Пятница, 12–00. Елена Тихонова. Лес, остатки насыпи

Конечно, Алиса опоздала. Она всегда так: или опаздывает, или приходит задолго до назначенного срока. Правда, я на неё не в обиде — это уже не переделать. Так только, притворилась, что опоздание мне неприятно, и то именно притворилась. Потому что пока Алисы не было, я успела основательно изучить здешний малинник.

— Ну что? Идём?

— Идём.

— Тогда нам вдоль забора на север, а потом выйти на остатки насыпи. Ульяна так говорила.

На север так на север, как скажешь, Алиса. И мы замолкаем, на этот раз надолго, обмениваясь только односложными репликами:

— Смотри, как красиво!

— А нам точно сюда?

— Осторожно, здесь кочки под травой.

Насыпь местами заросла высокой травой, а местами совершенно голая. И кое-где на насыпь уже начинают выползать молодые деревца. Лиственный лес постепенно сменяется хвойным. А перед нами здесь действительно проходили. Потоптанная трава, правда, уже поднялась, но попадаются и другие следы: то брошенный фантик, то срезанная ветка, то отпечаток ботинка на муравейнике. Иногда я останавливаюсь и стараюсь запомнить какие-нибудь особо красивые места, вроде поляны, покрытой васильками, или осины, усыпанной красными, как будто сейчас сентябрь, листьями. Надо будет позже выбраться сюда, чтобы порисовать — такие вещи нельзя оставлять просто так. Алиса в моменты остановок ворчит, но ворчит беззлобно.

— А сколько идти, Ульяна не говорила?

— Сказала, что из-за искривления пространства там сам чёрт ногу сломит. Вот и всё, что я знаю.

Значит, идём дальше. Тем более что следы — вот они, только слепой не увидит. Нет, Алиса тоже следов не замечает, судя по тому, как она только что прошла мимо очередной надломленной ветки, но зато подобрала с земли чёрное перо какой-то большой птицы. Повертела в руках и вставила в волосы. Чёрное на золотисто-рыжем — довольно симпатично. Так и говорю Алисе об этом, та улыбается в ответ.

— Ленка, а мы правильно идём?

— Наверное. Да. Видишь следы? — показываю Алисе на очередной брошенный и втоптанный в землю фантик.

— Я и не замечаю, надо же. Кто-то ведь научил тебя этому.

Кто-то научил… Я на самом деле это сама умела. Семён говорил, что это или система в меня вложила, или это навыки моего прототипа. Лучше бы второе.

В свои первые два цикла я ещё ничего не понимала и просто наслаждалась обретённой свободой воли. А на третий цикл меня скрутило. Я начала вспоминать, что смогла, о том, какая я была до того, как проснулась, и мне вдруг стало просто очень плохо. Я убегала в лес, или уплывала на остров, или пряталась в домике, и всё пыталась отделить себя настоящую от того, что вложила в меня система. Пыталась, всматривалась в себя и не могла. Не было точки отсчёта. Я даже в своих чувствах к Семёну — не к этому Семёну, а ко Второму — начала сомневаться: а не внушили ли мне это извне? Бедная Саша видела моё состояние, переживала, но ничего не понимала, а я не могла ей объяснить — она-то была не проснувшаяся. Вот тогда Семён и сказал всего несколько слов: «Всё нормально, Леночка. Считай, что ты родилась три цикла назад заново, такая, какая есть, и всё, что в тебя вложено, всё, что досталось по наследству, всё, до чего сама дошла, — всё твоё, и никто это у тебя не отнимет. Просто живи и будь сама собой», — и вот именно за эти слова я ему и благодарна больше всего.

Пятница, 13–00. Алиса Двачевская. Лес, остатки насыпи

Ленка — следопыт. Я просто доверилась ей и иду следом. Она какое-то время ещё пыталась показывать мне следы, оставленные Семёном и Ульяной, а потом махнула рукой и идёт молча, только внимательно смотрит по сторонам и под ноги. Я же лишь пытаюсь запомнить дорогу, если придётся идти ещё раз, хотя что там запоминать — заскочил на насыпь и вперёд.

Интересно, долго ли ещё идти? Идём быстрым шагом, а движемся едва-едва. Специально проверяю себя: замечаю впереди приметное дерево, прикидываю расстояние — метров пятьдесят. Засекаю время и считаю число шагов, за которые мы с ним поравняемся. Выходит так, что эти пятьдесят метров растягиваются втрое. Это что, и есть то самое искривление пространства, о котором говорила Ульяна?

Разглядываю Ленку. Кепка с прозрачным козырьком, белая футболка, светло-зелёные хлопчатобумажные брюки. Такую же светло-зелёную куртку она надевать не стала и несёт, сложив пополам и повесив на противогазную сумку (все сумки из бомбоубежища разворовали: сумка у Ульяны, сумка у Семёна, сумка у меня, сумка у Лены). Кеды со склада «Совёнка». Свой нож, о котором все знают, но которого никто не видел, она где-то прячет. Может, в сумке, я не знаю. Может, и мне стоило арбалет прихватить? Но вот в кого тут стрелять?

Вот подумала про арбалет и сразу вспомнила своё знакомство с Сенькой. Как я выцеливаю его под основание черепа. Как он останавливается, скидывает рюкзак и собирается поставить его на землю. Как я перевожу прицел Сеньке между лопаток и начинаю плавно тянуть спуск. Как Ульяна с шипением «Ты что делаешь? Дура!» толкает арбалет вверх, но я уже успела нажать на спуск, и стрела уже летит. Как Сенька падает, а Ульяна, вскрикнув «Это я виновата!», срывается с места и бежит к Сеньке. А я стою, не в силах пошевелиться, и думаю, что я, наверное, только что совершила главную ошибку в своей жизни. Все воспоминания о прошлых циклах, что всплыли у меня тогда, когда Сенька разбудил нас в бомбоубежище, постепенно размылись и ушли в течение первых циклов активной фазы, а этот эпизод я помню. Иногда даже просыпаюсь оттого, что вижу этот момент во сне. Сенька-то давным-давно меня простил, да он и не считал меня виноватой никогда, но я так и не избавилась от чувства вины. Вспомнила об этом случае, и сразу настроение испортилось, и сразу стало грустно.

— Ленка, можно тебя спросить? — Не такая я уж и нахалка, я умею и вежливо, когда мне грустно.

Ленка молча кивает, но я вижу, как напрягается её спина. Ну да. Она не любит ни слышать прямые вопросы, ни давать прямые ответы. И в глаза глядит очень редко — пока не привыкнешь, это раздражает. Всё время ждёшь какого-то подвоха с её стороны.

— Ленка, скажи, у тебя остались воспоминания о тех снах, что мы видели между циклами? Или ещё раньше, о детстве?

Не верю я Сеньке о том, что у нас детства не было, что нас из какого-то тумана слепили. Не хочу верить.

Ничего почти не помню о тех временах, но ведь это «почти», а обрывки воспоминаний всё равно вертятся. Вроде воспоминания о худом и длинноволосом парне, повисшем на турнике и пытающемся сделать подъём переворотом. А турник этот — из отполированной тысячами ладоней водопроводной трубы, одним концом прибитой к старому, отпиленному на высоте три метра тополю, а другим — к дровяному сараю.

Ленка останавливается, оборачивается и смотрит на меня. Потом улыбается чему-то своему. Смотрит вдоль насыпи в обе стороны, смотрит по сторонам. Лес вокруг насыпи здесь отступил, и насыпь идёт по поляне, заросшей высокой травой, а над травой висят десятки стрекоз разных размеров. От стрекоз-богатырей с синим телом длиной почти с мою ладонь до совсем маленьких, короче мизинца. Видимо, Ленка нашла, что хотела, потому что она машет мне рукой, приглашая следовать за ней, осторожно спускается с невысокой здесь насыпи и подходит к зарослям травы. На одном из стеблей сидит, отдыхая, стрекоза. Не большая, но и не маленькая — так, средняя. Ленка медленно подводит указательный палец к стрекозе, и чудо — стрекоза перебирается с травинки на палец. Ленка подносит стрекозу к лицу, какое-то время разглядывает её, а потом так же медленно протягивает её мне. Я по примеру Ленки подставляю свой палец и чувствую крючки на концах стрекозиных лапок, вцепляющиеся в мою кожу. Подношу стрекозу к себе и вижу в её радужных глазах своё крошечное отражение. Тут стрекозе надоедает внимание, и она покидает нас, теряясь среди висящих в воздухе сестёр.

— Между прочим, это ты меня научила. Когда мне было семь, а тебе восемь.

Ленка опять смотрит мне в глаза (второй раз за одну беседу!) и внезапно снова улыбается. Совершенно по-детски улыбается.

И до меня вот только сейчас, впервые за все те циклы, что я её знаю, доходит, что внутри Ленки живёт вот эта семилетняя девчонка, которая иногда выглядывает наружу и заставляет хозяйку улыбаться.

— Идём дальше? — спрашивает Ленка и, не дожидаясь моего ответа, легко взбегает на насыпь, сорвав на ходу и засунув в рот ягоду шиповника.

Пятница, 16–00. Елена Тихонова. Где-то в лесу

Кажется, здесь, на этой поляне, наша спасательная экспедиция и закончится. Вот сюда Семён с Ульяной пришли, вот здесь посидели (вон след от маленького костра и выброшенная из кружки заварка) и исчезли… Входной след есть, выходного — нет. Нет, я знаю и понимаю, куда Семён с Ульяной направились, но вот так, своими глазами, увидеть, как они исчезли… И я теряюсь и не знаю, что делать. Алиса, кстати, тоже. Она хорохорится, строит какие-то планы и что-то предполагает, но после того, как я ей всё показала и ткнула в следы носом, глаза у Алисы совершенно растерянные.

Шесть часов назад, когда мы уходили по насыпи от лагеря, всё казалось просто и понятно: дойдём, проверим, если нужна помощь — поможем. Но оказалось, что мы до конца так и не верили во все Ульянины расчёты и Семёновы рассказы и логические доказательства. Нужно было увидеть собственными глазами.

— Это что? Получается, вот так вот запросто можно перескочить в другой лагерь? — Алиса думает о том же, о чём и я.

Получается, что так. Нужно только оказаться в правильном месте и в правильное время.

Мы едва не проскочили это правильное место. Лес в очередной раз отступил от насыпи, и та вывела нас на большую квадратную поляну. Или, может, это называется «пустошь»? Или «вырубка»? В общем, это было расчищенное от деревьев квадратное поле со стороной квадрата, может быть, в полкилометра. На северной стороне этого квадрата в стене сосен виднелись начала двух просек — кажется, здесь насыпь раздваивалась. И куда нам теперь? Направо? Налево? К счастью, идти никуда не пришлось — очередной фантик (специально Ульяна их, что ли, бросала, как Мальчик-с-пальчик хлебные крошки?) показал направление: сойти с насыпи на левую сторону, углубиться в лес и выйти на ещё одну поляну. Небольшая идеально круглая поляна, окружённая по периметру цветущими кустами жёлтой акации (правильно говорят, что с сезонами здесь полный беспорядок: июнь, июль, август — всё перемешано, да ещё и май с сентябрём добавляются). Да, сюда Семён с Ульяной пришли и отсюда не вышли.

— По крайней мере, мы сделали всё, что могли. До точки перехода они дошли спокойно, и с ними всё было в порядке, — говорю больше чтобы успокоить Алису.

— Пойдём назад? Больше мы ничего сделать не сможем.

— Пойдём. Только, Ленка, давай отдохнём чуть. А то с утра на ногах.

Давай отдохнём, ноги действительно слегка гудят от усталости.

Кидаем на траву куртки, на то же место, где отдыхали и Семён с Ульяной, и достаём из сумок свои припасы: я — чай в термосе и пачку печенья, Алиса — фляжку с водой, полбуханки хлеба и кружок копчёной колбасы. С минуту колеблюсь, потом лезу в сумку и достаю нож. Не знаю почему, но мне всегда тяжело показывать его посторонним, хотя ничего в нём особенного нет: обычный охотничий нож в простых кожаных ножнах, с прямым обухом, узкими долами и затёртой от времени деревянной рукоятью. Не такой уж и большой, что бы там сплетники про него ни говорили. Ничего я об этом ноже не знаю, кроме того, что он всегда со мной. И успокаиваюсь я, если за рукоятку подержусь. Алиса косится на нож, но молчит, и это правильно.

Кажется, здесь, в лесу, где, кроме нас, больше никого нет, мы с Алисой поменялись ролями: у Алисы пропали нахальство и самоуверенность, но добавились робость и растерянность, а я чувствую себя спокойной и собранной.

Мы перекусили, собрали остатки припасов и, не сговариваясь, откинулись спинами на траву. Изумрудно-зелёная трава, кусты акации, усыпанные жёлтыми цветами, стрекозы, кажущиеся чёрными на фоне светло-голубого неба. И тишина. Шёпот листвы, треск стрекозьих крыл, жужжание насекомых (нас они не трогают, и прекрасно) нисколько не нарушают эту тишину. Нет, что-то нарушает. Прислушиваюсь: кажется, со стороны насыпи слышны голоса. Я поднимаюсь на ноги и прислушиваюсь внимательнее.

— Что-то случилось?

— Алиса, голоса. Слышишь?

Алиса рывком подскакивает и встаёт рядом, тоже прислушиваясь.

— Нет, Ленка. Тебе показалось. Когда мало внешних раздражителей, мозг пытается заполнить эту пустоту знакомыми образами. Например, пытается из шумов сложить обрывки привычных звуков: голоса, музыка, шум мотора, поезд… Мне это доктор объяснила. Мы, когда с Ульяной дежурили по ночам в старом лагере, часто такое слышали.

Мы опять ложимся на траву, закинув руки под голову; у Алисы во рту оказывается травинка.

— Минут пятнадцать отдохнём и пойдём обратно?

— Да.

— Ленка, — Алисе хочется поговорить, — я заметила. Когда ты приманивала стрекозу и потом улыбнулась мне… Я поняла, что в тебе живёт та семилетняя девочка. Что бы там ни рассказывал Сенька о нашем происхождении.

Ну да, живёт. Я не даю ей разгуляться, но она есть.

— Знаешь, Алиса. В тебе тоже живёт семилетняя девочка. Иначе стрекоза не пересела бы к тебе на палец. Поищи её там, внутри себя, — эту девочку. А вообще, я думаю, что в любом человеке всегда живут вместе и маленький ребёнок, и взрослый, и старик. Просто в разные моменты мы видим по-разному, но все эти люди уже там, в нас, с самого рождения. И семилетние девочки, и семидесятисемилетние бабушки.

Какое-то время жду ответа, но, повернув голову, вижу, что Алиса уснула. Улыбаюсь этой рыжей (она всё-таки неплохая девушка, хоть и может быть хамоватой) и тоже засыпаю.

Пятница, 18–30. Алиса Двачевская. Непонятно где

Просыпаюсь первая. Первая уснула и первая просыпаюсь. Какое-то время ещё лежу, вслушиваясь в лесной шум, в который вплетается звук поезда. Вот то, о чём я говорила Ленке. Если сейчас начать прислушиваться, то так и будет казаться, что где-то далеко идёт поезд; а если не обращать внимания, то звуки поезда исчезнут, чтобы через какое-то время смениться чем-нибудь другим. Так и поступаю: перестаю обращать внимание, лежу и мысленно уговариваю себя, что время встать, собраться и идти возвращаться в лагерь. И тут, сообразив, что звуки поезда слышны всё громче и громче, вскакиваю на ноги. От моего движения просыпается Ленка.

— Что?.. — И замолкает, тоже услышав поезд.

А я уже чувствую, как под ногами еле заметно трясётся земля. Слышен гудок тепловоза. Мы, не сговариваясь, бросаемся к насыпи и видим хвост товарного вагона, проплывающего мимо нас со стороны «Совёнка».

Обе мы понимаем, что куда-то переместились, пока спали, и теперь спасательную экспедицию нужно высылать уже за нами. Как ни странно, но паники нет. Ленка ещё подходит и зачем-то трогает блестящие рельсы: одну, а потом другую.

— Кто бы мог подумать? Час назад ещё не было, — шутит она. — Куда пойдём? Направо? Налево?