Ольга Дмитриевна собиралась будить гостей. Она не стала посылать Славю, рассудив, что той, возможно, будет неловко отправлять на линейку взрослых людей, которые к лагерю не имеют никакого отношения. Ольга и сама не очень-то понимала, зачем это нужно, но порядок есть порядок — все обитатели лагеря, исключая занятый персонал кухни, должны утром присутствовать на линейке. Понятно, что всегда находились прогульщики — те же обитатели двадцать третьего домика, например. Но это являлось нарушением дисциплины и каралось, хотя бы в теории.

Вожатая только что вернулась от умывальников и сейчас, всё ещё дрожа от ледяной воды, переодевалась из спортивного костюма в форму. Несмотря на запрограммированную привычку следовать нормам, уставам и правилам распорядка, Ольга этими правилами тяготилась и находила отдушину в мелкой бытовой лени и раздолбайстве. Потому и спортивный костюм, и повседневная форма, и ночная рубашка, вместо того чтобы висеть в шкафу, лежали сейчас рядком на свободной кровати.

Ольга потянулась к форме и вздохнула: скоро всё это закончится, скоро приедет опаздывающий пионер, а селить его негде, кроме как у себя. А это значит — прощай, свобода, пусть и столь ничтожная, как возможность просто бросить вечером форму где удобно, а не прятать её в шкаф. Не так уж и много этой самой свободы у вожатой, чтобы без сожаления расставаться пусть и с таким незначительным её кусочком. Вожатая поправила галстук, надела панамку и, ещё раз оглядев себя в зеркало, вышла из домика, направляясь к спорткомплексу.

По счастью, будить никого не пришлось. И Семён, и Ульяна-большая (вот прижилось же в лагере в первые же часы пребывания гостей — Ульяна-большая и Ульяна-маленькая) стояли на крыльце и, судя по всему, только что пришли с пляжа.

— Доброе утро, Ольга Дмитриевна, — Семён коротко улыбнулся странно знакомой улыбкой.

— Доброе утро, Семён. Я пришла предупредить вас, что ровно в восемь линейка, явка обязательна.

— Всё понятно, придём. И спасибо, что приютили нас.

— Пустяки. Два человека за три дня не смогут объесть пионерский лагерь. Но вот ещё что: вы, Семён, раз вы болеете, то болейте, но я бы хотела, чтобы вы, Ульяна, приняли участие в жизни лагеря. В общем, жду вас обоих на линейке через полчаса.

И, не дожидаясь ответа, ушла на площадь.

— Прямо как наша. Найдите десять отличий. — Ульяна пожала плечами, глядя на удаляющуюся вожатую.

— Ну что, умываемся и вперёд, на танки? А вожатая — вожатая нигде не меняется. Зато ты изменилась. Заметила? Ты не стала возмущаться, ругаться или как-то пытаться избежать «участия», а отнеслась к этому с философским спокойствием.

— Сёмк. Я уверена, что вожатая и сама не знает, какое именно участие я должна принять. Что это за неё программа сейчас говорила. Так что я могу голубую ленточку на ногу Генде повязать и назвать это «участием», и прокатит.

— Вот-вот, я именно об этом, Рыжик. Ну, давай умываться, и пойдём уже.

Двадцать минут спустя Семён и Ульяна-большая были представлены лагерю.

К счастью, про «экологов» никто не вспомнил, а то Семён уже мысленно чертыхался и ругал фантазию Виолы, представляя, как он мямлит что-то собирающейся вроде бы стать экологом Славе. Правда, был ещё и запасной вариант: просто сказать Славе, что никакого «завтра» у неё нет и не будет, а есть только вечные две недели, и если она не начнёт меняться внутри себя, то так в этих четырнадцати днях и останется запертой.

Но вожатая просто сказала, что из-за проблем со здоровьем у Семёна они останутся здесь до воскресенья в качестве гостей лагеря.

* * *

Из письма Глафиры Денисовны Андрейко

Здравствуй, Виола, здравствуй, Толя. Семён, я надеюсь, что ты это прочтёшь, поэтому здравствуй и ты. Очень плохо, что я не могу рассказать вам всего лично, но поездку к Шлюзу я уже точно не выдержу, а рассказать это одному лишь Семёну я не могу. Прости, Семён, ты просто не поймёшь, о чём речь, и, когда будешь пересказывать, обязательно ошибёшься и исказишь смысл. Сам виноват, меньше надо было играть в педагога и воспитателя, а больше посещать занятия.

Можете считать это прощальным письмом, а, наверное, так оно и есть. До Шлюза я не доеду, а переписать себя в пионерку при помощи выключателя — конечно, можно (если вы этого не знали, то знайте: можно), но нет. Поэтому не взыщите, но я буду вспоминать.

Уже давно мне кажется, что мы сделали что-то не то, свернули не туда. Но раньше это было где-то на уровне интуиции и неоформившихся сомнений, а сейчас это уже на уровне уверенности — я всё же не зря прожила здесь эти двадцать лет, по крайней мере, никто не отвлекал от работы.

Вся наша возня здесь — это цепочка ошибок, начиная с самой первой, образца пятьдесят шестого года, когда, прикрываясь испытанием водородной бомбы, мы создали пространственную вакуоль. Будущий нулевой узел, будущий посёлок Шлюз.

Потом оказалось, что к искусственной вакуоли примыкает целая гроздь полостей, которые мы не создавали. А мы, вместо того чтобы зафиксировать параметры и закрыть за собой дверь, мы начали посылать сюда экспедиции. Которые здесь не ждали, но которые оказались как раз к месту.

Как мы удивились, когда к палаткам второй экспедиции вышли из закрытого туманом леса «участники» — точные копии участников — экспедиции первой. Нужно было или в панике бежать, взрывая за собой мосты и тоннели, или сначала перестрелять этих «детей тумана», а потом уже в панике бежать. Семён, прости, я сейчас говорю о твоих «братьях и сёстрах», но от своего видения тех событий шестидесятилетней давности и от своих слов я отказываться не буду.

Кстати, двухнедельный интервал между первой и второй экспедициями и определил длительность сегодняшних циклов.

И вот мы, вместо того чтобы убраться, вляпались. Как мы засучили рукава, с каким энтузиазмом и удовольствием… Тридцать лет мне тогда было, и я была молодая и энергичная, без пяти минут доктор наук. Помните героиню Любови Орловой?

Вторая ошибка — когда мы, вместо того чтобы извиниться и, осторожно прикрыв дверь, уйти, начали радостно изучать то, что наоткрывали…

* * *

Зазвучал горн — сигнал к завтраку. Семён отложил письмо и поднял глаза на Анатолия.

— Я возьму это письмо?

— Бери, конечно. Для того и позвали тебя, чтобы ты прочитал, а потом сказал нам своё мнение.

— Мнение… Я же не знаю почти ничего. Так, отдельные моменты помню, в промежутке от отправления последнего транспорта с эвакуируемыми и до разъезда по лагерям. Могу только сказать, что сумасшедшей баба Глаша точно не была.

— Может, это и хорошо, что не знаешь. Ладно, пошли завтракать, дурачок Толик не может пропустить приём пищи. — И Толик уже другим голосом закричал: — Запеканка! Ы-ы-ы!

Семён аккуратно спрятал письмо в конверт, конверт спрятал в журнал — тот самый, «Советская модница», — и через спортзал отправился в столовую. Пока шёл, раскланивался направо и налево — вот и плюс от посещения линейки. Потому что в первый день очень хотелось с каждым встречным поздороваться, а фактически выходило, что этот встречный — совсем незнакомый пионер. Не напоминать же, что уже познакомился с ним много-много циклов тому назад — не поймёт.

Алиса кивнула прошедшему мимо Семёну. «Интересно, а модный журнал ему зачем? Ульяне-большой отдаст почитать? Не для себя же попросил… Гипнотизёр чёртов!» На самом деле Алиса так не считала, но как иначе, чем гипнозом, было объяснить продолжающееся с прошедшей ночи буйство воображения?

В планах у Алисы было всё-таки прогнать ночную песню, может быть, дать оценить её Мику и как-то заставить Семёна поиграть на гитаре — почему-то Алисе это казалось важным. Но всё время в голове всплывали картины и образы, странно связанные со вчерашней репликой Семёна про пристань, лодку и двадцать гребков в минуту. Вставшая перед глазами придуманная тогда сцена на пристани обрастала деталями. К вчерашним добавились ещё крик Ульянки: «Сёмка! Давай!», ощущение тяжести весла в руке и понимание того, что абсолютно все, включая вожатую, только изображают активную погоню; след от волочения лодки на песчаной стрелке острова, разбросанные инструменты, обрезки верёвки, щепки; неожиданно красиво идущая под светло-голубым самодельным парусом лодка и Семён — нет, Сенька, — сидящий на планшире наветренного борта лицом к выскочившей на берег погоне и всё-таки поднявший на прощание левую руку: совершенно искренне, без всякой издёвки поднявший. А ещё почему-то представлялся импровизированный концерт и сорванная этим концертом дискотека, и они вдвоём — нет, втроём, ещё Мику, — на сцене.

— Гипнотизёр чёртов! — вырвалось.

Подошла Ульяна-маленькая. Глянула вслед Семёну, посмотрела на Алису, опять глянула вслед Семёну.

— Уж не влюбилась ли ты в самом деле? — выдала.

— Нет, — Алиса даже прикрыла глаза, прислушиваясь к себе. — Точно нет. Это, наверное, гипноз. Точно: с тех пор как нам сказку вчера вечером рассказали, всякая ерунда в голову лезет.

— Тебе тоже? И тоже про Семёна? Тогда точно гипноз. А может, они нам что-то в печенье подмешали? — Ульяна смотрела на Алису круглыми глазами. — Нет, они же и сами его ели. А давай пока последим за ними…

На том порешили, успокоились и отправились завтракать. Но проследить за гостями лагеря не получилось, у каждой обнаружились свои дела: Ульяна, стащив ватрушку, на этот раз у Сыроежкина, куда-то умчалась, а Алиса отправилась в музыкальный кружок — помучить всё-таки гитару и показать приснившуюся песню Мику.

* * *

Мику за завтраком постоянно поглядывала на гостей: девушка, похожая на местную Ульяну как старшая сестра, и высокий, мрачный, одновременно незнакомый и знакомый парень, которого почему-то хотелось называть не Семёном, а Сенечкой. (Нет, это была не та Мику, что однажды купалась с Семёном на дальнем берегу острова. Да и от той Мику не осталось практически ничего: душа, которую в здешних терминах называли «неуничтожимым ядром личности», и оболочка. Но не могла та их встреча с Семёном, тот выплеск чувств, пройти бесследно — как всем Алисам снилась одна и та же песня, так и уменьшительно-ласкательное «Сенечка» расползлось по всем узлам Сети). Поэтому, когда двумя часами позже в дверях музыкального кружка, предварительно постучав, нарисовался Семён, Мику расплылась в улыбке и совершенно автоматически воскликнула: «Заходи, Сенечка! Конечно же, можно!» И совершенно не поняла, почему вдруг Семён вздрогнул и озадаченно на неё уставился. Впрочем, это продолжалось какие-то полсекунды, и Мику об этом моменте успешно забыла, обрушив на Семёна одну длинную-длинную фразу о том, что она слышала, что Семён разрешил обращаться к нему на «ты», поэтому она сразу к нему на «ты» и обратилась. Что она сидит в музыкальном кружке всё время одна, потому что пионеры не хотят заниматься музыкой. Что жаль, что Семён не пионер, потому что он бы обязательно в кружок записался. Что она, Мику, японка только по маме, а папа у неё — русский инженер. Что… что… что… А Семён только слушал, кивал и улыбался чему-то своему.

Наконец у Мику кончился запас воздуха в лёгких, и это позволило Семёну вклиниться в монолог.

— Здравствуй, Мику. А я гитару попросить зашёл. В долг до воскресения.

И тем самым дал повод Мику продолжить монолог ещё на несколько минут. Мику очень приятно, что Семён всё-таки играет. А может быть, Семён ещё зайдёт к ней в кружок? Потому что она, Мику, всегда рада, когда приходят новые люди. Что сейчас что-нибудь подходящее она найдёт.

Всё это сопровождалось быстрыми, какими-то порхающими перемещениями по кружку, которые при всей своей хаотичности имели цель и завершились возле трёх одинаковых с виду инструментов. Мику, поводив пальцем над прислонёнными к стене гитарами, остановилась на крайней левой, взяла её в руки, провела по струнам, удовлетворённо кивнула и вручила Семёну.

— Это лучшее, что здесь есть. Не считая моей и Алискиной. — И, вздохнув, добавила: — Но пионеры даже гитарой не интересуются.

Жаль, что Алиса уже успела уйти, потому что она бы сразу взяла Семёна в оборот, напомнив про ночное обещание обязательно сыграть. А Мику просто стояла и смотрела, как Семён присел на табуретку, как взял несколько аккордов (тут Мику просто впилась в Семёна глазами), чтобы послушать, как звучит инструмент.

И тут Семён перехватил взгляд Мику.

— Ну не могу же я уйти просто так. — Улыбнулся и, вдруг посерьёзнев, как-то даже чуть косноязычно продолжил: — Ты же знаешь, что я отдыхал здесь раньше. Вот столько времени здесь не был, а сейчас пришёл — и почему-то грустно. Наверное, потому что вырос. Правильно говорят про то, что нельзя дважды войти в одну реку. Поэтому песня тоже будет невесёлая. Мелодию ты знаешь, а слова — может быть, тоже.

Голос у Семёна оказался тихий, глуховатый, и Семён еле заметно картавил, что, правда, нисколько не испортило исполнение.

А Мику, которая со второй строчки поняла, что да, она знает эту песню, и даже сама когда-то, неизвестно когда, но исполняла её именно на здешней сцене, не смогла удержаться и, поймав взгляд Семёна, умоляюще посмотрела, дождалась его кивка, и второй куплет пела уже она.

Всё-таки у обоих музыкантов «Совёнка» было чутьё и была интуиция. Потому что где-то в начале второго куплета в музыкальный кружок, сама не зная зачем, вернулась Алиса, и история повторилась, и уже новый голос подхватил третий куплет.

И закончил опять Семён.

Минуты три все молчали, переживая песню, а потом Алиса задала вопрос. Даже два.

— Это что сейчас было? И почему я знаю твою манеру игры?

— Алисочка, — вклинилась Мику, — просто вы играете очень похоже.

— Да? А мне показалось, что это вы играете очень похоже.

Тут уже не выдержал и расхохотался Семён.

— Девушки, это был сеанс активации генетической памяти. Можете считать, что мы с вами встречались две моих жизни назад. Спасибо, Мику. Так можно я гитару у себя подержу до воскресенья?

— Ой, да можно, конечно. Всё равно она тут никому не нужна. Только, Сенеч… Семён, поиграешь ещё? Я всё-таки хочу понять, откуда мне твоя манера знакома.

— Поиграю. Приходи вечером. Все приходите.

— Семён. А может, выступим?

Семён тихо пробурчал про себя: «Ага. И сорвём дискотеку». Но Алиса услышала и вздрогнула.

— Знаешь, Мику. Я не наберу песен на концерт. Но собраться здесь, на веранде, вечером — почему нет. Или отойти подальше и костёр устроить, но лучше всё-таки собраться на веранде. Сегодня нет, а вот завтра — пожалуйста.

И ушёл в сторону клубов, а девочки, глядя в окно, видели, что ему тяжело нести даже гитару. Что там Виола делает с его спиной?