Семён проснулся как от толчка. Было самое начало третьего часа ночи, и всякая послеотбойная жизнь в лагере уже давно затихла: уже погас свет в медпункте, уже закончилась репетиция в театральном кружке, уже обошла территорию вожатая, уже Рыжие совершили ночной набег на столовую и успели уничтожить улики. Давно уснули самые отъявленные полуночники и страдающие бессонницей. Кузнечики замолкли, а утренние птицы ещё не начинали проверять голос. Семён лежал и пытался понять одно: что же его разбудило. В тренерской было темно, и только под дверью угадывалась сероватая полоска, стояла абсолютная тишина, а на плече уютно сопела Ульяна, что за нарушение тишины не считалось; ни спина, ни зубы не болели. Казалось бы, закрывай глаза и досыпай.

А Семёну не спалось, он лежал с открытыми глазами и героически пытался ни о чём не думать. Не получалось. Сам собой вспоминался прошедший вечер: беседа с Виолой и Анатолием, особенно фраза, брошенная Виолой на прощание: «Думаешь, ты один до этого додумался?»; репетиция, на которую их деликатно, насколько это возможно со стороны Алисы, но решительно не пустили; вопросительный — нет, не вопросительный, а о чём-то просящий взгляд той же Алисы; высунувшаяся было из домика и тут же спрятавшаяся назад Славя — что-то было в ней не так, но она так быстро мелькнула, что Семён не понял, что именно.

Отдельно вспомнилась беседа с Артёмом за ужином. Они втроём специально сели за один стол, и никто, кроме мелких, не понял, почему и зачем.

— Я всё гадал, куда ты подевался. А ты здесь.

— А я здесь.

— А почему сразу не подошёл?

— Я думал, ты всё забыл и не узнаешь меня, как… — тут Артём замялся.

— Ой, Артёмка, ну я же извинилась перед тобой уже, но я и правда тебя не узнала, — вмешалась Ульяна.

— Бывает, Рыжик, — успокоил Ульяну Семён, — мне сколько лагерей пришлось пройти, чтобы начать двойников уверенно различать.

А в ходе беседы всплыла любопытная вещь. Оказывается, мелкие тоже просыпались и засыпали, как старшие, но, в отличие от старших, они верили проснувшимся, не считая их слова бредом или вымыслом. И поэтому тем малышам, которые просыпались, не было нужды прятаться и скрываться, по крайней мере в пределах своего отряда. И засыпали они легко, потому что знали, что рано или поздно снова проснутся. И всегда в каждом младшем отряде, в каждом лагере было не меньше двух человек, которые не спали, которые делились информацией с вновь проснувшимися. Поэтому традиция не прерывалась. «Нет, мы тоже не всё помним. Смены сливаются в голове в одну, да ещё и в пересказах информация теряется», — примерно так в переводе на взрослый язык ответил Артём на вопрос Ульяны о прошлом лагеря.

— Ты, Семён, когда сказку начал рассказывать, мы сразу всё поняли, — Артём улыбнулся чему-то своему.

— А почему не сказали?

— Так интересно же. И потом, ты самый первый из старших, который с нами на эту тему заговорил.

«Нет, так я никогда не засну, — подумал Семён, — выйти подышать?»

Он осторожно вытянул плечо из-под Ульянкиной головы; жена обиженно засопела, но не проснулась. Семён поцеловал Ульяну в макушку, на мгновение втянув в себя запах её волос, сел на стопке матов, заменяющей кровать, нашарил стул с одеждой, вслепую натянул футболку и спортивные брюки, встал и, осторожно нащупывая перед собой дорогу и стараясь ни во что не врезаться, направился к двери. Открыл дверь и в лунном свете, заливавшем спортзал, нашёл свои кеды, обулся и вышел. Подумал об Ульяниных страхах и, прикрыв дверь, включил в спортзале свет. Если проснётся, то света, пробивающегося под дверь, ей будет достаточно. «Взрослая ведь уже, а так и боится оставаться ночью одна в тёмной комнате. Что там было в её биографии? Мнимой или реальной. Её самой или её оригинала». Подумал ещё написать записку, чтоб не волновалась, если проснётся одна, но не стал. Это надо было возвращаться в комнату, шариться в темноте по столу и в столе в поисках бумаги и ручки, включать свет. А значит, гарантированно разбудить Ульяну. «Далеко не пойду. Так, постою на крыльце».

На крыльце было прохладно и светло от полной луны. «Вот интересно. В каждом лагере своя фаза Луны. Всю смену. В этом — всегда полнолуние».

Сразу, только перейти на ту сторону главной аллеи, начинался пляж, пустой по случаю глубокой ночи и тоже залитый лунным светом. «Окунуться? Нет. Это надо возвращаться за плавками, а не хочется. Конечно, сейчас можно и без плавок, пока зрители спят, но нет». Семён вдохнул полную грудь ночного воздуха и задержал дыхание. «Всё-таки это мой мир. Не тот, с той стороны теплообменника, или откуда там приходил Пионер, а именно этот. Надо его сохранить, и, как мне ни жаль, но придётся Виолу и Толяныча огорчать и ставить перед выбором. Интересно, что там Рыжик насчитала?» Семён зевнул. Кажется, можно возвращаться, но что-то мешало. «Пойти пройтись ещё? Я недалеко, только спортплощадку обойду по кругу, и назад».

Семён, сойдя с крыльца, повернул налево в сторону хозяйственных ворот, прошёл вдоль спортзала и по тропинке между туалетом и спортзалом вышел на футбольное поле. Прошёл за трибунами к проходу между скамьями, вышел по проходу на беговую дорожку и пошёл по ней обходить поле по периметру. У восточных ворот белел забытый пионерами мяч. Семён огляделся: никто не видит? Разбежался и отправил мяч к центру поля.

И тут же, словно от удара по мячу, включились остальные, дополнительно к зрению, органы чувств. Стало слышно, как ёжик фыркает и топает где-то под скамьями, лёгкий ветерок приласкал правую щёку, запахло близким лесом, Семён зачем-то вспомнил, что там, за футбольным полем, где в лагерях уже начинается лес, в посёлке Шлюз стоят три пакгауза, к которым подходит железнодорожная ветка, и пахнет больше креозотом от шпал, чем грибной сыростью и листвой. Ухо уловило что-то ещё, и Семён больше угадал, чем услышал удары по мячу со стороны волейбольной площадки. «Интересно, кто бы это мог быть? Да ещё в это время? Бадминтон — это Лена. А волейбол? Славя? А с кем?» Пока не торопясь шёл к волейбольной площадке, обходя футбольное поле по периметру и задержавшись на то, чтобы чуть повисеть на турнике, игра, видимо, закончилась. Удары по мячу стихли, и стали слышны девичьи голоса. Знакомые и незнакомые одновременно. Калитка в сетчатом ограждении волейбольной площадки открылась, и навстречу Семёну вышли…

— Здравствуй, Сёмушка.

— Славя? Славяна?

И следом:

— Здравствуй… Сенечка?

— Мику… ся?

И заблокированный цикл с отчётливым таким щелчком занял в памяти Семёна своё место. Это было… болезненно. Да что там, больно это было, настолько больно, что Семён охнул и схватился за виски. К счастью, удалось устоять на ногах. Девушки подбежали к Семёну, но тот уже справился с приступом. По крайней мере, руки от головы он убрал и смог посмотреть на девушек ещё раз.

— Вы — не они, — произнёс это даже со злобой, хотя вообще-то по-настоящему злился очень редко. Просто решил однажды, что его чувства слишком дорогого стоят, чтобы тратить их на бытовые мелочи.

В затылке Семёна что-то пульсировало, и мир плыл перед глазами. Очень хотелось сесть, хоть прямо на землю.

— Пойдём, Сенечка, посидим.

Семёна взяли под руки с обеих сторон…

— Прости, Сенечка. Я… Мы чувствуем, как тебе сейчас плохо. Но нам очень нужно было с тобой поговорить.

— И мы — не они, ты прав, Сёмушка. Но мы ещё помним…

Славя (или Славяна?) говорила что-то ещё, но Семён её не слышал. Он проживал тот потерянный и возвращённый цикл. От дурашливого: «К воротам, рысью, марш-марш!» до прощального негромкого: «Сенечка!» И, кстати, стало понятно, что память ему заблокировали не из-за Микуси, а из-за Ольмитревны. Система по каким-то своим причинам берегла информацию о мониторах.

Наконец острота воспоминаний стала спадать. Вернулось восприятие мира. Семён обнаружил себя на волейбольной площадке, на зрительской скамье. Обе девочки сидели по сторонам от него и чего-то ждали.

— Вот так, Славечка. Говорила ты, говорила, и всё зря. Сенечке же очень плохо, и ему не до нас. Сенечка, мы действительно не они. Мы — то, что осталось от них в памяти системы.

— Да, Сёмушка, можешь считать нас призраками. Это ближе всего к правде. — Славяна вздохнула, помолчала чуть и, решившись, продолжила о наболевшем: — Не удержалась я, Сёмушка. Наверное, я должна была умереть тогда в душевой и восстановиться с нуля, чтобы начать заново с чистой памятью. Но оказалась слишком крепкой и выжила, а потом ты меня выдернул из кошмара, но я не смогла одна. Тридцать циклов я держалась, мне было всё хуже и хуже, а меня всё перекидывало из лагеря в лагерь — это Система искала мне место, но не нашла. И когда я проснулась в Городе, я сдалась. И рассеялась. И сейчас в одном из узлов живёт просто Славя. Только кос у ней нет — ещё не отросли. Просто волосы до плеч. Но что-то от меня в Системе осталось, вот как и от Мику…

— Сенечка. Мы помогали тебе как могли. Жаль, что почти-почти никак. А пришли, чтобы сказать, что мы скоро не сможем этого делать. То, о чём догадался ты, и то, что вычислила Ульяна, навсегда изменит Систему. Уже изменило, просто, Сенечка, у ней очень большая инерция.

— Сёмушка, мы сейчас уйдём. Нужно, чтобы девочки отдохнули. Если сумеешь, то попроси у них прощения от нашего имени. И, Сёмушка, береги Мику и Славю, везде береги, во всех лагерях. Когда мы… Когда нас не… Когда мы рассеялись… В общем, теперь в каждой из них есть наша частичка.

Семён вымученно улыбнулся и без голоса ответил:

— Так и сказала бы: «Береги всех».

У него и тени сомнений не было, что всё это правда. Только всплыли изнутри тоска и чувство вины перед этими девочками. «Не смог. Не удержал. Никого». И сразу: «А как же Ульяна?»

— И Ульяну свою береги, Сенечка. Вы с ней вместе не просто так.

— Пора идти, Мику. Сёмушка, пока мы ещё сможем, мы будем с тобой. С вами.

— Да, Сенечка. Может, у нас почти и не осталось чувств и эмоций, но мы о них ещё помним.

Славяна поцеловала Семёна, легко поднялась, подошла к рубильнику и погасила освещение на площадке.

— Пошли, Мику.

Мику встала на ноги. Семён, чуть пошатываясь, поднялся следом, а девушка придержала его под руку, не давая упасть. Подошла Славяна, и все трое вышли за ограждение площадки.

— Прощай, Сенечка. И спасибо тебе за всё. За то, что сделал нас живыми.

Мику качнулась к Семёну, будто хотела его обнять, но тут же отшатнулась назад и даже отступила на пару шагов. Всхлипнула: «Прощай!» И убежала, закрыв лицо руками.

— Прощай, Сёмушка, — Славяна коснулась щеки Семёна тыльной стороной ладони. — Девочкам сейчас снится сон о нас троих. Так что завтра не удивляйся. — Повернулась легко и ушла следом за Мику.

Семён постоял ещё несколько минут, потом вернулся к себе, поцеловал так и не проснувшуюся Ульяну: «Я тебе всё расскажу. Надо». И уснул, как провалился в колодец.