Суббота, 09–00. Елена Тихонова. Домик стрелочника

«Леночка, пора вставать. А то Ольга Дмитриевна ругаться будет». Может, и будет, я не знаю. Только сегодня мне никто этих слов не говорил, поэтому пришлось вставать самой. Алиса на своей половине дивана спит и не думает просыпаться. Ну ещё бы. Легли в час ночи, а она ещё потом вставала и где-то пропадала неизвестно сколько. Сквозь сон я слышала, как она вернулась, а в котором часу — не знаю.

Осторожно перелезла через спящую Алису, подошла к окну, посмотрела в окно на наши вещи, сохнущие на верёвке. Это же надо выйти за ними на улицу, а у меня из одежды только кеды. Мама! Развешивать вещи ночью на верёвке было не стыдно, а весело. А сейчас, когда нужно всё это с верёвки снять, а на улице уже давно день… Ну и что, что никого вокруг нет. А вдруг поезд мимо поедет. А в нём машинист… Мама-мама! Потом вспомнила про плащ, висящий в прихожей. А он такой пыльный, и надевать его на себя чистую — бр-р-р. Потом мысленно хлопнула себя по лбу: «Шарик, ты балбес!», надела свою собственную куртку и отправилась снимать бельё с верёвки.

На утренние заботы у меня ушло чуть меньше часа, который Алиса благополучно проспала. А я успела разжечь плиту, согреть воды для умывания, умыться и провести ревизию в кухонном шкафчике. Из остатков продуктов, что там нашлись, пригодными к употреблению оказались хранившиеся в стеклянных банках, рис, соль и сахар и ещё чай в своей жестянке. Значит, будем завтракать рисом с остатками колбасы — это лучше, чем жевать её просто так. Когда я дополнительно подкидываю дрова в печку, в спальне начинает возиться Алиса. Выглядывает из-за печки.

— Доброе утро. Ой! — И, смутившись, прячется обратно.

— Доброе утро, Алиса. На кровати все вещи.

— Да, я уже вижу. Спасибо, Ленка.

Натянув футболку, Алиса убегает на двор по своим делам, а я только успеваю ей крикнуть, что тёплая вода в кастрюле около умывальника.

Варю рис, режу остатки колбасы на кубики, режу на четыре куска остатки хлеба, кипячу чай. Должно получиться съедобно. Ещё бы лук поджарить, тогда будет даже и вкусно, но и лука нет, и жарить его не на чем. Пока вожусь с завтраком, слышу, как умывается вернувшаяся со двора Алиса. Потом она зачем-то трогает плащ. Раскрывается дверь, и появляется Двачевская. Красоты неописуемой.

— Это я, почтальон Печкин, принёс заметку про вашего мальчика! — Надо же, как «Простоквашино» сегодня популярно.

— Не нужна нам заметка про мальчика. Потерялся наш мальчик неизвестно где… Алиса, в баню воду сама сейчас таскать будешь. После этого чумазого плаща.

Но всё обходится малой кровью: пыльные разводы с лица Алисы благополучно смываются, а футболка выхлопывается на крыльце. Но плащ оказывается просто гигантский. Продолжая тему «Простоквашино», можно сказать, что таких, как мы, в него троих упаковать можно. Алисе он бил по пяткам, а у меня просто волочился бы по полу, как мантия.

Раскладываю рис по тарелкам, добавляю туда же колбасные кубики. Алиса смотрит на это дело, говорит: «Я сейчас!» — и убегает на огород, возвращаясь с пучком укропа. Ну, уже лучше, уже не так пресно. Мелко режу укроп, и мы посыпаем им тарелки. После того как заснули, не поужинав, кажется, что получилось не так и плохо.

После завтрака Алиса сама, без моих намёков, занимается наведением порядка на кухне, а у меня появляется время, которое я трачу на библиотеку. Я ещё вчера заметила, что одна полка в шифоньере занята пластинками и книгами. Пластинки меня особо не интересуют, оставлю их Алисе, а вот книги: Лем и Стругацкие, Николай Гумилёв и Омар Хайям, «История Древнего Востока» и альбом по архитектуре, тут же «Справочник по малотоннажному судостроению» и учебник психологии — совершенно случайный набор. Проверяю, как научил Семён, выходные данные. Везде даты проставлены — значит, книги подлинные. Не удерживаюсь и погружаюсь в Хайяма, эту книгу я украду отсюда, и стыдно мне не будет.

Алиса, закончив возиться с посудой, заглядывает в спальню, видит, чем я занимаюсь…

— Я, между прочим, тоже так могу!

…И лезет в тумбочку. Я откладываю в сторону Хайяма, его я ещё успею прочитать, и открываю Гумилёва. В домике тишина, только слышно, как капает вода в умывальнике. Алиса возится в тумбочке, потом что-то находит в ней и затихает. Я стою, уткнувшись в шифоньер, погружённая в чтение стихов, Алиса сидит на кровати и тоже что-то листает. Я наслаждаюсь…

Неожиданно слышу, как Алиса всхлипывает за моей спиной. Оборачиваюсь.

— Что-то случилось?

— Вот, посмотри сама. — И протягивает мне канцелярскую папку с тесёмками. А у самой слезинка катится по щеке.

Что-то серьёзное. Откладываю поэзию Серебряного века в сторону, беру папку из рук Алисы и присаживаюсь рядом с ней на панцирную сетку. Алиса ещё раз всхлипывает, встаёт и уходит на кухню и там остаётся, стоя у окна и уткнувшись лбом в стекло.

Развязываю тесёмки, открываю папку, и мне на колени выпадает фотография. Чёрно-белая, плохо промытая при проявке и потому мутная фотография, но всё равно…

На крыльце домика на табуретке сидит Семён — наш Семён. Во всяком случае, из тех двух Семёнов, что я знаю, — физрука и Второго, — я уверена, что это именно наш физрук. Не нынешний, двадцатипятилетний, а такой, семнадцати лет от роду, каким он появился в нашем лагере. На нём пионерские шорты и накинутая на плечи клетчатая рубашка — та, что мы нашли в здешнем гардеробе. Лицо у него, как обычно, непроницаемо, если не уметь его читать. А если уметь, то на лице у Семёна написано абсолютное, ничем не замутнённое счастье. А за спиной у Семёна стоит и обнимает его сзади за плечи, положив подбородок ему на затылок, Ульяна. Вот Ульяна как раз нынешняя, девятнадцати лет. Ульяна дурашливо показывает язык в камеру, и никаких особых навыков чтения лиц не надо, чтобы понять, что она тоже светится от счастья. Это всё видно даже на такой мутной фотографии, и видно ещё, какие эти двое невозможно красивые. Откладываю фотографию в сторону — я ещё полюбуюсь на этих двоих — и смотрю дальше, что там в папке. Какие-то приказы, отчёты, служебные записки, протоколы испытаний и результаты замеров — я ничего в этом не понимаю, просто смотрю несколько заголовков. А поверх деловых бумаг лежат три записки: одна карандашом и две шариковой ручкой.

Что же ты, Рыжик, творишь? Почему ни с кем не советовалась? Знаешь, что здесь, на периферии, из тебя получатся только девочки-октябряточки, которым расти ещё и расти? Но что сделала, то сделала, я подожду.

Мы могли хотя бы в одном лагере с тобой оказаться, а сейчас как нам найти друг друга? Я просто не успею дотянуть до твоего проявления, я же сам через пару циклов отключусь. В общем, так: если прочитаешь это, ищи меня в лагере у Виолы и Толяныча, а там ориентируйся сама. И когда найдёшь, попробуй сказать мне: «Ты здесь не просто так!» — может быть, это и сработает. Говорят, есть такая вещь, как самовнушение. Вот я и попробую самовнушиться. Я не знаю, как это делать, но я попробую как могу.

А если я проснусь первым, значит, мне останется только найти именно тебя (всего ничего, конечно, найду) и терпеливо ждать и надеяться.

Собрал в эту папку всё, что касалось нас с тобой хоть чуть-чуть. Все отчёты по нашей работе — может быть, это поможет тебе вспомнить, или, может, это мне поможет вспомнить.

Я тебя тоже люблю. С.

* * *

Привет, Сёмка. Жаль, что мы разминулись, но так, наверное, к лучшему. Потому что иначе ты будешь меня отговаривать, будешь ругаться и запрещать, мы поссоримся, а я всё равно сделаю это. Сём, сейчас ты уже, конечно, знаешь, что объявлена эвакуация персонала. Может быть, знаешь, что я не уехала ни в первой очереди, ни во второй — конечно, уже знаешь. Из-за тебя, Сёмк, зануды и тормоза, и не уехала. В общем, я остаюсь. Сразу меня не хватятся, пока не начнут последний персонал вывозить, а там мне уже будет всё равно.

Кое-кто, по слухам, ещё остаётся — например, бабуля, но я не хочу, как они. Я хочу быть с тобой, как ты и только как ты, понимаешь ты это? Делить твою жизнь и судьбу с тобой и делиться своей жизнью и судьбой тоже с тобой! Я знаю, Сём, ты сейчас ругаешься, но и рад этому — я уже слишком хорошо тебя знаю.

Этой ночью будет туман — тот самый, который мне нужен. Домик у тебя экранирован, а сарай — нет. Поэтому студентка третьего курса Ульяна пойдёт вечером в сарай, а оттуда уже не выйдет. А вместо неё через четыре цикла появятся полсотни маленьких Ульянок: все копии, а одна — неинициированный подлинник. Только инициировать его будет некому, оригинала-то не будет. Так что ты просто помни, что я — это я. Оригинал ли, подлинник ли — неважно. Всё равно это я, и я тебя люблю.

Твоя Ульяна.

P. S. Уже темнеет, и туман на краю леса показался, пора идти в сарай, а я сижу и вспоминаю. Как ты демонстративно игнорировал меня, как я обиделась и пожаловалась твоему шефу. Я даже не знала тогда, что он твой оригинал. Как я в чистом поле попала под ливень, а ты заметил меня и прибежал спасать, и как мы укрывались потом от ливня вдвоём под твоим огромным плащом. Как ты, чтобы напугать и оттолкнуть меня, рассказал всё о себе. Хотел оттолкнуть, а не получилось — я не испугалась, а всего лишь подумала, что ты доверяешь мне, и заинтересовалась тобой. Знаешь, Сёмка, доверие и интерес — родители любви. Как я начала присматриваться к тебе. Вспоминаю, как мы наперегонки бежали вверх по лестнице — той, что на обрыве, как я тайком вывозила тебя наружу по пропуску твоего оригинала (Твой шеф лежал в медпункте, и я пошла к Виолетте Церновне и всё ей про нас рассказала, она и отдала мне этот пропуск на три дня. Она очень хороший человек, Сём), как случайно встретили моих родителей. Я знаю, ты киваешь головой, но правда случайно, Сёмка! Это наша и только наша неделя в нашем домике! Да, домик наш, а не твой, после всего я имею на него право. Сейчас я здесь у нас наведу порядок и пойду. Буду сидеть в сарае и вспоминать, пока смогу. Может быть, и этим (зачёркнуто) Ульянке-подлиннику (зачёркнуто) мне (подчёркнуто два раза) потом легче вспомнить всё будет.

Знаешь, Сёмк, если бы ты воевал со всем миром, то я бы стояла у тебя за спиной и подавала патроны. Да, я знаю, что это сказала Ева Браун, но ведь может же и Ева Браун сказать правильные слова.

Не прощаюсь. Вероятность нашей встречи целых 0,3 %, это я тебе как любимая студентка бабули говорю. А это значит, что никуда мы друг от друга не денемся!

Сёмка, Сёмка, Сёмочка…

* * *

Дорогой «потомок». Какого х… ты третируешь несчастную девочку? Я знаю о твоём к нам отношении и претензий к тебе не имею, но она-то тут при чём? Она даже не подозревает о вашем существовании! Ты для неё просто «охамевший малолетка»! А делает она, между прочим, работу именно по твоей (я не виноват, что не могу твоё авторство указать, сам знаешь почему) теме! Как руководитель заявляю: или ты помогаешь ей делать все измерения, пока она здесь на практике, или ты свободен! Сам же ко мне пришёл и ныл, что хочешь осмысленности, так работай! Или выметайся и «существуй и прозябай» (твой термин, между прочим) в качестве контрольного организма!

Выключать тебе сознание я не буду, этого удовольствия и доказательства твоей моральной правоты ты от меня не дождёшься! И не показывайся мне на глаза, пока я не остыну! Со мной же ты работаешь?! Вот и с ней работай!

Тоже всхлипываю. Аккуратно всё убираю в папку, завязываю тесёмки, кладу её на диван и подхожу к Алисе. Она так и стоит, глядя в окно куда-то в направлении лагеря. Обнимаю её, и мы так и стоим некоторое время, грустя каждая о своём. Вспоминаю своего (никому не отдам!) Семёна, вспоминаю записку другого Семёна: «Я подожду» — да, мне тоже остаётся только ждать.

— Знаешь, Ленка, — говорит Алиса, не поворачиваясь ко мне лицом, — я представила себе, как Ульянка сидит в сарае, обняв колени. А холодный туман просачивается в сарай, прилипает к ней. Проникает в её тело и растворяет его. Как у неё постепенно стирается память. А она сидит, зажмурившись, и только повторяет про себя, пока может: «Сёмка, Сёмка, Сёмочка…» Ты знаешь, что единственное, чего боится Ульянка, — это остаться одной в тёмной маленькой комнате. Или в домике. Боится до паники, только никому в этом не сознаётся. Даже нам с Сенькой. А мы стараемся не оставлять её одну и молчим об этом. И ты молчи.

Ничего на это не отвечаю, только чуть сжимаю плечо Алисы.

— Пошли в лагерь?

— Пошли, Ленка. В посёлок Шлюз, я думаю.

— Прибрать надо за собой.

— Да.

Суббота, 13–00. Алиса Двачевская. Лес, недалеко от посёлка

В сторону лагеря действительно идём быстро. Туда мы шли часов шесть, а обратно прошагали каких-то пару часов, и вот уже видны прогалины между деревьями, чувствуется, что скоро лес закончится и куда-то мы выйдем. Куда — вот вопрос. Но чем ближе мы к этому «куда-то», тем чаще Ленка прячется у меня за спиной. И тем больше я успокаиваюсь, кстати. Неважно, куда мы выйдем, главное — к людям. Даже если это не Шлюз, а просто другой лагерь. Хотя вряд ли что другой. Сенька как говорил: «Девочки, есть такой посёлок Шлюз, куда всех пионеров свозят и где они проводят ночь с субботы на воскресенье. Главное отличие — железная дорога и каменные корпуса вместо домиков. Если проснётесь там, не пугайтесь. Можете присесть где-нибудь в сторонке, но утром, главное, автобусы не перепутайте. А то попадёте в чужой лагерь, и ищи вас потом». А сейчас там должны быть исключительно Сенькины двойники. Или, правильнее, наверное, бывшие Сенькины двойники, потому что не похож он сейчас на пионера. И Второй наш тоже там. Кошусь на Ленку: как она отнесётся? А Второго найти нужно, потому что иначе кто нас к правильному автобусу завтра приведёт?

Поправляю на плече сумку. Она стала легче на съеденные нами хлеб и колбасу, но зато потяжелела на одну папку. Как-то даже споров не возникло, что это именно наши Семён и Ульяна и что папку надо отдать хозяевам — пусть они сами с ней разбираются. Тем более что Сенька рассказывал и про Виолу, и про Толика. И сомнений никаких в голове, что Семён с Ульяной скоро найдутся, что это мы потерялись, а они задержались в дороге.

— Ленка. А ведь Сенька с Рыжей так и не узнали друг друга, — говорю, чтобы Ленка отвлеклась от своих мыслей и перестала нервничать.

— Да. Боюсь, Ульянка напридумывает себе и про себя тогда всякого. Когда прочитает всё. Скажет, что это не она. Как там в записке? «Один подлинник и полсотни копий». Вот и скажет, что она копия, а подлинник где-то Семёна ждёт, и лучше нашей Ульяне отойти в сторонку. Ты заметила? Она последнее время часто грустить стала.

— Точно, бывает, находит на неё меланхолия. Я уже хотела Сеньку за это поколотить. Может, сперва Семёну покажем папку?

— Нет, Алиска, ты же знаешь, что он такие вещи прятать не будет.

Опять замолчали, но Ленка, похоже, чуть успокоилась.

Насыпь плавно поворачивает направо и скоро пересечётся с тропой, если она тут есть, ведущей к задним воротам. А ещё впервые за всё время нашего знакомства она назвала меня не Алисой, а Алиской — что-то это значит в её глазах.

По чистой и ровной насыпи, да ещё и в направлении к лагерю, идти легко, и скоро мы уже выходим к тропе. Рельсы ведут на запад, к воротам в бетонном заборе, виднеющимся вдалеке, а тропа идёт вдоль забора, скрываясь в густом кустарнике. Направо? Налево? Ленка опять скуксилась и прячется за мою спину. Значит, здесь командую я.

— Ну что? Как ушли, так и приходим? На тропу?

Возражений нет — значит, на тропу. А если бы и были, то всё равно на тропу. Мне просто не хочется вот так взять и выйти к людям; я, конечно, не Ленка, я и морду кирпичом делать умею, но чем дольше мы будем за забором, тем лучше для нас, мне кажется. Тем более так мы к столовой поближе выйдем. Время обеда, и есть хочется всем, даже двум заблудившимся пионеркам. Тропа здесь, как и дома, тянется вдоль забора, то прижимаясь к нему вплотную, то прячась в полосе кустарника, с тем чтобы у самых ворот отодвинуться подальше к востоку и вывести на засыпанную гравием площадку перед воротами не из кустов, а чуть подальше от забора, из леса.

— Знаешь, Ленка, мне кажется, что чем мы будем наглее, тем меньше к нам будет вопросов. Поэтому идём сразу в столовую, тем более что время обеда. А ты тогда лучше держись у меня за спиной, на вопросы не отвечай и вообще помалкивай.

— Х-хорошо.

Ворота оказались приоткрыты, и нырять под створки не пришлось. А первым человеком, который нам встретился, оказался Второй. Он шёл, глядя сквозь нас полуприкрытыми глазами и держа в каждой руке по ведру с кухонными отбросами. Походка его была какая-то ковыляющая, как будто он не мог распрямить до конца ноги в коленных суставах. Я едва успела отскочить с его пути, подумав, что на обед мы, похоже, опоздали. А потом у меня за спиной судорожно втянула воздух Ленка, увидев наконец Второго. А я, оглянувшись, упёрлась взглядом в Ленкины незрячие глаза, и мне стало не до шуток юмора.