Пятница, 19–00. Алиса Двачевская. Где-то

И всё-таки нам сейчас направо, в ту сторону, где должен оставаться лагерь, или налево, куда ушёл поезд и где на дальнем краю поляны виднеются какие-то сараи?

Поглазев вслед поезду, мы сначала вернулись к месту нашего отдыха, собрали вещи, а сейчас опять стоим на рельсах и крутим головами. Направо? Налево? Открываю рот, чтобы предложить идти направо, к лагерю, или что здесь находится на его месте, но Ленка меня опережает.

— Алиса. Скоро стемнеет.

— Я не боюсь. И по рельсам-то мы не заблудимся.

— Я тоже не боюсь. Но фонарика нет, и можно сломать ногу. — Ленка поднимает на меня глаза. — Здесь даже днём можно сломать ногу.

Да, здесь даже днём можно легко сломать ногу. Я согласна. Сенька говорил, что мы очень быстро восстанавливаемся и перелом срастается часа за полтора. Даже после моей стрелы Сенька… Чёрт, не надо об этом. «Сенька, я знаю, что ты меня давно простил, но всё равно…» — мысленно обращаюсь к нему. И ещё я не хочу на себе проверять скорость заживления ран и сращивания костей. Я смотрю налево, в сторону сараев.

— Ленка. У нас полпачки печенья, четыре куска хлеба, фляжка воды и половина кружка колбасы. Мы проживём без ужина, чтобы съесть это на завтрак? — И сама же и отвечаю: — Надеюсь, что проживём.

Эти пятьсот метров мы преодолеваем часа два, из них час уходит на последние пятьдесят. Очень обидно, глядя под ноги, видеть, как следующая шпала сменяет при каждом шаге предыдущую, а потом поднять голову и обнаружить, что ты нисколько не приблизилась к домику. Ну, почти не приблизилась. А ещё обиднее смотреть, как всякие мелкие птички летают над тобой туда-сюда, и их ничто не задерживает. Но всё когда-нибудь заканчивается, и мы устало перешагиваем через поваленную ограду. Не знаю, кто здесь жил. Может быть, стрелочник. За серым от времени дощатым сараем оказывается спрятан маленький домик из силикатного кирпича.

— Алиса. — Ленка смотрит на меня и, кажется, смотрит виновато. — Я подумала сейчас. Что обратно в лагерь мы бы могли дойти быстрее, чем шли сюда.

А Ленка права. Хочется съязвить, но это позже. Сейчас, когда мы неизвестно где, не стоит ругаться.

— Ленка, ещё неизвестно, может, ты и правильно нас сюда привела. Ещё неизвестно, что там на месте нашего лагеря. — И мысленно добавляю: «Но напомни мне, пожалуйста, что я собираюсь поругаться с тобой, когда мы вернёмся».

Пятница, 23–30. Елена Тихонова. Домик стрелочника

Когда пришли к домику, уже темнело. Странно думать, что когда-то здесь, в этом месте, жили люди, но домик — вот он. Домик из белого кирпича под шиферной крышей, заброшенный огород, колодец, закрытый крышкой, дощатый туалет, сарай и баня, которую мы издалека приняли за второй сарай… Сразу за огородом проходит насыпь с рельсами и единственной ручной стрелкой.

Сначала я предложила переночевать в сарае, но Алиса возмущённо фыркнула, подёргала дверь домика, потом внимательно осмотрела крыльцо и дверь и достала откуда-то сверху, из-за наличника, ключ. Замок с трудом, но поддался, и мы оказались внутри.

— Добро пожаловать, дорогая подруга Алиса!

— Ну и ты тоже… заходи. — Иногда мы с Алисой случайно ухитряемся быть на одной волне.

Домик встретил нас густыми сумерками, поэтому первое, что сделала Алиса, — это щёлкнула выключателем. Потом щёлкнула им ещё несколько раз, но лампочка от этого не загорелась.

— Ну кто бы сомневался! Для начала предлагаю поискать свечи.

— Алис. А удобно? Без спросу в чужом доме?

— Ленка, ты же следопыт! Ну-ка, скажи, когда здесь последний раз были хозяева?

Вот такое у нас сложилось разделение ролей: в лесу лидирую я, а там, где живут или жили люди, — Алиса. Ну и пусть так и будет. Наш дуэт — он всё равно временный. Слишком уж мы разные.

Домик совсем маленький.

Крошечные сени (или это лучше назвать прихожей?), где рядом с входной дверью висит на стене умывальник, а на умывальнике пристроен окаменевший кусок мыла. Напротив умывальника на гвозде висят брезентовый плащ и железнодорожная фуражка поверх плаща, а на полу под плащом стоят резиновые сапоги. Здесь свечей нет. Открываем вторую дверь и заходим в сам домик.

Единственная комната, разделённая пополам кирпичной печью. В кухонной половине, куда ведёт дверь из прихожей, — стол, две табуретки, шкафчик в углу, старинный холодильник (шнур с вилкой на конце обмотан вокруг ручки) и несколько поленьев около печки. В жилой части комнаты — кровать без матраца и диван, шифоньер, стол и тумбочка с радиолой.

— Ленка, не стой, ищи свечки. А то скоро совсем темно будет, а у меня только зажигалка.

Алиса проходит в спальню и начинает шарить по шифоньеру, а я начинаю искать на кухне. На этот раз нам везёт: мне попадаются в ящике стола два небольших огарка, а Алиса достаёт из шифоньера нераспечатанную коробку со свечами. Вовремя, в домике уже совсем темно.

Зажигаем один огарок и при его свете находим в шкафчике подходящее блюдце, на котором этот огарок и устанавливаем.

— Ну вот, а ты хотела в пыльном сарае ночевать!

Алиса победоносно смотрит на меня, потом внезапно морщит нос и чихает, смазывая эффект. Мне весело, и я смеюсь. Алиса ещё пытается злиться, но не выдерживает и начинает смеяться вместе со мной.

— Может, осмотримся снаружи? Пока не стемнело?

Алиса, продолжая улыбаться, кивает. Я задуваю свечку, и мы отправляемся на экскурсию.

Солнце уже наполовину спряталось за лесом и скоро спрячется совсем. Поэтому осмотреться особо не получается — темно. Я в первую очередь бросаюсь к колодцу, с трудом откидываю тяжёлую крышку и заглядываю внутрь. Из колодца тянет холодом и сыростью и виднеется отражение неба. Трос намотан на ворот, перевёрнутое ведро находится тут же около колодца.

В-ж-ж-ж… Смотрю, как сматывается трос с ворота. Плюх! Заглядываю в колодец, но уже слишком темно и ничего не видно. Начинаю крутить ворот. Тяжело, я всё-таки девочка. Но кручу рукоятку, натирая ладони и слушая, как скрипит ось. Вышла из бани Алиса, подбежала ко мне, встала с другой стороны, тоже взялась за ручку и начала помогать.

— Это ты правильно про колодец подумала, — говорит Алиса. Оглядывается на баню, смотрит на меня и жалобно продолжает: — Очень хочется помыться. Без ужина я потерплю, а помыться хочется.

Я хочу ответить вслух, но мы уже подняли ведро, поэтому только киваю: Алиса права. Ставим ведро на землю, и первое, что делаем, — это пробуем воду на вкус, зачерпывая её в пригоршни. Прежде всего, она холодная, но, во-вторых, ещё и удивительно вкусная. Считаем потребность в воде: оказывается, что нужно вёдер пять.

— А мыло?

— Всё там есть. И мыло, и мочалка, и полотенца, и тазики, даже шампунь. Только веников нет.

— А дрова?

— Полный сарай!

И вот где-то к полуночи мы заканчиваем мытьё и стирку и развешиваем наши вещи на найденной тут же в бане бельевой верёвке, которую протягиваем от крыльца бани до крыльца домика. Алиса ещё фыркает:

— Жаль, некому подглядывать! — И ещё и подначивает меня: — Ленка, ты же художница. Нарисуй, как мы тут голые ночью бельё развешиваем.

Не надо меня подначивать! Делаю полшага назад и внимательно рассматриваю Алису с головы до ног, а потом в обратном порядке: одно полотенце на голове, второе — то, что Алиса обмотала себе вокруг бёдер, — свалилось. Тело белое, как обычно у рыжих, и в свете луны просто сияет. Лицо и руки Алисы подняты кверху, она как раз поправляет на бельевой верёвке мою футболку и в такой позе кажется прекрасной мраморной античной статуей. «Повезёт кому-то», — думаю без всякой зависти к Алисе. Лунного света вполне хватает и на то, чтобы рассмотреть все детали.

Я делаю ещё шаг назад, прищуриваюсь и пальцем повторяю в воздухе контур груди Алисы. А та ожидаемо смущается:

— Ленка, не вздумай! Я же пошутила!

Я киваю, примирительно улыбаясь, но какая-то зарубка в голове остаётся. Не сейчас, не завтра, но, может, когда-нибудь…

Суббота, 01–00. Алиса Двачевская. Домик стрелочника

Наконец-то улеглись. Пока нашли в шифоньере чистые и целые простыни, пока разложили и застелили диван… Пока просушили волосы. Пока десять раз перепроверили, что в бане в печке всё прогорело. Пока переделали ещё кучу всяких внезапно возникших, но неотложных дел.

Ленка легла к стене, завернулась с головой в простыню и сразу уснула, только что не храпит. А я лежу на своей половинке дивана, вдыхаю затхлый запах давно покинутого домика, и мне не спится, и мысли в голову лезут. А ведь это Ленка сейчас должна копаться в себе и переживать, а я, как натура грубая и бесчувственная, должна спать без сновидений. Но вот, оказывается, бывает и наоборот.

Начинаю с перечисления событий сегодняшнего дня: линейка, завтрак с Ленкой, короткий разговор с Санькой… Ох, бедная Санька. Я-то одна в домике, а она с Ленкой, то есть сейчас как раз без Ленки. Безответная любовь — Сенька пропал, а теперь и Ленка. Не спит ведь Санька, наверняка не спит. Отвлеклась я, что там дальше? Начало экспедиции, ручная стрекоза… Стрекозы, приручать которых я, оказывается, научила Ленку, когда мне было восемь, а ей — семь. Получается, что мы действительно были подругами, потому что чужую девочку я бы учить такому точно не стала. Весь день хотела расспросить Ленку о нас, но так и не решилась — боюсь, не знаю чего, но боюсь. Дальше — отдых этот и сон, во время которого нас и закинуло непонятно куда. Вспоминаю, как Сенька рассказывал про посёлок Шлюз и железную дорогу. Может быть, очень может быть, что туда. Сенька скупо и нехотя о нём рассказывал, как будто о чём-то неприятном. Завтра про Шлюз с Ленкой поговорю, всё равно туда идти, больше некуда. Домик этот — кто и когда его построил, кто и когда в нём жил? Дядька какой-то, худой и длинный — это если судить по футболкам и рубашкам, найденным в шкафу. Где-то Сенькиных габаритов…

Интересно, что мы совсем не испугались, когда нас перекинуло сюда во время сна. Ни сразу, ни чуть попозже. Как будто это обычное дело — такой переход.

Ну хорошо. А что завтра-то делать? Не знаю. Это Сенькино дело — думать и планировать, он у нас стратЭг, и голова у него большая. А я всего лишь неплохая гитаристка-любитель и плохая помощница вожатой.

Не спится. Осторожно, чтобы не разбудить Ленку, встаю и, как была — голяком, иду на крыльцо, прихватив по пути табуретку. Сплошной разврат. Видела бы Ольга, как две пионерки спят на одной кровати (простите, диване), да в костюмах Евы. А куда деваться, если всё наше бельё пропотело и пришлось стирать — не надевать же его на чистое тело? А чужие затхлые футболки надевать противно. А может, Ольга и не такое видела за двадцать с лишним-то лет.

Мысли перескакивают. Двадцать с лишним лет. Это мне, получается, сколько? Тридцать семь — самое малое. А может, и больше. Накину ещё лет пять, ну и ещё года три для круглого счёта. Девочка Алиса, ты хорошо сохранилась в твои сорок пять годиков. Да ну, что за бред? Ну, не совсем бред, но… Это этому телу сорок пять. А выглядит как новое, а всё дело в курсе омолаживания каждые две недели. Кому бы продать рецепт? Я тогда себе новую гитару куплю, много новых гитар… Вагон, не меньше.

Что же там мне снилось между циклами? Нет, совершенно не помню. Обрывки есть, а цельной картины не складывается. А вот про стрекозу я сейчас вспомнила.

Мы с Ленкой на пляже, Ленка в одних трусиках, а я уже большая, мне целых восемь лет, и мне нужно носить купальник. Мы уже поплескались на мелководье, мы уже построили башню из песка, мы уже позакапывали друг дружку в этот песок и опять поплескались на мелководье. Я попыталась научить Ленку плавать, у меня ничего не получилось, я за это на Ленку обиделась и накричала на неё. Ленка тоже обиделась, кажется, она вот-вот заплачет и убежит, и я, чтобы загладить вину, беру её за руку и веду к границе песка и травы.

— Знаешь, у меня есть ручная стрекоза. Хочешь, я тебя с ней познакомлю?..

А потом Ленку зовёт женщина, удивительно на неё похожая. Ленка улыбается мне так, как здесь она улыбается только Саньке и Сеньке, говорит: «Пока!» — и убегает.

Да, это ценное воспоминание. И я считаю его своим воспоминанием, чьим бы оно ни было на самом деле. Ленка — оглядываюсь на закрытую дверь домика и улыбаюсь — всё же неплохая девушка, хоть часто и любит делать всё исподтишка. И то, как она тащит на себе Второго из цикла в цикл, как надеется, что он завтра проснётся, вызывает восхищение.

Вдруг кажется, что по огороду от железной дороги к домику кто-то идёт — стрелочник. Причём не старый, а такой, как парни в нашем отряде, — семнадцатилетний. Даже испугалась на секунду: стрелочник здесь, а я тут в чём мама родила! Нет, это просто показалось, это всего-навсего игра лунных теней и света на стене сарая, это вовсе не стрелочник.

Посидела на крыльце, голову освежила, теперь пора и спать. Вторая попытка. Опять опасаясь разбудить Ленку, ложусь на диван…

Что там у нас завтра? Нет, так я никогда не усну. Давай-ка, Алиса, посчитаем баранов. Раз, два, три… тридцать семь…