Алисе плохо спалось: слишком много впечатлений она получила за прошедший день. Стоило закрыть глаза, как начинал сниться один и тот же сон: она и Мику учат Семёна играть на гитаре. Потом Мику исчезает, а Алиса с Семёном переносятся на эстраду, где вдвоём подбирают какую-то песню. Почему-то Семён из сна — её ровесник, и оба глаза у него одинакового серого цвета. Но это, несомненно, тот самый Семён, который сегодня пришёл в лагерь, которому Виола лечила спину и который угощал их вечером чаем с домашним печеньем. Во сне этот Семён каждый раз собирается рассказать Алисе что-то важное, уже открывает рот, но в самый последний момент Алиса всегда просыпается. Наконец девушка не выдержала, встала с кровати и, стараясь не разбудить подругу, вышла на крыльцо.

Воздух уже успел остыть, и стоять босиком в одних трусиках и длинной футболке было довольно зябко. Но всё равно было приятно так стоять, хватая ртом и втягивая носом ароматнейший воздух спящего лагеря. Дневные цветы закрылись, ночные открылись, пыль, поднимаемая подошвами пионеров, успела осесть, и запахи, совершенно не похожие на дневные, что-то обещали и куда-то звали. Вожатая давно уже обошла территорию и спала у себя в домике. Фонари горели только дежурные — каждый третий, а с учётом того, что небо затянуло облаками, закрывшими луну и звёзды, ночь казалась особо тёмной. Кусты, например, на противоположной стороне аллеи воспринимались просто как бесформенное и непонятное нечто. Алиса ещё подумала, не включить ли лампочку над крыльцом, даже потянулась к выключателю, но решила, что так она вообще ничего за пределами освещённого круга не увидит, а сама будет как на ладони. «Нечего им на меня в неглиже любоваться», — проворчала мысленно. Кому это «им», Алиса и сама не знала.

Какая-то зверушка шуршала в кустах позади домика. «Яблоко моё доедает, — подумала Алиса, — а я даже не откусила ни разу: как достала, так и забыла — Ульяна-большая меня отвлекла своим приходом». Вдруг вспомнилась та песня, что подбирала во сне: все слова и аккорды, начиная с самого первого — Dm. И отчаянно, так, что заныли подушечки пальцев, захотелось взять в руки гитару. «Всё равно не усну, пойду поиграю». Гитара, забытая, осталась на сцене, и, прежде чем идти туда, Алисе пришлось вернуться в домик, чтобы одеться. Бесшумно натянула джинсы, поправила одеяло на спящей Ульяне, вышла из домика и, обходя открытые места, иногда крадучись, иногда шагом, направилась к эстраде. Она собиралась всего лишь пробежать пару раз приснившуюся песню и решить, можно ли её показывать или лучше будет спрятать подальше и постараться забыть.

Минут пять-десять спустя, когда Алиса, миновав площадь и медпункт, кралась мимо библиотеки, чтобы свернуть к концертной площадке, завозилась и проснулась Ульяна-младшая.

Ульяне тоже снился сон, и тоже с участием Семёна. Снилось Ульяне, что она стоит на берегу и смотрит на лодку, добравшуюся уже до середины протоки. Стоящая рядом Алиса тихо произносит: «Ну, Сенька, если не сумеешь сбежать, лучше до самого отъезда мне на глаза не попадайся». А Ульяна сначала прыгает на месте от избытка эмоций и машет Семёну обеими руками, как спортсмену на стадионе, а потом прекращает прыгать, опускает левую руку, а правой машет всё медленнее и наконец замирает с поднятой правой рукой, прощаясь. И на душе, там, во сне, становится одновременно и радостно за Семёна, потому что уже ясно, что всё у него получится, и грустно, что он уплывает, и обидно, что не позвал с собой и даже не попрощался. С этим ощущением радости-грусти-обиды Ульяна-младшая и проснулась.

Проснулась и, ещё не открыв глаза, поняла, что подруги нет в домике, и Ульяне сразу же стало неуютно. Ульяна не боялась бегать одна по ночному лесу, она уже мысленно включила в свои планы ночной визит в старый лагерь, она безо всякого страха бросалась в катакомбах на помощь Семёну (не помнила о катакомбах, конечно, но какая разница?), но она старалась никогда-никогда не оставаться ночью одна в домике. Сразу вспоминались все те страшные истории, которыми она любила пугать октябрят из младшего отряда, и в каждой тени, в каждом тёмном углу чудился кто-то из персонажей этих историй. Ульянке бы встать, добежать до выключателя и зажечь свет, но не хватало храбрости выбраться из-под одеяла. Наконец, когда на борьбу со страхом не осталось никаких сил, Ульянка вскочила и, зажмурившись, как была, не одеваясь, выбежала на крыльцо. И мгновенно стало спокойнее, и страх сразу куда-то ушёл. Девочка ещё постояла, приходя в себя и осматриваясь в поисках Алисы. За домиком шуршали кусты, и Ульянка, всунув ноги в стоявшие тут же на крыльце сандалии, крадучись пошла в обход. «Ну, Алиска, сейчас я тебя напугаю!»

Анатолий с Виолой тоже не спали, правда, никакие необычные сны их не тревожили. Последние, не считая Шурика, люди-подлинники вспоминали. Вспоминали закрытие Проекта, вспоминали посёлок Шлюз, вспоминали Денисовну, которую видели последний раз лет десять назад, когда удалось созвониться, удалось договориться о встрече и последние люди, сохранявшие память, собрались в ночь между циклами на автобусной остановке у ворот посёлка. А ещё не давало уснуть письмо Глафиры Денисовны. По словам Семёна, пакет с письмом ему был вручён за один цикл до смерти профессора Андрейко, вручён со словами: «Передашь Виоле или Анатолию. Если не сумеешь, прочти сам, а там уже решай, как поступить» — вполне в духе Денисовны. А через две недели Глафира Денисовна ушла, и первый настоящий переход между узлами Персуновы совершили по печальному поводу.

А завтра нужно было ещё раз, уже внимательно, перечитать письмо в той его части, которая касалась сети лагерей. Изучить содержимое общих тетрадей, проверить обоснованность содержащихся там выводов и уже тогда принимать решение. Кстати, нужно было показать это письмо ещё и Семёну, тем более что там была пара абзацев, обращённых к нему лично.

— Давай спать, старушка, головы должны быть свежими. Сейчас мы всё равно ничего не решим.

— Семён?

— Поговорю. Он не помнит почти ничего, но поговорю. Или ты поговори. Может, он что-то со стороны в этой ситуации увидит.

— Да уж, человек-загадка какой-то… Он должен был вспомнить всё либо давно уже отключиться. У него в узле только пятеро в активной фазе, а он не спит. И, похоже, пока он не спит, он и другим вокруг себя спать не даст. Ладно, оставим ему его проблемы. А нам спать действительно пора.

Свет в медпункте погас, и оба обитателя, не беспокоясь больше ни о чём, проспали до самого подъёма. Их ждало пять общих тетрадей, исписанных от корки до корки, и у них было трое с половиной суток на прочтение и принятие решения.

* * *

— Сёмк, ты спать думаешь идти?

— Думаю, Рыжик. Или поиграть ещё?

— Пф. Что ты меня-то спрашиваешь? Я только поинтересовалась, собираешься ли ты спать. Ты ответил, что да. А идти спать или ещё поиграть — дело твоё. Поиграй, а?

— Ты знаешь, я ведь учился играть именно на этой гитаре. А Алиса мне за каждую ошибку щелбан ставила. И не улыбайся, случится с тобой приступ ностальгии — поймёшь меня.

Семён и Ульяна-большая лежали на скамье первого ряда концертной площадки. Лежали головой к голове, так, что их волосы перемешались. Лежали в одинаковых позах, подложив руки под голову и глядя в небо. Казалось бы, что можно рассмотреть на затянутом облаками небе, если последний раз луна мелькнула в просвете между облаками минут пятнадцать назад, а звёзд вообще не было видно? Сорокаваттная лампочка под накрывающей сцену половинкой купола освещала только саму себя, и даже край сцены всего лишь угадывался. Но нет, Персуновы разглядывали мотыльков, кружащих по своим орбитам вокруг лампочки, и разговаривали.

— Поводишь меня завтра по лагерю? Я хочу твоими глазами его увидеть.

— Я же водил.

— Ты по нашему водил, а я хочу по этому. — Ульяна повернула голову в сторону входа. — Кто-то идёт.

— Хорошо, — Семён улыбнулся, — только в шахту не полезу.

Теперь и Семён услыхал осторожные шаги: Алиса. Зашла на площадку, смерила глазами парочку, посмотрела на гитару, лежащую на соседней скамье…

— Хозяйка за гитарой пришла. Вот и поиграл. Так что только спать, Рыжик. — И, уже обращаясь к Алисе, добавил: — Спокойной ночи.

А Алиса неожиданно для себя спросила то, о чём думала с самого обеда и о чём не решилась спросить у Ульяны-большой после ужина.

— Послушай, Семён. Где я тебя видела?

И что-то внутри Алисы оборвалось от её собственного вопроса. И было слышно, как Ульяна с шумом вдохнула воздух и так и замерла. А Семён улыбнулся, хорошо так улыбнулся, поощрительно. Правда, в темноте этого никто не увидел, но интонации подсказали.

— Жаль, что ты не Славя. Потому что для неё я уже сто лет назад приготовил красивый ответ… Но мне нравится то, что этот вопрос задала именно ты. Последний раз ты меня видела в лодке: ты стояла на берегу и что-то говорила Ульяне-маленькой, а я уплывал от вас, делая двадцать гребков в минуту. Я бы помахал вам всем на прощание, но боялся сбиться с ритма. Что-то ещё? Спрашивай.

Но Алиса только неподвижно стояла на месте и, кажется, перестала дышать.

— Алис! Ты в порядке?

Алиса молчала, пытаясь втянуть в себя воздух, и, похоже, начала терять равновесие. Семён с Ульяной вскочили, с двух сторон подхватили девушку, помогли сесть. А у той наконец получилось вдохнуть, выдохнуть, сделать ещё несколько судорожных вдохов и выдохов, пока не смогла задышать более или менее нормально. Но взамен её начала бить дрожь и закружилась голова. И хорошо, что рядом были люди, которые сидели по обе стороны от Двачевской и на которых она смогла опереться.

— Алиса, всё хорошо. Сейчас мы тебя к Виоле отведём.

— Чт-то эт-то так-кое был-ло? — Дрожь постепенно проходила, но говорить было трудно.

— А что именно было?

— Т-ты сказал мне про лодку, — тут с Алисой чуть опять не случился новый приступ. — И я вдруг увидела это всё, как будто вспомнила. И после этого мне стало плохо.

— Не знаю. — Персуновы переглянулись, Ульяна при этом пожала плечами.

— Алис, ты идти сможешь? — Ульяна вступила в разговор.

— К Виоле? Нет уж, нет уж. — Алиса уже приходила в себя.

— А домой тебя проводить?

— Да в порядке я уже! Вообще-то я поиграть пришла, на гитаре. Которую кое-кто успел потрогать.

— Ну не ломать же было дверь музыкального кружка, когда тут нашёлся инструмент, брошенный хозяйкой, — ответил Семён. — Мы сейчас уйдём. Только скажи мне честно и откровенно: ты действительно в порядке?

— Р-р-р-р!

Семён даже расхохотался и сказал, что теперь верит.

— Пошли, Ульяныч, не будем мешать творческому процессу.

А когда Семён и Ульяна встали со скамейки, когда Семён вдруг протянул руку и сжал на секунду предплечье Алисы, обеспокоенно взглянув ей в глаза — и, что характерно, Алиса поморщилась, но руку не выдернула, — когда Персуновы уже отошли на несколько метров, Алиса вдруг спросила Семёнову спину:

— А ты играешь?

— Немного. — Гости обернулись.

— Сыграешь?

— Не сейчас, но до отъезда — обязательно. А сейчас я спать. И ты не засиживайся, а то Ульянка одна проснётся.

Шли домой молча. И только где-то на тропинке, на полдороги от концертной площадки, смахнув паутину с лица, Ульяна тихо сказала:

— Я сейчас очень сильно испугалась за Алису.

— Я тоже. Никогда и ни у кого не было такой реакции на мои рассказы о прошлых циклах. Когда я на вас орал в бункере, вы просто боялись. Мику и Сашка мне не поверили. Вообще, большинство или пальцем у виска крутило, или говорило, что я красивую сказочку рассказываю. А тут вот так… Хорошо, что успели подхватить Рыжую.

И уже в тренерской, когда Персуновы наконец-то легли спать и Ульяна-большая привычно устроила голову на Семёновом плече, он продолжил:

— Шоковую реакцию своими фразами у пионеров вызывает Виола — сам сегодня видел, правда, шок, гм, специфический. Шоковую реакцию вызывал Пионер — вспомни случай с Сашкой. И получается, что теперь шоковую реакцию вызываю ещё и я. Я боюсь, Рыжик. Я не хочу, чтобы от моих неосторожных слов кто-то пострадал или вообще исчез.

Алиса, оставшись одна, попробовала поиграть, но после непонятного приступа ничего толкового не получалось. Несколько раз пробовала — бесполезно. Перед глазами стояла описанная Семёном сцена и всплывали подробности, о которых Семён не упоминал, вроде всхлипнувшей Слави или команды вожатой: «Сыроежкин, бей стекло и доставай вёсла!»

«Что за гипноз такой? Зачем спросила? Кто за язык тянул? Ведь пришла поиграть — вот и играла бы, тем более что Семён с Ульяной уже уходили». Поиграть не получалось никак, и оставалось только идти спать. Встала со скамьи, потянулась, подхватила гитару и, уже ни от кого не таясь, пошла к себе. Когда свернула с площади на аллею к домику, показалось, что кто-то побежал от их крыльца в сторону старого лагеря. Ульяна? Решила себе нервы пощекотать? Нет, просто тени так сложились. А Ульяна, тихая и грустная, сидела на крыльце и ждала Алису.

— Тоже не спится? Давно сидишь?

Ульяна всегда делала вид, что ничего не боится, а Алиса — что ничего не знает об Ульянкиных страхах, только старалась не оставлять её одну. Но не всегда получалось, вот как сегодня.

— Нет, не очень. Как песня?

— Никак, надо ещё работать. Давай спать.

— Давай.

И последние обитатели лагеря наконец-то угомонились. До подъёма оставалось чуть больше пяти часов.