Давным-давно… Нет, Сёмка, не «в далёкой-далёкой галактике».

В некотором царстве, в некотором государстве стоял пионерский лагерь. И вот однажды приехал туда пионер. До конца смены оставалась всего неделя, а он взял и приехал. Только что он, глупый, за эту неделю успеет?

Сестрёнка, не морщись, это история не про Чёрного пионера, а наоборот. Откуда я про Чёрного знаю? Так все про него сочиняют, не ты одна.

Что он там делал эту неделю — никто не вспомнит, наверное: ни другие пионеры, ни он сам, ни вожатая; может, только кто-то из персонала, если захочет, но ведь давно же это было. А на следующую смену опять приехал, и тоже с опозданием, и на следующую, и на следующую…

Что значит: «Сколько лет пионеру было?» Неважно, это же сказка, Алиса, ты просто слушай. Про Питера Пена читала? Я знаю, что читала. Ну вот, а сейчас про пионера слушай. Семнадцать ему было, каждую смену. И другим пионерам тоже, а кому и меньше. Кое-кому и четырнадцать в сентябре исполнялось.

И так каждую смену, и всегда семнадцать лет — сказка же. Да, остальные пионеры тоже одни и те же приезжали, только не опаздывали к началу смены, и никто из них никогда прошлые приезды не помнил. Так, иногда, может, подумает кто: «Что-то мне эта девочка или этот мальчик знакомым кажется, где я его видел?» Помотает головой, пожмёт плечами и забудет эту свою мысль.

Сёмка, не мешайся и вообще не путайся под ногами, это моя сказка, а не твоя. Ты ту свою, которую на острове начал рассказывать, так и не закончил, а ведь Гришка всё ещё ждёт продолжения. Хорошо, что он маленький и для него всё в одно бесконечное лето сливается, а то давно бы плюнул и ждать перестал.

Ну и отличался наш пионер от остальных-прочих, а чем — потом расскажу.

Много с ним всякого за эту неделю происходило, но всегда, в каждый его заезд, всё как будто повторялось. Начинал с того, что, как положено, с обходным бегал, с пионерами знакомился: с кем-то так — привет-привет, пока-пока, с кем-то ближе, с кем-то совсем близко. И каждый раз думал, что вот смена закончится — он друзей-то не потеряет. А смена заканчивалась, он домой приезжал, и оказывалось, что всё это сон и что пионеру тому на самом деле двадцать семь лет, семьи у него нет, любимой девушки нет, друзей нет, любимой работы нет, интересов никаких нет — просто одна тоска безрадостная. День проходил, а вечером он засыпал, и опять ему снилось, что он пионер, опоздавший к началу смены. Так много смен прошло, а пионер тот…

Как звали? Неважно, пусть будет Степан.

Так вот, Степан те свои сны утром забывал и днём жил обычной жизнью, а во сне сначала помнил, что хоть он и пионер, но ему на самом деле двадцать семь, и зима у него в городе, и Новый год скоро, а потом почти забывал, что это сон, верил, что всё, что в лагере, на самом деле с ним происходит, а сон — это та его взрослая жизнь. И правильно верил, потому что однажды он взял и сам себе записку оставил и на следующую смену её прочитал. И на следующую, и на следующую… В общем, если долго колотить по одному месту, то когда-нибудь в этом месте появится трещина; в общем, когда в стотысячмиллионный раз ему эта записка попалась, вспомнил он, как эту записку писал, и постепенно понял, что на самом деле все здесь, в лагере, живут, просто забывают об этом, а то, что считают домом, — только сон. Ну, ещё разные проверки делал и в лагере, и дома, но всё сходилось. И как только он это понял, так начал свою жизнь в лагере запоминать, а те сны, что про взрослую жизнь, у него постепенно прекратились. Он помнил, что ему двадцать семь, и иногда вёл себя так, как будто ему двадцать семь, но внешне был как все пионеры и ничем от них старался не отличаться.

А он отличался — помните, я говорила? Просто все в лагере жили как роботы: записано в программе у роботов, что нужно купальный сезон в четверг открывать, а в субботу спортивный праздник устраивать — так и будет; записано, что вон тому пионеру должна нравиться вот эта пионерка — так и будет; записано, что другая пионерка должна убежать купаться за территорию на четвёртый день после приезда — значит, она убежит, и её там поймает вожатая и накажет, потому что у вожатой тоже программа — пойти и проверить выходы к воде за территорией. А что там дальше, вокруг лагеря, — их не интересовало, и даже самые любопытные дальше костровой поляны не ходили никогда. И думали все, что так и надо, что это как будто они сами всё делают так, как хотят.

Да Сём, спасибо, «очевидные причинно-следственные связи», именно так.

А когда тот пионер приезжал, вся программа начинала рассыпаться, потому что тот пионер просто жил, даже когда ещё ничего не помнил: сегодня он на гитаре учится играть, в следующую смену вдруг активистом оказывается, в следующую прячется от всех — что-то в его программе не учли, и она не работала. Ну а остальные только рады были и тоже начинали жить, потому что в программе поступки того пионера не записаны были, программа рассыпалась, и надо было уже самим думать. Потому что пионеры — они хоть и как куклы были, но не куклы же; пусть они ничего и не помнили и программа ими руководила, но они тоже любили и чувствовали, и плохо им было где-то внутри, пусть они и не понимали, что с ними происходит.

Сём, если тяжело сидеть, ты ложись. Мы не обидимся.

Ну а тот пионер — он разворошит лагерь, и хорошо ему, потому что видит, что и люди вокруг, оказывается, живые, и сам он живой, а не кукла и не сумасшедший. С кем-то подружится, в какую-то девочку влюбится, какая-то в него влюбится. Он, может, потому и понял всё про себя, что всё, что человеческого от пионеров получал, он в себя впитывал и сам изменялся — может быть, просто случайно, может, по недосмотру программы. А когда изменений много накопилось, он и стал отличаться от того пионера, для которого программа была записана, и начал помнить про себя всё.

«Сбой алгоритма поведения», спасибо, Сёмк. Девочки, я понятно рассказываю? Хорошо.

Вот только плохо ему бывало потом, когда старый цикл заканчивался, а новый начинался. Цикл? Да он, сестрёнка, смены циклами стал называть, потому что всё по кругу ходило.

Приезжает в лагерь, а там всё по-прежнему, и никто его не помнит, даже та, с кем в любви друг другу клялись, смотрит на него и не узнаёт, и надо всё сначала начинать. Начинает сначала, а результат другой: с кем неделю назад дружил — с тем сегодня поссорился; кто тебе жуков в ботинки подбрасывал — тебе в глаза заглядывает и каждое слово ловит, потому что живые же люди — и С… Степан, и те, что вокруг него, они не могут каждый раз жить одинаково. А на следующий цикл опять надо по полной выкладываться, чтобы до пионеров достучаться, потому что если просто сидеть и ничего не делать, то все пионеры и ведут себя как куклы, а так, из цикла в цикл в окружении кукол, с ума можно сойти. Некоторые и сходили.

Молчи, Сёмка, не говори ничего.

Вот тот пионер и решил из этих циклов вырваться — взял и сбежал из лагеря. Из циклов и чтобы больше близких людей не терять: может, думал, что одному ему лучше будет. И получилось так, что прибежал в другой лагерь, точно такой же — думал, что убегает, а оказался в другом лагере. Цикл там прожил — убежал в третий. Потом в четвёртый, пятый, тридцать третий. Много лагерей, и все одинаковые, и в каждом одинаковые пионеры. Почти одинаковые, потому что живые же люди, а не болты какие-нибудь: не может программа совсем всё в человеке отключить. И Степан тот опыта набирался и, не знаю как назвать, человечности, что ли. И вот однажды получилось у него до двоих достучаться так, что они тоже стали всё помнить. Может быть, потому что человеческого, а не кукольного, в нём столько накопилось, что хватило и с теми двумя поделиться. А на следующий цикл — ещё до одного, а потом — ещё, потому что чем больше человек в лагере проснулось, тем легче разбудить следующего. И даже если кто опять уснёт, он просыпается уже легко, как будто что-то там в голове у него включается.

Вот только те пионер…ры из самого первого лагеря, из которого Степан убежал, — они же никуда не делись, они так с ним и остались, в памяти его, и забыть их не получается, и он себя виноватым перед ними чувствует. Потому что они столько ему дали человеческого, а он разбудить их не смог. Вот такая сказочка. Ложь, да в ней намёк.

* * *

— Подруга, ты в журналы не пробовала писать? В «Уральский следопыт» или там в «Пионер» какой?

— А зачем, Алиса? Всё равно не напечатают. Я же так, для себя и для вас на ходу сочинила.

— Тогда запиши это и в нашу стенгазету отдай. Пусть народ почитает, потому что красиво у тебя получилось.

Вообще чаепитие удалось. Семён, внешне угрюмый, оказался остроумным и понимающим собеседником, нисколько не давящим разницей в возрасте и в статусе.

— Девочки, окажетесь у меня на спортплощадке — будете звать меня по имени-отчеству, а сейчас, пожалуйста, просто по имени и на «ты». Может быть, потом, лет через десять, я и дорасту, а сейчас меня ещё пока официальное обращение коробит. А будете возражать — я вас буду на «вы» и по имени-отчеству звать, и будем мы тут сидеть надутые и важные, и будем чай из блюдца вприкуску хлебать, как купцы первой гильдии.

Гости рассказали про свой лагерь, удивительно похожий, расспросили про житьё в здешнем.

— Почему вожатая меня не помнит — да кто ж её знает, сам удивляюсь. А бросаться ей на шею с криком: «Оля! Это же я, Сёма!» — жены боюсь. Вдруг гусеницу под одеяло запустит.

Рассказали про футбольную команду в своём лагере — тут Ульяна-младшая с особым интересом посмотрела на гостей и повздыхала: «Жаль, что у нас такой нет».

Когда девочки поблагодарили за показанное озеро, то получили ответ:

— Не за что, нам-то оно уже не пригодится, потом вам ещё одно место покажем. Считайте, что наследство от нас получили. Нет, Ольга о нём не должна знать, всё может быть, конечно, но вряд ли она знает. Вот Виола и Анатолий — те, наверное, знают, но туда не ходят и болтать не будут.

— Кто такой Толик? Знаешь, давай не будем ворошить чужие секреты. Вы считали его дурачком, вот и продолжайте делать вид, что считаете. Вреда он никому не принёс, а пользу — многим.

— Далеко ли до нашего лагеря? Мы за полдня добрались, но это дорогу нужно знать.

О разном ещё поговорили, пошутили, Алиса даже пожалела, что гитару не взяла.

Когда где-то через час после отбоя Рыжие шли к себе, Ульяна спросила:

— Ну и как они тебе?

— Твоя «сестрёнка» — та, конечно, девушка очень хорошая, но молодая ещё. А вот Семён… Что он там говорил о себе? Что он физрук и заместитель вожатой у себя в лагере? Был бы он у нас в лагере — я бы, может, и образцовой пионеркой стала.

— Так я и поверила. Строем ходить ты не можешь и командовать собой не разрешаешь. Только очень близким людям если, и то когда они по делу говорят, а Семён уже занят. Другое дело, что он бы понимал тебя и на твоё поведение внимания бы не обращал или даже придумал бы, что тебе поручить, раз ты строем ходить не любишь.

— Да, я не знала, что умные физруки на свете бывают. Правда, он, может, на лето только физруком устроился, а зимой, не знаю, может, работает где-то там, где голова нужна.

Тут девочки одновременно остановились и одновременно же сделали шаг в сторону ближайших кустов, куда не добивал свет от фонарей, чтобы пропустить совершающую вечерний обход Ольгу Дмитриевну. Ольга подошла к спортзалу, постояла на крыльце, занеся руку и собираясь постучаться, но передумала и пошла дальше, к хозяйственным воротам, чтобы оттуда свернуть к пляжу.

— Отбой тревоги.

— Алис, а я всё о сказке этой думаю. Как ты думаешь, о ком она?

— А я знаю? Ну не о Семёне же. Не хочешь же ты сказать, что мы одну и ту же смену постоянно проживаем, а Семён раньше с нами жил и сейчас проведать приехал? Я так думаю, что её та Ульяна сочинила и просто рассказать кому-то незнакомому захотела, чтобы проверить, как получилось.

День, богатый неожиданными событиями, закончился. Девочки добрались до домика, взяли полотенца и убежали к умывальнику — нужно было успеть умыться, вернуться и залечь в кровати. Скоро мимо их домика должна была пройти вожатая, и выслушивать порцию воплей совершенно не хотелось, не хотелось портить впечатление от в целом неплохого дня.