На остановке стояла совершенно особая тишина. Такая, что становилось ясно: поблизости нет ни одного человека. Да и кому охота плавиться вместе с асфальтом в такую жару. Уже прибыл автобус с двумя пассажирами. Уже первый пассажир, оказавшийся новым доктором, быстрым шагом ушла в медпункт. А второй — опоздавший пионер — уже отыстерил своё и пошёл сдаваться в лагерь. Уже в воротах лагеря его встретила Славя и направила к вожатой. А автобус всё не торопился исчезать для наблюдателей. Когда время перевалило за половину пятого, из ворот вышли люди: Толик, Виола, Семён и Ульяна-большая — все одетые по-походному, все с вещами.

Четвёрка остановилась перед дверями автобуса, Семён скинул рюкзак, Толик занёс чемодан Виолы и свою сумку в автобус, и — о чудо! — его пропустило внутрь, а потом выпустило обратно.

— Ну что, молодожёны, давайте прощаться.

Рукопожатие с Семёном, обмен поцелуями в щёчку с Ульяной, Виола обнимается с обоими Персуновыми, а потом обнимает Толика — так, как будто прощается и с ним, если не навсегда, то очень и очень надолго. По лицу её текут слёзы, размывая макияж.

— Виола. Ещё не поздно отказаться и уйти на лодке.

— Нет… пионер. Мы остаёмся в вашей… стране эльфов. Наш дом, оказывается, тоже здесь… Так вот, наш дом здесь. Мне не страшно за себя, мне не страшно за этого толстопуза. Я просто боюсь, что мы с ним потеряем друг друга и не найдём. Ты обещал проследить, но мне всё равно страшно. И начинай с меня. А то я боюсь, что брошусь на тебя, когда ты прицелишься в Толю.

Виола и Толик отходят на пару шагов, к задним колёсам автобуса, и становятся лицом к Семёну, держась за руки.

— Разойдитесь на полшага, — просит Семён.

Достаёт из кармана рюкзака серую металлическую коробочку, украшенную телефонным диском, и начинает набирать код. Потом направляет коробочку на Виолу. Руки у Семёна дрожат, Виола плачет не стесняясь, Ульяна-большая закрывает лицо руками, отворачивается и тоже плачет — это видно по вздрагивающим плечам.

— Что мне делать?

— Стреляй, физрук, не тяни, ты же видишь — ей страшно. Ты прошёл через это, и мы пройдём, — Толик почти рычит.

Да, это похоже на расстрел. Становится так тихо, что слышно, как щёлкает кнопка в приборе. Виола вздрагивает и перестаёт плакать. Семён переводит объектив прибора на Толика и нажимает на кнопку ещё раз. Толик тоже вздрагивает, потом на секунду с видимым усилием поднимает, сгибая локоть, свободную руку так, что сжатый её кулак оказывается на уровне плеча, кивает Семёну и, увлекая за собой Виолу, деревянной, ковыляющей походкой идёт к дверям. В дверях автобуса он оглядывается ещё раз, словно пытаясь всё запомнить, хочет улыбнуться, но у него ничего не выходит.

Семён непонятно произносит:

Шипят, закрываясь, двери, сам собой заводится двигатель, автобус разворачивается и уезжает, оставив после себя облако чёрного дыма.

Ульяна бросается Семёну на грудь, продолжая плакать.

— Вот и всё, Рыжик. Вот и закончилась эпоха. Хотя… нет, ещё не всё. Где же он у меня?..

Семён достаёт из рюкзака топор. Да, обычный топор, снятый с пожарного щита. Кладёт прибор на бордюрный камень и несколько раз бьёт обухом топора по прибору, плюща его. В стороны летят обломки пластмассы и расколотые линзы. Потом достаёт ещё один такой же прибор, и процедура повторяется.

— Вот теперь действительно всё. Пошли, Ульяныч. К ночи дома будем. — Улыбается своим мыслям: — Скоро двое новых октябрят появятся, да ещё с двойниками. Ума не приложу, как эту парочку вычислить и вместе собрать.

* * *

Ульяна-маленькая ещё раз обвела взглядом остановку, стараясь запомнить детали, и отступила назад, на тропинку, ведущую к их с Алисой озеру и дальше к старому лагерю. На дороге остались лежать топор и две покорёженные металлические коробочки. А Семён и сестрёнка, перепрыгнув через придорожную канаву, скрылись в кустах на противоположной стороне, унося с собой и тайну, и приключения.

Но Ульяна-маленькая нисколько об этом не пожалела. Ведь у неё теперь была своя тайна. Когда-нибудь она откроет её Алисе и, может быть, Семёну. Тому Семёну, который физрук. Его, несмотря на разницу в возрасте и положении, Ульяна считала человеком, заслуживающим доверия, и человеком, который сможет эту тайну понять. А дальше придётся уже решать, что делать с этой тайной.

Сорок минут спустя она уже сидела над обрывом, грызла мелкие, но сладкие ранетки, бросая огрызки с обрыва и рассказывая об увиденном.

— Как думаешь, дойдут к ночи? — спросила она, обращаясь к кому-то за своей спиной.

— Дойдут. К ночи дойдут. Можно быстрее, но они не знают короткой дороги.

— Покажешь? Дорогу?

— Покажу.

— Ты так и не вспомнила, как тебя зовут?

— Нет. Когда я жила одна, мне было всё равно; когда мне оставляла еду та женщина, которая сейчас уехала, нам тоже было всё равно.

— Так не годится. У всех людей должны быть имена. — Ульянка повернулась и, глядя тайне прямо в её вертикальные зрачки, спросила: — Скажи. Ты не против, если тебя будут звать Юля?

* * *

Ворота приоткрылись, и на остановку вышла Славя с метлой и ведром для мусора. Увидела обломки приборов и, огорчаясь беспорядку, покачала головой, подняла их, повертела в руках, собрала обломки в ведро и скрылась за воротами. Может быть, кибернетики ещё сумеют выпаять из этого хлама какие-то детали для своего робота? Хлопнула дверь клубов…