Суббота, 16–00. Елена Тихонова. Посёлок Шлюз

Уже всё прошло, просто на душе тяжело. Роботы мы, и для нас написаны программы, как ни надейся на обратное! Я смотрю на моего Семёна и понимаю это. Ну и что, всё равно он мой Семён, и другого мне не надо! А ещё я не знаю, как попросить помощи у Алисы, но придётся просить обязательно.

До двух часов дня всё шло, в общем-то, хорошо. В полдень наконец вышли из домика и зашагали по рельсам. Обратный путь действительно оказался легче. И дело не только в расчищенной насыпи и в том, что по времени путь занял раза в три меньше. Ушла какая-то натянутость в общении с Алисой. Сутки назад мы тоже были из одной компании, но что нас связывало, кроме общей дружбы с Семёном и волейбола по вечерам? Да, я могла посочувствовать Алисе, в какие-то моменты Алиса могла посочувствовать мне, но всё это было поверхностно. И если бы мы расстались, никто из нас не стал бы горевать об этом. А сейчас как будто эти три прочтённые записки, этот поход и общие воспоминания о ручной стрекозе нас объединили. Уверена, что мы не станем самыми близкими подругами — для этого у неё есть Ульяна, а у меня — Саша. Но всё равно что-то изменилось в наших отношениях. Как будто мы действительно дружили ещё в начальной школе и встретились снова лет через десять после расставания. И выражается это хотя бы в том, что внезапно стали находиться общие темы для разговоров.

Начала Алиса. Смущаясь, прерываясь на полуслове, возвращаясь к началу, она рассказала мне историю о стрекозе. Да, всё было почти так, как я запомнила.

— А та женщина, которая тебя увела, — это твоя мама? Я вот свою совершенно не могу вспомнить.

— Да, мама. Я и твою чуть-чуть помню. Я вообще очень много помню, лет до десяти.

— Расскажешь? О моей маме?

— Совсем немного. Она была похожа на тебя, только волосы тёмные. И, Алиса, ты не обижайся. Моя мама не одобряла нашу дружбу. Твоя мама всё устраивала свою личную жизнь, а ты ей мешала. Ты росла сама по себе и считалась неблагополучным ребёнком.

Алиса только пожала плечами.

— Я такой и осталась. Только выросла.

На какое-то время нас окружило молчание, только теперь уже не такое неловкое. Потому что уже через три минуты я спросила мнение Алисы о важном для меня — о воспоминаниях. Чьи они? Наших, как там в записке сказано, оригиналов? Или это Система их создала? Про мелькнувшую надежду, что я тоже такой «неинициированный подлинник», как и Ульяна, я умолчала — это просто глупая надежда.

— Знаешь, Ленка. Я не задумывалась даже. У меня-то их почти нет. Вот я и считаю, что начала жизнь с чистого листа. Только ты расскажешь потом ещё обо мне и о нас? Что сможешь вспомнить.

Конечно, расскажу, вот прямо сейчас. Кстати, я перестала обращать внимание на «Ленку». Это Алиса не от грубости и вульгарности, это просто так. Как и в нашем детстве. И то, что она вспомнила про стрекозу, — это хороший знак. Несмотря ни на что.

Рассказала Алисе о нашем знакомстве, как я пошла в школу в шесть лет. Домашний ребёнок, не знавший детского садика и общавшийся до этого только с благонадёжными детьми маминых знакомых. И каким шоком для моей мамы оказалась наша дружба с Алисой.

— Ты меня защищала от мальчишек. А я тебе пересказывала книжки, которые прочитала. Ну и ещё мы…

— Ленка, ничего не помню, — Алиса перебила меня. — Но я тебе верю. Знаешь, я тебе неправильно сказала пять минут назад. Про то, что я не задумывалась, кто я такая. Задумывалась, но решила, что я самая распоследняя копия, появилась на свет сразу семнадцатилетней, терять мне нечего, зато можно начать с нуля. А тут ты рассказываешь о нас. Я понимаю, что это память твоего прототипа о моём прототипе, но мне неожиданно хорошо, потому что какая-то его часть, оказывается, живёт и во мне. А значит, у меня тоже было детство. Пусть я его и не помню.

Так и шли, перебрасываясь иногда короткими диалогами, потому что обе не умеем бесконечно болтать ни о чём. А когда дошли до приметной красной осины, которая здесь тоже, оказывается, есть, я ощутила первое беспокойство. Вроде бы ничего особенного, но эта осина, по-сентябрьски красная, посредине буйного лета — она как сигнал, как красная лампочка: «Стой! Дальше нельзя!» И начались мои терзания. Как будто пластинку в голове поставили: «Что-то не так, что-то обязательно пойдёт не так…»

Алиса, как «существо грубое и бесчувственное» — это её собственные слова, — никаких предупреждающих сигналов не уловила, а вот перемену в моём настроении заметила. Пыталась меня разговорить, потом отстала. Наверное, решила, что мне просто страшно к незнакомым людям выходить. А потом, когда мы, свернув на развилке, вышли по тропе к воротам, я уже ничего не соображала и только послушно переставляла ноги, держась за спиной у Алисы. Это я ещё помню. Ворота, спорткомплекс и пляж — всё как у нас. Склад, где мы встретили моего Семёна и где я посмотрела ему в глаза — вдруг узнает. И всё. Как будто меня выключили. Пришла я в себя, лёжа на скамье. Алиса то била меня по щекам, то поливала водой из фляжки и отчаянно материлась. Меня било крупной дрожью, но дрожь стихала, и всё сильнее и сильнее начинала болеть левая сторона головы. И сон, постепенно всплывший в голове…

Суббота, 16–00. Алиса Двачевская. Посёлок Шлюз

Вот это Ленка учудила. И вот это я учудила.

— Ленка, ты как?

— Плохо.

— Ну прости меня, я не хотела тебя бить. На меня как нашло что-то.

— Н-нет, Алиса. Ты всё правильно сделала.

Значит, это было правильно. Тогда, получается, что и перетащить начавшую заваливаться Ленку на лавочку, заорав на Второго: «Что встал? Помогай!», — это тоже правильно. Но страшно. И больно. Потому что Ленка пиналась и кусалась, пытаясь вырваться, да при этом ещё и выла по-звериному. И почти вырвалась. Когда я, уже на лавочке, нечаянно посмотрела ей в глаза и испугалась. В мёртвые, ничего не выражающие глаза. Похожие на те, что у здешних Семёнов, но не такие. Не знаю, не могу описать. Но я замерла, и разжала руки, и стала похожа на кролика перед удавом. Спас меня от наваждения Второй, резко дёрнувший уже начавшую подниматься с лавочки Ленку за ноги — так, что она опять рухнула назад, стукнувшись о деревяшку затылком. На миг мне показалось, что в её взгляд вернулись разум и жизнь, только на миг, но этого хватило, чтобы гипноз прошёл, я перехватила Ленкины руки и уселась ей на живот. Ленка, оказывается, может быть очень сильной, но всё имеет конец. Постепенно рывки становились всё слабее и чаще, переходя в дрожь, а потом я услышала: «Алиса, отпусти меня, пожалуйста». И я отпустила. Отпустила, помогла встать, отряхнула, подхватила Ленку, когда та, охнув, опять начала заваливаться, и усадила обратно на скамейку.

Там мы постепенно приходили в себя, а вокруг сновали бесчисленные Семёны. Кто-то шёл с метлой на площадь, кто-то нёс тюки с бельём на склад, кто-то… В общем, обычные хозяйственные дела, если не обращать внимания на замедленный темп движений, чуть расстроенную координацию и неподвижные полуприкрытые глаза. Бедный Сенька, нас тут хотя бы двое живых, а он целую неделю в такой компании провёл. Ну, предположим, мы не обращаем внимания на Семёнов, Семёны не обращают внимания на нас — у нас с ними, наверное, договор. Но Второй же помог мне, причём два раза. Помог перенести Ленку на лавочку и дёрнул Ленку за ноги во время этого её странного приступа. А потом опять пошёл по своим делам. Интересно, что бы было, если бы Ленка вырвалась?

— Ленка. А вообще, что это было?

Ленка смотрит на меня своими большими зелёными глазами… Хочет ответить, по глазам вижу, что хочет ответить.

— Я обязательно тебе расскажу, Алиса. Чуть попозже, когда всё для себя в голове уложу.

Ну, расскажешь так расскажешь, когда всё уложишь. А сейчас неплохо бы пообедать. Здешний обед мы пропустили, но у нас остались полпачки печенья и термос с чаем. Всё лучше, чем ничего. Ищу глазами Ленкину сумку. Рядом с ней нет (и не было, я же без сумки её сюда тащила, я помню), там, где мы стояли, тоже нет, там только куртка её на траве валяется, и на неё уже нацеливается один из Семёнов с тачкой, полной мусора.

— Эй, ты! Сенька номер шестнадцатый! Что ты делаешь?! Положи на место!

Разумеется, никакой реакции, странно, что Второй меня услышал. Вскакиваю с места, подбегаю к Семёну, отбираю у него куртку и вижу Ленкину сумку, которая висит на кустах на противоположной стороне главной аллеи. Висит довольно высоко: стоя на месте, её за лямку так не подвесить, это её забрасывать надо было. Отбираю всё у того же Сеньки-шестнадцатого грабли и черенком от граблей снимаю сумку с куста.

— Всё, свободен.

Страшно мне на самом деле. Когда вокруг вот такие ходят. И их самих боюсь, и сама боюсь вот такой стать. Поэтому и маскирую свои страхи нахальством. И понимаю, почему Сенька ничего не рассказывает о неделе, проведённой здесь.

Первое, что делает Ленка, когда я отдаю ей сумку, — это проверяет, на месте ли книжка из домика. «Вот книжная душа», — думаю даже и с нежностью. И, как вспышка-воспоминание, проскакивает мысль: «Ленка всегда любила читать, с первого класса. И меня всегда пыталась к этому занятию приохотить». И у неё почти получилось. По крайней мере, от книжек я не бегу.

— Ленка, дашь потом почитать?

— Хайяма? Конечно же.

Ленка достаёт из сумки и выкладывает между нами на лавочку печенье и термос, который выдержал все испытания, не разбившись. А потом протягивает раскрытую сумку мне и, отворачиваясь в сторону, просит изменившимся голосом:

— Алиса, возьми его, пожалуйста. Пусть пока у тебя побудет. А лучше спрячь.

Я не идиотка, я всё поняла, даже не заглядывая в сумку: тот самый Ленкин ножик, который она никому не показывает и всегда таскает с собой. Перекладываю нож к себе в сумку.

— Всё, Лен, можешь поворачиваться. — А потом осторожно добавляю: — Это часть того…

— Да, Алиса. Подожди, пока не спрашивай. Я ещё не готова.

Суббота, 18–30. Елена Тихонова. Посёлок Шлюз, провал в бомбоубежище

Обед из двух с половиной печенюшек на человека голод только раздразнил.

— Второй день впроголодь! Надоело! — Алиса решительно встала и протянула мне руку. — Идём грабить Семёнов. Должно же у них хоть что-то остаться после обеда.

А я вспомнила историю со стрекозой, вероятно, так же, как и Алиса. Потому что она неожиданно улыбнулась, непривычно по отношению ко мне, по-доброму, и сказала:

— Всё как в детстве, а, Ленка? Опять я тебя куда-то веду.

Да, всё как и должно быть. Вот такая она, Алиса, и есть: настороженность и агрессия по отношению к чужим, и теплота и забота, маскируемые при посторонних опять же агрессией, по отношению к тем, кто признан своими. Значит, я теперь «своя», как подруга детства. Возможно, воображаемого детства, но уж какое есть.

А я? Для меня Алиса теперь своя или нет? Не знаю, хотелось бы, конечно, но я ещё не разобралась.

А в столовой за остатками вермишели, заправленной тушёнкой (на голодный желудок показалось, что это даже и вкусно), я и вывалила на бедную подругу детства всё, что имела.

— Алиса, мне нужно спуститься в подземелье.

Да, Алиска — своя. Постороннему я бы не стала это рассказывать. И дальше я уже не останавливаюсь.

— Мы почти не помним то, что было с нами здесь до того, как мы здесь проснулись. Просто все циклы слились в один. У меня так, у нашего Семёна, уверена, что и у тебя. Наверное, так и должно быть. И о той жизни, что как будто у нас проходит до и после нашего приезда в лагерь, мы тоже помним каждый по-разному. Ты сама говоришь, что совсем почти ничего; я лет до десяти хорошо, а потом похуже; Семёны, оба, и наш, и мой, — те взрослую жизнь хорошо помнят, а детство — почти нет; правда, мой, конечно, ещё не проснулся. Наверное, это правильно, потому что мы разные и думаем и помним по-разному. А есть ещё сны — не обычные, а такие, которые запоминаются. Вещие сны, наверное? Вот у меня раньше был один такой, а сегодня появился ещё один.

— Первый мне снился, ещё когда я была как все, и снится до сих пор. Как в конце цикла я, чтобы обезопасить моего Семёна, убиваю всех. Весь лагерь. Вот тем самым ножом. Затем убиваю его, а потом себя.

— Второй мне снился, когда я сегодня была без памяти. Мне снился большой зал, облицованный плиткой. Металлические шкафы, набитые электронными платами и расставленные рядами по всему пространству зала. Это место мне кажется странно знакомым, и мне нужно туда, и я знаю, что оно где-то у нас под ногами. Там то, что и поддерживает нас, но и мешает нам стать настоящими. Там то, что можно назвать нашим подсознанием. И вот, я стремилась туда. Наверное, поэтому у тебя из рук и вырывалась.

— И ещё был третий сон, прошедшей ночью. Совсем короткий. Моё отражение в зеркале смотрит мне в глаза и произносит: «Надеюсь, ты всё же будешь счастлива», — поворачивается ко мне спиной и уходит в глубину этого самого зала.

— И вот, Алиса, мне нужно туда. Чтобы разобраться с самой собой. — Вижу вопрос в глазах Алисы. — А сегодняшний обморок… Я, наверное, слишком сильно люблю Семёна. Может быть, здесь мои личные чувства с программой совпали, я не знаю. И когда увидела его таким… неживым, мне просто стало очень плохо. Но пока я была без сознания, вот такая вещь мне привиделась.

Мои слова энтузиазма у Алисы не вызывают, скорее наоборот — она морщится, как от прикушенного языка, и только говорит:

— Ты же никогда внизу не бывала. И про завтрашний автобус ты не забыла?

Да, я там никогда не бывала. Но и Алиса, на моей памяти, тоже. Вот Ульяна — та ходила как к себе домой. Пару раз спускался Семён. А больше никто.

— Ты тоже, Алиса. Но здесь, в этом лагере, вообще никто не бывал. Если ты поможешь мне найти фонарик и вход в подземелье, я буду очень тебе благодарна. А автобус — до утра время есть.

Помогла. Мы сейчас стоим в лесу над дырой и смотрим вниз, на кучу земли. Надо прыгать.

— Страшно, — говорит Алиса.

— Я справлюсь одна. Ты и так мне очень помогла. Если хочешь ещё помочь, принеси сюда потом верёвку, чтобы я смогла выбраться.

Алиса криво улыбается.

— Ты думаешь, я брошу тебя одну?

Я час назад рассказала Алисе столько, сколько никогда не рассказала бы даже Саше или обоим Семёнам. Нет, может быть, моему Семёну и рассказала бы. Но вот самой первой, получилось, рассказала Алисе. И не зря, потому что мне тоже страшно было бы одной.

— Ну что? Прыгаем? — Алиса решилась. — Как я тебя учила в детстве. С гаража на кучу песка, помнишь?

— Ещё бы.

И мы, взявшись за руки, летим вниз.