— Сём, как спина?

— После Виолиных-то иголок? Как кисель, Рыжик. Так что зря мне Виола нагрузки ограничила, я и сам близко сейчас ни к чему тяжёлому не подойду.

Гости неспешно шли по тропинке от медпункта к спортзалу и делились впечатлениями о прошедшем дне.

— Я за купальником заходила когда, Виола сказала, что ты ностальгировать ушёл.

— Ага. Сходил на пристань, к кибернетикам зашёл, к Мику в кружок, на площади с Леной посидел, парой слов перекинулся, насколько это возможно с нераскрывшейся Леной. Даже с местной мелюзгой на спортплощадке мячик попинал и пожалел себя за то, что я на эту мелочь пузатую раньше внимания не обращал. Но, правда, тогда я тебя бы не встретил. А потом меня Славя выловила, и мы в тренерской мебель переставляли. Вас я видел, но не стал догонять.

— А я девочек к нам вечером на чай пригласила.

— Молодец. И я даже не спрашиваю кого. Знаешь, Уля, с вами, рыжими, у меня почему-то всегда были хорошие отношения. Во всех узлах. И вот я вернулся в родной лагерь, с которого у меня всё начиналось. И не пионер, а вроде как один из… Один из не знаю кого — из местного начальства, что ли, явного и тайного, но вот оказалось, что девочки мне ближе, мне с ними легче, чем с вожатой, с Виолой, с Толиком.

Ульяна долго молчала, не решаясь спросить, а Семён терпеливо ждал. И только когда Персуновы зашли в спортзал и Ульяна, потрогав укрытую одеялом стопку матов, которая заменит им кровать на ближайшие три дня, одобрительно кивнула, разговор возобновился.

— Это лучше для твоей спины, чем кровать с провисшей сеткой. Сёмк, ты только не обижайся, пожалуйста.

— Что случилось, Рыжик?

— Вот ты здесь сто циклов прожил, так?

— Ну, плюс-минус, конечно, но так.

— И девочки здесь очень хорошие, я сегодня сама убедилась. Скажи… Скажи, у тебя что-то серьёзное для тебя с ними было? Чтобы вот сердце болело. Или, наоборот, улетало на небо от счастья.

А теперь настала очередь Семёна держать паузу. Он поставил чайник на плитку, достал из рюкзака пару железных кружек, достал из шкафа пару стаканов для гостей, достал оттуда же литровую банку под заварку. Опять полез в рюкзак и выложил на стол бумажный пакет со стряпнёй Сашкиной выпечки. И только потом заговорил:

— Уля. Я очень хочу, чтобы было. Но я не помню, вот в чём беда. Я знаю, что было, я уверен, что было, но то, что я помню, — это или как чёрно-белые фотографии в чужом альбоме, или же сухие факты, как в протоколе, или сон, где всё перемешано и невозможно его толком описать. А что чувствовал в те моменты, не могу сказать вовсе — так, иногда как проблеск проскакивает: вот Алиса сидит на пристани, свесив ноги в воду, а я замираю от неожиданной нежности к этой хамке; а вот мы с Леной стоим, прислонившись спинами к одной и той же берёзе, и разговариваем, и мне больно оттого, что я не могу до неё докричаться; вот здешняя Ульяна с глазами по пять рублей слушает мою страшную историю, а я удивляюсь произведённому эффекту. Алиса, Лена, Славя, Мику… Нет, Мику не здесь, не в этом лагере, или здесь? Я не помню, не могу вспомнить, от Мику даже картинки не осталось, только ощущение её руки и знание, что если держать Мику за руку и смотреть ей в глаза, то она успокаивается и перестаёт трещать как пулемёт; и помню, как мы купались на острове. Ульянка? Нет. Хотя дружили крепко, и на выручку мне она всегда бросалась не задумываясь — это, наверное, у вас, у всех Ульянок, в крови. Но это ещё до моего пробуждения. Зря ты об этом спросила, Рыжик. Я уже почти смирился со своим беспамятством, а теперь опять буду себе мозги наизнанку выворачивать, пытаясь вспомнить хоть что-то, хоть на один бит памяти, но стать богаче. Ну а про те циклы, которые я уже помню, — ты про них всё знаешь, повторяться не буду.

— Да, знаю, Сём. Я почему спросила. Помнишь, ты днём про здешнюю Лену сказал, а перед ужином — ещё про Славю? Я ревновать пыталась, честно. Не получилось. А сейчас, когда познакомилась с девочками здешними, и вовсе не получится. Потому что, если бы не эти девочки, ты бы не стал таким, какой ты есть, какого я люблю, понимаешь? Ты сам не замечаешь, а в тебе есть какие-то черты от всех девочек, те, которыми они поделились с тобой, — это надо просто увидеть. Ты, конечно, пропустил всё, что тебе подарили, через свою личность и всё изменил под себя, но они, эти черты, есть и никуда не делись, и я их вдруг увидела: что-то от Алисы, от Лены, от Мику, понимаешь? От тех девочек, которые ещё не проснулись. Я не знаю Славю, но то, что я в ней успела заметить, есть и в тебе. Сёмка, они сделали тебя, а ты сделал нас, понимаешь?

Очень редко Ульяну пробивало на такие откровения, очень редко она так копалась в себе и в Сёмке, но когда это происходило, девочка-ракета, самый лучший друг и товарищ, всегда весёлый и озорной антипод внешне мрачному Семёну, куда-то исчезала, и всплывала Ульяна серьёзная, с распахнутыми глазами, которые не отпускали, с дрожащим от волнения голосом, требующая понимания больше всего. И если однажды Семён её не поймёт, то кто тогда, если не он?

— Рыжик, думаю, мы все здесь делаем друг друга. И раньше делали, и продолжаем делать, и ты продолжаешь вот прямо сейчас. Но о Славе — я что, тоже люблю подметать площадь?

— Ты этого терпеть не можешь! Но ты ни разу не прошёл мимо нашей Алисы, когда она вспоминает о своих обязанностях, чтобы ей не помочь. И порядок в спортзале — тебе неохота его поддерживать, но ты всегда за ним следишь. И октябрята — тебе же нравится с ними возиться, вот даже сегодня. Так что живи пока, Сёмк. Не буду я тебе сколопендру в постель подбрасывать, тем более это и моя постель тоже.

Ульяна прижалась к Сёмке, спрятав лицо на его груди.

— Сёмка, я совсем не ревнивая и совсем не дура, да? Я всё боялась, что за те пять циклов, за десять недель после твоего возвращения повзрослела физически на пять лет, а сама осталась той же четырнадцатилетней дурочкой, понимаешь? Оказывается, у меня не только сиськи на полтора размера выросли, но ещё и мозги.

А Сёмка только прижимал Ульяну к себе, целовал в макушку и глупо улыбался.

— Рыжик мой, всё хорошо. Ты такая, какая есть, и именно такая, какая мне нужна. А когда ты меняешься, то становишься нужна такая, какая становишься. Думаешь, я не понял, почему ты вдруг разбираться в себе, во мне, в наших отношениях захотела? Ты сейчас боишься, что забудешь меня в следующий раз, в следующую активную фазу, или что не нужна мне окажешься, как уснёшь. Вот и пытаешься всё понять и всё запомнить, чтобы хоть что-то осталось. А ты не бойся — ты, когда опять проснёшься, всё вспомнишь. А если не вспомнишь, то я тебе напомню, обещаю. И пока ты спишь, тоже напоминать буду, каждый день в каждом цикле. Только не вздумай впасть в детство и вернуться в свои четырнадцать лет. Иначе мне придётся опять ждать, пока ты не подрастёшь. Не хочу, одного раза мне хватило.

— Да, а кто тебе спину лечить будет, пока я сплю? Будешь сюда к Виолке этой бегать, знаю тебя, ходока налево. Карий глаз-то ты от неё подцепил. Придётся, наверное, мне в активной фазе оставаться.

— Ну конечно, только я предвкушать свободу начал, как вот он, облом.

И эта шутливая разрядка после момента откровения продолжалась бы ещё, если бы дверь в тренерскую не открылась и в комнату не заглянули.

* * *

Алиса долго сомневалась, откликаться или нет на приглашение Ульяны-большой. Если бы компания ограничилась только двумя Ульянами, то пошла бы не задумываясь: Ульяна-большая ей нравилась, даже несмотря на недавний неловкий момент, но Семён был личностью непонятной.

— Уля, ты пойдёшь?

— А то, Алиска. Где ещё чаем напоят? А может, и чего интересного расскажут. А ты что, Семёна Ульяниного стесняешься?

— Я?! Да, есть немного. Сегодня, когда вечером встретились на площади, он так улыбнулся, как старой знакомой. И потом, пока к столовой шли, всё поглядывал на нас. Поглядит — улыбнётся, поглядит — улыбнётся, как будто убеждался, что всё у нас хорошо. Или вот это вот чувство, что мы обе его знаем. А как на него другие смотрят, ты видела? У других тот же вопрос на физиономиях: «Где мы его видели?» — даже у вожатой. Хотя Ольга здесь же в детстве отдыхала и должна его знать, раз они ровесники.

— Вот и спросишь его сама. Ну, пойдёшь?

Пошла, конечно. И люди интересные, и чтобы самой себе, Семёну и Ульяне-большой доказать, что никого не стесняется. Подумала ещё, не взять ли гитару, но решила не брать — всё-таки не настолько ещё сложившиеся отношения с гостями, чтобы им что-то показать захотелось. А пока шла, всё думала, какой же вопрос гостям задать и не опозориться, как два часа назад с Ульяной. Ведь хотелось же спросить о многом, но вдруг, когда уже Ульяна-большая не просто разрешила, а даже сама попросила задавать вопросы, как будто стыдно стало спрашивать, и язык не повернулся. И надо на этот раз пересилить себя и спросить.

Ульянка отстала: сказала, что переоденется и догонит, но не догнала. Поэтому пришлось толкать дверь самой, опять непонятно чему волнуясь.

— Здравствуйте.

— Заходи, Алиса. Ты одна?

— Нет, она не одна!

Ульянка, всё-таки догнавшая Алису, протиснулась мимо неё в тренерскую и по-хозяйски огляделась.

— А здесь неплохо. Надо будет у вожатой ключ свистнуть. Или, может, попроситься в физруки? Женька в библиотеке, Мику у себя, а я здесь буду.

Почему-то гости лагеря переглянулись при этих словах, Ульяна-большая непонятно хмыкнула, а Семён тихо пробурчал что-то опять про сходимость.

— Девочки, чтобы не было вопросов, почему мы вас пригласили: нипочему. Сёмка молчит, но ему было важно убедиться, что всё здесь в порядке. И не морщись, Сём, так оно и есть, сам же меня врать отучил. Поэтому пейте чай, а Сёмка вам сейчас сказку расскажет. Или нет, лучше я расскажу. У него сказки красивые получаются, он очень умный и умеет их сочинять и рассказывать, он вообще умнее нас всех, может быть, кроме Виолы и Шурика, но расскажу сказку я. Сёмка, не дёргайся, так надо.