и стеллажами. Блеснула очками, улыбнулась левой стороной лица и продолжила своим обычным скрипучим голосом, но без сварливых интонаций. Как она обычно говорила с людьми, которым доверяла настолько, что разрешала заходить в библиотеку без дела.
— Я не обманываю себя, Семён. И не думаю, что наши отношения продлятся намного дольше, чем эта смена. А до следующего лета они точно не доживут. На свете есть миллион девушек, значительно более похожих на девушку, чем я. Думаешь, я не знаю своего прозвища? Так получилось, что первой девушкой, которую увидел Серёжа, подняв голову от паяльника, оказалась Жужелица. Вот и всё. Он очень порядочный и благородный; он, конечно, будет мучиться. Но лучше мне его отпустить и на всю жизнь превратиться обратно в Жужелицу. — Тут заведующая библиотекой, улыбнувшись нормальной улыбкой, снова превратилась в Женю-влюблённую: — Но в Жужелицу, в которую были влюблены как минимум две недели, а это — огромная разница с прежней.
Семён посмотрел очень серьёзно, чуть пожал плечами и наклонил голову, как бы не со всем соглашаясь.
— Ну кто же тебя в насекомых держит? На общественное мнение тебе плевать, Сыроежкин в тебе дыру вот-вот проглядит, значит, остаёшься только ты сама. — И подвёл итог беседе: — Я всегда считал, что это дело двоих. И ответственность, и право двоих — решать, сколько им быть вместе. Даже если один из них внезапно убегает, решение об этом всегда принимают вдвоём — может, не замечают этого, но вдвоём.
И замолчал. А через три минуты, перечитав ещё раз написанное, сложил листки бумаги пополам, спросил у Жени, есть ли у той в хозяйстве конверты, получил конверт из обёрточной бумаги, спрятал в него написанное, собрался заклеить, но передумал. И, написав что-то на конверте, но явно не адрес, сунул его в карман, попрощался и вышел со словами:
— Пойду спасать спорткомплекс от малолетних варваров. Улька добрая, она мелких не тронет, она меня схарчит.
Женя ещё пару минут думала: «Интересно, что такого физрук писал?» Но вспомнила, что в пять часов придёт Серёжа, а у неё ещё чайник не поставлен, и отбросила этот вопрос как несущественный.
Вот уже давно, наверное, половину всей моей активной фазы, а с того самого эпического побега на лодке — это точно, меня не оставляет ощущение взгляда в спину. Нет, не в спину, а через плечо. Кто-то наблюдает за мной, за моими поступками. Наблюдает, стараясь не выдавать себя. Только иногда я улавливаю тени его мыслей и эмоций. Не сами мысли и эмоции, а их тени. Вот они были, а вот их уже нет.
Раньше я думал, что так проявляет себя личность-коллега Пионера, подсаженная мне из одного из материнских миров. Тем более что после отправки Пионера через теплообменник этот наблюдатель очень долго себя не проявлял никак. И вот пару циклов назад, во время нашего визита к Виоле, он опять появился. Так вот, судя по симпатии, то есть по тени симпатии, которую я иногда улавливаю от наблюдателя, это явно не подсаженная из мира Пионера личность. Не сознание-наездник, как его назвали в начале всей этой истории. В конце прошлого цикла Алиса рассказала про разум, возникший и погибший в Системе, но, опять же, нет. Ощущение, что за мной наблюдает именно человек. Просто кто-то следит за тем, что я делаю, и иногда одобрительно кивает, или хвалит вслух, или хлопает в ладоши. И вот я не слышу самого хлопка, но чувствую лёгкий ветерок от движущихся ладоней. Примерно так выглядит тень эмоции, если попытаться привести какие-то понятные аналогии.
Этот наблюдатель сопровождал меня после побега на лодке первый цикл, что я был со Славяной. Сопровождал в цикле Микуси, сопровождал первые два цикла здесь, в этом узле. Сопровождает в этом цикле и сопровождал в предыдущем. Никак не вмешивается, исчезает в интимные моменты, за что ему отдельное спасибо. Но иногда я думаю: «А как бы я поступил, если бы наблюдателя не было?» А ещё хоть мне почему-то приятна тень его молчаливого одобрения, но мысль о том, что мы здесь всего лишь компьютерная симуляция, меня тревожит. А иначе зачем за нами наблюдать? Ну, может, не компьютерная, может, просто лаборатория или зоопарк.
Ведь компьютер можно выключить в любой момент — сохранить в памяти результаты, если нужны, и выключить. Или сбросить всё и запустить симуляцию заново. А зоопарк можно закрыть, питомцев пристроить в другие зоопарки, а кого не удалось — усыпить, гуманно и безболезненно.
Возможно, что у меня с головой не всё в порядке, но недавно Ульяна пожаловалась мне, что стесняется. Что за ней иногда кто-то наблюдает, а она стесняется этого. А на мой вопрос, когда это началось, надолго задумалась и сказала, что, пожалуй, с нашего знакомства. Потом наблюдатель исчез, а в прошлом цикле опять появился. Так что с некоторых пор в нашем лагере стало уже два параноика: я и Рыжик. К сожалению, посоветоваться уже не с кем — ни Глафиры Денисовны, ни Виолы, ни Толяныча. Вчера задал Лене вопрос, нет ли у той ощущения, что за ней наблюдают. Потому что если что-то нужно почувствовать, то лучше Лены с этим никто не справится. Но Лена была не в настроении и отреагировала в своей обычной в таких случаях манере — подняла глаза и ответила вопросом на вопрос: «А оно должно быть? Ощущение?» Вот только невербальные сигналы сказали, что да, есть такое ощущение. Читаем мы с Леной друг друга. Очень неудобно иногда от этого: ни соврать, ни уклониться от ответа. Так что комиссией из трёх голосов единогласно была принята гипотеза, что мы все находимся под колпаком у Мюллера. Мыши в лабиринте.
Не знаю, кажется важным всё это записать. После ужина отнесу в пещеру и спрячу. Там же, где лежит моя записка-маячок. Кажется, если что и уцелеет здесь, когда экспериментаторы соберутся перезагрузить здешний мир, то это только пещера. Ни разу со времён своего первого цикла здесь не был в пещере, и вот понадобилось. А ещё надо будет поговорить об этом с девочками — мы всё-таки собираемся вместе впервые за цикл: Алиса, Лена, Ульяна, теперь с нами ещё и Мику. Приглашать ли Шурика — вот вопрос.
Надпись на конверте: «Ульяна, если конверт не вскрыт, вскрой и прочти обязательно. С.»
— Привет, Мику.
— Здравствуй, Серёжа. Ты из клуба?
Мику вынырнула с боковой аллеи, от музыкального кружка, и сейчас шла вместе с Электроником в сторону площади.
— …Как там машина ваша?
Электроник грустно вздохнул.
— Никак, Мику. Что-то записали, а расшифровать не смогли. Шурик так расстроился, что взял и стёр всю программу дешифровки. И машину мы размонтировали.
— Серёжа, а может, и правильно, что размонтировали? Представь, вдруг мы бы узнали о себе что-то такое, что… ну, лишило бы нас радости.
Мику и Электроник за разговором дошли до площади и стояли недалеко от начала аллеи, ведущей к библиотеке. Электроник задумался. Отметил про себя: «Что за место такое? Вчера я здесь с Сашей о нас с Женей беседовал, сегодня с Мику о… Вообще непонятно о чём».
Так же, как и вчера, отбрасывал тень памятник, так же сидела Лена на лавочке с большим блокнотом или, может, с небольшим альбомом на коленях, так же бегали малыши. Маршировал вдоль дальнего края площади, где-то напротив лодочной станции, средний отряд, играя в свою всегдашнюю игру с Ольгой Дмитриевной. Стоило той отвлечься, как Витька вместо уставной отрядной речёвки-кричалки выдавал: «Пионерский наш отряд! Выходи топить котят!» — а отряд хором отвечал: «Раз, два! Левой, правой! Мы идём топить котят!» Понятно, что никаких котят никто топить и не собирался: если бы в лагере оказался хоть один котёнок, его бы скорее зацеловали, загладили, закормили и затискали. А за намёк на «утопить» намекнувший сам оказался бы на дне. Но подразнить вожатую, заставившую отряд маршировать вместо пляжа, — это святое. А всего-то не спали в тихий час. Ольга Дмитриевна рычала, грозила сгноить в нарядах по столовой и раздавала эти наряды направо и налево, но опять и опять вместо «Кто шагает дружно в ряд?» звучали «котята». И только Лена, делавшая зарисовки, иногда замечала улыбку в глазах вожатой.
— Не понимаю, Мику. Как всплывшее воспоминание, даже старательно забытое перед этим, может лишить нас радости? Если это какое-то событие, то оно уже в прошлом, а мы-то живём сейчас. Если это какой-то наш проступок, то, я не знаю, надо попросить прощения за него и заслужить, чтобы тебя простили.
— А если ничего не исправить уже?
— А тогда остаётся только двигаться дальше, а не стонать и ныть. Ты узнала о себе что-то новое — значит, пользуйся этим. Я бы так поступал. Принять, понять и обдумать. Если это что-то хорошее, то повторить, если плохое — больше так не делать. Да что говорить: установку разобрали, программу стёрли — теперь никто ничего ненужного не вспомнит. Побегу я по делам. До вечера.
— До вечера, Серёженька, — Мику впервые улыбнулась за всю беседу. — Жене привет передавай.
Электроник убежал — его ждала Женя и уже закипающий чайник. «В этом лагере что-то можно долго хранить в секрете?» — пришла ему в голову запоздалая мысль, но он отмахнулся от неё как от несущественной.
Семён и Ульяна, как и позавчера, сидели на крыльце спорткомплекса, смотрели на звёзды, на блестевшую за аллеей и пляжем реку, на тёмную массу острова Длинный, закрывающую горизонт. Было тихо, до отбоя оставалось ещё около часа, но пляж уже опустел. Прохладный ветерок с реки забирался Ульяне под футболку, и девушка зябко вжималась в тёплый Семёнов бок.
— Может, внутрь зайдёшь?
Но у Ульяны была другая идея.
— Не, Сём, я сейчас ветровку накину, и мы пойдём погуляем.
Они легко сбежали с крыльца, пересекли аллею и, чуть зарываясь в песок ногами, дошли до уреза воды. Ульяна присела на корточки и что-то написала на мокром песке подобранной щепкой. Глянула на Семёна, смотрящего в небо, лукаво улыбнулась и стёрла надпись. Только одна буква «У» и осталась видна.
Не сговариваясь, физруки повернули вдоль берега по заросшему берёзами и кустарником участку между пляжем и пристанью, вдоль невысокого, по колено, обрывчика. Заглянули на пристань. Так и ушли бы, но Ульяна услышала чьи-то всхлипывания.
— Сёмк, погоди, кажется, плачет кто-то.
«Мику?» — первое, что подумалось Семёну. Но это оказалась Катя. Она сидела на палубе дебаркадера, спрятавшись за надстройку, и всхлипывала, прижавшись лбом к стойке ограждения и свесив ноги в воду.
— Подожди, Сём, я сама, — к облегчению мужа сказала Ульяна и, стараясь, не шуметь, ушла. «Это хорошо, что сама, потому что я не силён в любовной тригонометрии».
Ульяны не было довольно долго, Семён прошёл по мосткам и спрыгнул в ближайшую лодку. Развалился там, вытянув ноги на кормовой банке, и прикрыл глаза. Спать не хотелось, хотелось слушать вечернюю тишину: плеск воды о дебаркадер, поскрипывание мостков, перестук бортов лодок, тихие девичьи голоса, шелест листвы близких берёз.
Голоса смолкли, и послышалось шлёпанье двух пар босых ног, сперва по палубе дебаркадера, потом по мосткам.
— Вот, Катя с нами погуляет, Сём.
Катя пряталась за Ульяну, стесняясь.
— Почему нет? Пойдём, Кать. Ты до домика с нами?
— Нет, я тоже по лагерю. Ольга Дмитриевна ругается, когда мы поздно гуляем, а сейчас с вами можно.
Семён выбрался из лодки, поддержал девушек, пока они обувались, и необычная компания продолжила обход лагеря: Ульяна посередине, Семён справа, и слева, чуть в стороне, Катя. Дорога шла вдоль берега, справа за деревьями показался домик Алисы. Можно было разглядеть хозяйку, сидящую на крыльце и что-то пишущую в тетрадь.
— Последнюю ночь у себя ночует. Сём, я забегу ещё к ней после прогулки.
Семён только молча кивнул, думая: «Интересно, когда-нибудь Алиса решится показать содержимое своей тетрадки?»
— Почему последнюю? — вмешалась Катя.
— Кать, завтра опоздавший пионер приезжает. Его надо где-то разместить, и Максим с сегодняшнего дня официально в старшем отряде — его тоже переселять из старого домика нужно. А вожатая и Алиса живут по одной в домике. Вот скорее всего, Максима и новенького в Алисином домике поселят, а Алиса будет жить с вожатой.
Катя при упоминании о Максиме каждый раз вздрагивала, но терпела. «Ничего, через восемь дней всё забудешь, — подумал Семён, — а там Максим окончательно пропишется в старшем отряде и для тебя считай что просто исчезнет».
В самом узком месте лесного перешейка они вышли по тропке на поперечную аллею, ведущую к клубам.
— Здесь, оказывается, столько тропинок. Я и не знала, — Катя начала потихоньку оживать.
— Узнаешь ещё, какие твои годы, — проворчал Семён. Впрочем, проворчал достаточно добродушно, чтобы не отпугнуть Катю.
«Интересно, какая она будет, когда попадёт в старший отряд? Макс начал меняться буквально на глазах и из клоуна и шалопая превращаться в Славю мужского пола. Что-то там переключает Система в их поведении. Гадко это, но чтобы проснуться, им, наверное, придётся пройти и через это». Ульяна и Катя говорили о чём-то, а Семён всё думал. Как раз то обстоятельство, за которое Ульяна и обзывала его тормозом.
— Знаете, я, наверное, не пойду дальше с вами. Спасибо за компанию. Правда, спасибо. И можно я, — Катя, смутившись, сделала паузу, — можно я буду к вам в гости заходить?
И, дождавшись кивка от Семёна и «Конечно можно, Катя» — от Ульяны, забежала на крыльцо своего домика. Помахала рукой с крыльца и скрылась за дверью.
— Сёмк, ей всего-то и нужно было, чтобы кто-то с ней поговорил и её выслушал. А у них в отряде некому, раз уж она там… — Ульяна замешкалась, подбирая определение.
«Альфа-самка», — мысленно продолжил реплику Семён.
Они стояли на перекрёстке у клубов и смотрели, как от ворот идёт Шурик, держа Яну за руку. Яна заметила Персуновых, что-то сказала Шурику и помахала им рукой. Шурик солидно кивнул Семёну и Ульяне, достал из кармана ключи от кружка и спросил:
— Зайдёте?
— Нет, мы ещё погуляем, — ответил Семён. — Спокойной ночи.
— Я не знаю, что там вспомнил Шурик, но он нашёл для себя якорь, — сказал Семён, глядя на дверь клубов, закрывшуюся за Шуриком и Яной.
— Сёмк, как думаешь, он окончательно проснулся? Или только на этот цикл?
— Не знаю, Рыжик. Но теперь ему деваться некуда. Сейчас он проснулся или проснётся через сто циклов — какая разница. Куда дальше идём? На площадь или к Мику?