Забавно это — проснуться внутри своего сна. Проснуться, оглядеться и подумать: «Как же давно я не был здесь, в месте, которое когда-то считал своим домом». Открываю глаза и смотрю на серый потолок, на паутину в углу, на разбросанные вещи и на мигающий индикатором монитор. Говорят, что снами можно управлять, но я не умею и не хочу этому учиться; пусть всё идёт по сценарию сна, а я просто буду помнить, что это сон. Что я уснул в поезде рядом с Мику, а проснусь в автобусе перед воротами.

Мику, моя Мику, как ты была права. Каждый цикл, оказывается, я теряю близкого человека — более близкого, менее близкого, но близкого. И даже, как правило, не одного. Может, потому я и сбежал в первый раз, что невыносимо было всё это переживать.

Ладно, хватит грызть себя, надо узнать хотя бы, когда я «проснулся». Поднимаюсь с дивана и, дотянувшись до клавиатуры, бужу комп. Смотрю время, число. Интересно: вечером, оказывается, у меня встреча с однокурсниками, та самая. Значит, меня вернули в сон до попадания в «Совёнок»; значит, через десять часов мне идти на остановку. Значит, через десять часов плюс время на дорогу я окажусь дома. Надо же, а ведь когда-то я считал сном «Совёнок», а здешнее своё существование — реальностью. Подумалось ещё, что высшей степенью коварства со стороны местного мироздания будет отправить меня не обратно в лагерь, а отправить на эту самую встречу. Как их зовут-то, этих моих однокурсников? Пытаюсь вспомнить хоть одно имя или, может, лицо — бесполезно: сплошь серые невнятные фигуры. Интересно, у Мику-моей, когда она попыталась вспомнить свою школу в Японии, так же было? Мику… Стоп. Загоняю тоску внутрь себя, это пройдёт, надо только перетерпеть.

Но надо куда-то потратить эти десять часов, пусть даже время во сне может и сжаться. И тут вспоминаю, что я не курил уже один только Генда знает сколько. Ищу глазами пачку на полу около дивана — нету, на столе — нету, на подоконнике — нету. Шлёпаю босыми ногами на кухню — нету, туалет — нету, в прихожей проверяю карманы своей зимней куртки — тоже пустота. Вот и первое задание квеста: дойти до остановки и купить сигарет. То есть это второе задание. Первое — одеться. Так, несколько торможу, не обнаружив пионерской формы, потом хмыкаю и надеваю то, что висит на спинке стула и валяется на его сиденье и на полу рядом со стулом: носки, футболка, джинсы и свитер. Сколько времени прошло, и оригиналы давно брошены в шкафу Ольги Дмитриевны, но вот они, вещи — точно такие же, как и были. Ботинки, куртка, в кармане куртки пара бумажек и горсть мелочи — негусто, но на курево хватит; в другом кармане ключи от квартиры. Проверяю — точно от квартиры. Вот телефон не нашёл: видимо, канул с концами. На столе лежит неизвестно откуда приблудившийся смартфон. Чей? Верчу его в руках, пожимаю плечами и оставляю на столе, не включив — я не собираюсь никуда звонить, и принимать звонки на неизвестно чей аппарат я тоже не собираюсь, верните мне мою старенькую «Нокию». Теперь взять плеер из ящика стола, наушники в слуховые проходы, и можно идти. Кстати, пока есть время, нужно будет пробежаться по сайтам с музыкой: нужно будет принести что-нибудь новое в «Совёнок», пусть не с собой, так хоть в голове.

Всё-таки сон: вот я запираю дверь, и вот я уже на улице, минуя лифт, а вот я уже перед киоском и покупаю упаковку никотиновых палочек. Тут время и пространство сна дают мне послабление и возвращают к привычному темпу; я закуриваю и, закашлявшись и сплёвывая, выбрасываю сигарету. Чёрт, ко всему прочему, меня ещё и отучили от вредной привычки. Вот помню же все ощущения, и вместо них — полный рот горечи и не могу себя заставить сделать следующую затяжку. Но это мы ещё разберёмся попозже, что это за сон, где покурить не дают. Автобус только вечером, а вот чем заняться дальше, не очень понятно. Чувствую, что если очень сильно захочу, то проснусь прямо сейчас; точнее, что смогу в этом своём сне ускорить время так, что сейчас окажется вечер и к остановке подойдёт нужный автобус, но пока хочу этого не очень сильно. Можно вернуться домой и прогуляться по интернетам — я ещё не забыл, как это делается, — а можно… Можно просто погулять и осмотреться, всё-таки я прожил в этом городе двадцать семь лет; ну, может, не в этом, а в его копии в реальном мире, и не я, а тот человек, чьей памятью я пользуюсь, этакий истинный Семён Семёнович. Решаю проехать пару-другую остановок, а обратно вернуться пешком. И, словно прочитав мои мысли, к остановке подъезжает автобус. Сон же, ничего необычного, просто сон.

Подходит автобус, тот самый, четыреста десятого маршрута, один из почти уже вымерших мастодонтов Ликинского автозавода. Народу немного, я устраиваюсь на сиденье, взгромоздив левую ногу на металлический короб, проходящий вдоль всего автобусного борта, а сам смотрю в полузамёрзшее окно. Пассажиры входят, выходят, передают кондуктору деньги, перемещаются по проходу — мне нет до них никакого дела. Кто-то миниатюрный садится рядом со мной. Странно, обычно место рядом со мной пустует до последнего, люди как будто чувствуют моё нежелание контактировать с ними. А потом этот кто-то нахально вытаскивает музыкальную заглушку из моего правого уха.

— Вот мы и встретились, Сенечка.

Поворачиваю голову: Мику. Это так неожиданно, что я замираю, проглатываю язык и только и могу, что смотреть в глаза своей любимой девушке.

— Что-то случилось, милый?

— Случилось, Мику-моя. Ты внезапно случилась.

А мой паралич сменяется возбуждением, я подскакиваю с места, подхватываю Мику и почти на руках выношу её из автобуса, успев протиснуться в закрывающиеся двери.

Автобус рычит, отъезжая; кондуктор кричит что-то очень доброе в наш адрес, но нам нет до неё никакого дела.

Я распахиваю куртку, и Мику прячется у меня на груди: маленькая она всё-таки, не маленькая, а миниатюрная — чуть повыше Ульянки и тонкая в кости, такая, что, даже когда Мику в шубке, я могу закутать её в полы своей куртки. Мику, моя Мику… Миниатюрная девушка, нисколько не повзрослевшая, хоть мы и скакнули из восемьдесят седьмого в две тысячи седьмой, а я повзрослел с семнадцати до двадцати семи. Мех шубы холодит меня сквозь свитер, а Мику прижимается ко мне всем телом и… плачет?

— Мику-моя?

— Всё… Всё нормально, Сенечка. Всё абсолютно нормально. Я сейчас перестану плакать, и мы пойдём гулять.

Микуся ещё глубже зарывается лицом мне в свитер, несколько раз хлюпает носом, а потом робко смотрит на меня снизу вверх.

Мику… Не повзрослела, нет, ей всё те же шестнадцать, но как будто постарела: морщинки в уголках глаз, в уголках губ, безнадёжный взгляд человека, пережившего какое-то смертельное разочарование — я только надеюсь, что не во мне разочарование.

— Пойдём гулять, чудо моё. А по дороге всё расскажешь.

— Расскажу, если сумею. А если не сумею, то всё равно расскажу, Сенечка, мы же не врём друг другу, только не торопи меня. А ещё я же должна быть красивой. Веди меня куда-нибудь, где можно умыться — тебе лучше знать куда, это же твой город.

За «мой» город отдельное спасибо, Микуся. Заходим в ближайшую кофейню, Мику скрывается в туалете, а я заказываю два эспрессо. Пока Мику приводит себя в порядок, пока булькает кофеварка, я оглядываю заведение. М-да, смешение стилей и эпох: обшитые мебельными панелями стены, демонстративно деревянные окна, занавески с подсолнухами, несколько столов, словно переехавших вместе со стульями из столовой «Совёнка», — это всё из восьмидесятых. Оттуда же, если не из семидесятых, стеклянная призма витрины-холодильника, миксер для молочного коктейля и толстая буфетчица в белом фартуке и кружевном… чепчике (?), чем-то напоминающая персонажей актрисы Крачковской. А вот бутылки с ликёрами ядовито-кислотных цветов, стоящие на полке над коктейльным миксером, и две бутылки отдельно: коньяк «Наполеон» и амаретто — привет из девяностых. И совершенно футуристическая кофемашина, вся в индикаторах и с большим сенсорным экраном, доминирующая над всем этим. Впрочем, очень чисто и запах свежий. Кофемашина наконец откашливается и выплёвывает наш эспрессо, появляется Микуся, садится за столик у окна, я отношу туда кофе и возвращаюсь к стойке рассчитаться. Если это сон, то денег должно хватить или они вообще не понадобятся. Не понадобились — тётка куда-то исчезла. Всё-таки сон, хотя вкус кофе от этого хуже не стал. В «Совёнке» иногда давали ячменный, или, может, желудёвый, или цикориевый — чёрт их разберёт, но как же давно я не пил кофейный кофе — ещё больше времени, чем не курил, и, в отличие от сигарет, никаких побочных эффектов кофе у меня не вызывает. Мику тоже делает мелкие глотки, посматривает на меня, улыбается и молчит — показатель высшей степени душевного комфорта с её стороны.

— Как ты, родная, успокоилась? И вообще, рассказывай. Я вот уснул в поезде, а проснулся в квартире. Я уже давно не просыпался в квартире — всё в автобусе и в автобусе.

— Сенечка, теперь ты засыпаешь меня словами — это, наверное, долгое общение со мной заразно.

Мику опять улыбается, но я что-то нарушил своим вопросом: опять в её улыбке, кроме радости, проступает ещё и горечь.

Как-то так, как во сне и бывает, мы опять оказываемся на улице, незаметно для себя покинув кофейню. И снова Мику чуть улыбается, поглядывает на меня и молчит. Засунула свою руку мне в карман и там переплела свои пальцы с моими.

— Это твой дом?

Да, мы, оказывается, подошли к той самой остановке, где я утром покупал сигареты, и через промежуток между домами виден дом мой.

— Да, вон те окна на восьмом этаже…

Но мой настоящий дом — он в другом месте: он за серыми воротами со звездой.

— …Хочешь зайти? Пойдём, но имей в виду: мой настоящий дом — в «Совёнке».

— Дорогая редакция, мужчина, с которым я знакома едва неделю, приглашает меня к себе домой. Скажите, что он имеет в виду?

— Дорогая читательница, мужчина может иметь в виду разные вещи, но то, о чём вы подумали, — обязательно. Пошли, Мику-моя?

— Конечно, Сенечка.

* * *

— Знаешь, милый. Тот Семён, который когда-то уехал из этой квартиры, и тот Семён, которого я люблю, — они друг от друга отличаются больше, чем Мику, которая проснулась в автобусе у ворот «Совёнка», от Мику, которая две недели спустя ждала поезда под дождём.

— Микусь, у Семёна и времени больше было.

Мы у меня в квартире, лежим на диване, а предметы нашей одежды отмечают наш путь к нему от самой входной двери. Надо бы проверить, не оставили ли мы чего из одежды ещё и на лестничной площадке.

Мы лежим рука в руке и смотрим на потолок.

— Какой хороший сон, Мику-моя. Мы теперь всегда будем в нём встречаться? Но Мику, моя Мику, скоро я должен буду проснуться.

— Это правильно, что ты понимаешь, значит, мне можно не обманывать тебя. Я бы всё равно не стала тебя обманывать, но ты бы мне не поверил, захотел бы, чтоб я осталась, захотел бы остаться сам, а я, наверное, не смогла бы тебе отказать. А это, Сенечка… нехорошо. Даже то, что ты узнал меня в автобусе, — даже это нехорошо. Для тебя, милый. Для меня — уже всё равно, а для тебя — нехорошо, но я не смогла к тебе не подойти. Сенечка мой, прости меня, глупую безвольную куклу.

— Ну какая же ты кукла? Я не…

— Не перебивай меня, милый. Пожалуйста.

Мику-моя, оказывается, проснулась в автобусе. Не в том «Икарусе», что привозит пионеров в лагерь, а в обычном маршрутном автобусе, что колесят у нас по городу. Проснулась в зимней одежде, без чемодана и спортивной сумки, и:

— Сенечка, я была какая-то заторможенная. Я же помнила, как заснула в поезде, как ты успокаивал меня своими прикосновениями, но то, что я проснулась на сиденье автобуса, что на мне шуба, зимние сапоги, совершенно другое платье, меня совершенно не удивило. Я куда-то ехала, где-то выходила и пересаживалась, и мне было всё равно. Я как робот была: надо выйти на остановке — я выходила, надо дождаться другого автобуса — я дожидалась, а почему так надо, я и сама не знала, надо — значит, надо.

Сколько она так каталась, Мику не помнит, но только утро никак не заканчивалось.

И так продолжалось, пока Мику, зайдя в очередной автобус, не увидела меня. И тут время для неё начало течь, и появилась свобода воли, и Мику стала проталкиваться ко мне:

— Я тебя сразу узнала, Сенечка. Ну и что, что ты сидел ко мне спиной, ну и что, что в зимней куртке с капюшоном, ну и что, что ты стал старше на десять лет.

Но когда я в автобусе повернулся к Мику и посмотрел ей в глаза, к ней пришло и другое знание:

— Наверное, ты что-то глубоко во мне затронул, потому что я не должна была это знать. А может, им всё равно, потому что такие, как я, — это отработанный материал, и наши чувства уже никого не интересуют.

Мику рассказывает с паузами, возвращаясь назад, чтобы подобрать более точные слова.

— Меня не существует, Сенечка. Ты вот на самом деле спишь сейчас и видишь сон про нас, а та Мику, которая была я, — она уже проснулась и ничего не помнит. Только знаешь, Сенечка, когда она задумывается о чём-то, она рисует не цветочный орнамент, а маленькие лодочки под парусом и в них двух человечков — мальчика и девочку, а когда Славя устаёт от своих обязанностей, она приходит в музыкальный кружок, и они с Мику пьют чай и о чём-то грустят, а спросишь — они и сами не знают, о чём. И Ульяна — она захотела придумать историю про Чёрного пионера и не смогла.

Когда Мику-моя уснула в поезде, она не смогла сохранить в себе наработанную за цикл личность и сбросила её — мы же не ждём от пятилетнего ребёнка, что он сможет нести такой же груз, как и взрослый. Но и личность эта оказалась достаточно развитой, чтобы просто так взять, рассеяться и исчезнуть. И системе пришлось создавать временный фантом — говоря языком две тысячи седьмого года, виртуальную Мику, которая должна постепенно сойти на нет.

— Но, Сенечка, я бы, наверное, ничего бы и не поняла, но у меня было и другое назначение.

Здешняя система — она очень рациональна и зашивает в фантомы одну программу: фантомы должны искать своих «создателей» (это таких как я, что ли, помнящих прошлые циклы?) и оставаться рядом с ними. Я сразу вспоминаю «Солярис». Но если целей Океана, закидывающего «гостей» на станцию, Лем не обозначил, то в нашем с Мику, и не только в нашем, случае всё было просто. Такие, как я, помнящие прошлые циклы, должны быть нейтрализованы.

Зачем? Исключительно для сохранения стабильности системы. Видимо, такие, как я, этой стабильности угрожают — инстинкт самосохранения, ничего более.

Как? Лучше всего это объясняется одним словом: вампиризм. Как вам такой технический термин, Семён Семёнович? Лишённые физического тела фантомы быстро рассеиваются без внешней подпитки, а встретившись со своим «создателем» — нет, пусть будет лучше «партнёром», — начинают жить, питаясь его, партнёра, воспоминаниями и чувствами, пока личность партнёра не упростится до изначально заложенной, а воспоминания о предыдущем цикле не перейдут в разряд смутных сновидений.

После этого фантом, лишённый подпитки, рассеивается, а его таким образом упрощённый партнёр возвращается в лагерь на автобусе.

— Я, наверное, неправильная, Сенечка. И человеком была неправильная, и фантом неправильный. Я не должна была всего этого знать, но знаю, или не должна была любить тебя, но люблю. И не могу убивать того Семёна, которого я знаю, и превращать его в обитателя этой квартиры. Сенечка, даже то, что мы здесь вместе сейчас, — это уже вредит тебе, я знаю. Нет, мы не сможем иногда встречаться: сейчас я ещё держусь, мне почти хватает энергии, полученной от системы, но чем дальше, тем будет хуже, и чем реже мы будем встречаться, тем больше я буду забирать у тебя за один раз. Тебе, может, и всё равно, но я не хочу, чтобы вместо моего Сенечки возникло вот такое, — Мику садится, обводит взглядом комнату и морщится. — Сенечка, когда ты сказал мне, что любишь меня, когда я сказала тебе, что люблю тебя, у нас сразу же появились права и обязанности по отношению друг к другу. Обязанность поступать так, чтобы было лучше любимому человеку, и право на любимого человека. А теперь подумай обо мне: каково мне знать, что я убиваю тебя? Даже сейчас убиваю. Ненамного ты моё существование и продлишь: чем дальше, тем я буду голоднее и тем большие куски буду от тебя откусывать. — Мику подтягивает к себе колени и обнимает их. — Ничего ты не продлишь. Для меня всё равно всё закончится за сутки, а вот для тебя эти сутки будут тянуться неделю, или год, или двадцать лет — как повезёт. Сенечка, тебе нужно в лагерь. Нет, пока ещё ты сможешь, пока ещё ты считаешь это сном, ты сможешь пожелать нужный тебе автобус — ты же смог перенести нас от кофейни к остановке. Ты почти освободился от контроля системы, ещё цикл — и ты уже сюда не попадёшь. Другой вариант? Убей меня. Я серьёзно. Ещё вариант? Я смогу встать, и уйти, и спрятаться где-нибудь, пока не рассеюсь: я же неправильная, у меня должно хватить на это сил. Или какой у тебя этаж — восьмой? Наверное, хватит высоты, — Мику встаёт и, как была обнажённая, подходит к окну. — Ты же не будешь меня связывать и прятать в шкафу?

— Сенечка, мой любимый. Я всё решила ещё на остановке, когда мы выскочили из автобуса. Решила тогда, а решилась вот только сейчас. Не надо было к тебе подходить, или надо было убежать, пока ты меня в кофейне ждал, но я не смогла. И сама не смогла, и программа ещё мешала. А сейчас — пора.

Ситуация чем-то похожа на ту, что была несколько дней назад. Только тогда я вёл Мику по лесу, делая вид, что ищу Шурика, и рассказывал ей о мире, где она обитает, а сегодня Мику рассказывает мне об этой изнанке «Совёнка». Она права, она во всём права. Я пришёл к ней слишком рано, и Мику не смогла сохранить наработанную личность, но разве же мы виноваты?! Это какой-то изощрённый вариант ада для избранных — знать бы ещё, за какие грехи сюда попадают.

Мы сидим у меня… У меня? Нет, конечно, но надо же как-то обозначить это место. Мы сидим у меня на кухне и пьём чай, нашлась и пачка печенья — «Юбилейного», кстати. Наш последний ужин, наша последняя встреча. Через сорок минут надо выходить.

— Любимый Ленин продукт, — говорю я, кивая на печенье. Просто чтобы что-то сказать.

— Я знаю, — улыбается Мику, — вечные крошки на столе.

— Пошли? Или останешься?

— Пошли, Сенечка. Я провожу тебя.

Грязные стаканы и начатую пачку печенья бросаем на столе, постель тоже не прибираем. Я не собираюсь сюда возвращаться. Перед тем как уйти, подхожу к столу, трогаю смартфон — взять? Нет, зачем он мне в «Совёнке» — удивлять пионерок? Оставляю игрушку на столе. Но вот электроприборы надо выключить, закрываю все программы: браузер, мессенджеры, блокнот. Мелькает заставка какой-то компьютерной игры: зелёное поле, через которое зигзагом идёт лента дороги — что-то она мне напоминает, но некогда разбираться, пора на автобус. Выключаю комп, выключаю все лампочки, закрываю воду — я не знаю зачем, но вот так.

— Всё, выходим.

На этот раз мы едем на лифте, а не переносимся на улицу непонятным образом. «Какой реалистичный сон. Даже сожжённые кнопки и запах мочи в лифте присутствуют», — отмечаю про себя. Или это я уже что-то потерял, какую-то свою часть, и системе стало проще моделировать реальность вокруг меня? Не знаю. К остановке подходим одновременно с автобусом — кажется, это тот же самый, на котором мы ехали утром. Достаю из кармана ключи от квартиры и протягиваю девушке — та только качает головой.

— Не надо, Сенечка. Всё равно всё здесь исчезнет, как только ты перескочишь из зимы в лето. Уж лучше я провожу тебя до конца.

В этих автобусах есть один закуток: правый задний угол автобуса. От салона он отгорожен вертикальным поручнем и двумя горизонтальными перекладинами, так что места там хватает только на одного человека, ну или на двоих, если они крепко обнимут друг друга. Мы заскакиваем в задние двери, я сразу ныряю влево, под перекладину, и тащу за собой Мику. Всё, теперь нас никто не будет толкать. Разворачиваюсь спиной к салону, отгораживая любимую девушку от толпы, Мику расстёгивает на мне куртку и, как утром, прячет лицо у меня на груди и замирает, а я запахиваю полы куртки вокруг неё.

Автобус ползёт через весь город, делая остановки через каждый квартал. Пассажиров по мере приближения к центру становится всё больше, и, если бы не спасительные перекладины, нас бы изрядно помяло. Стекло довольно чистое, и в свете рекламы я вижу на улице Женю и… себя? Нет, моего чёрного двойника.

— Женя здесь.

— Да, Сенечка.

— И тот пионер.

— Да. И Женя будет держать его здесь, пока его личность не сотрётся до нуля. Пока не останется только неуничтожимое ядро. Только тогда этого пионера можно будет отправить снова в лагерь. В младший отряд.

Кажется, я могу сделать что-то полезное.

— Я, наверное, выйду сейчас, Мику-моя.

Мику догадывается о моих намерениях.

— И не пытайся. Ты не сможешь его коснуться. Можешь увидеть, можешь накричать, можешь попытаться пристыдить. Но коснуться не сможешь, так же, как и в лагере.

— Получается, и тот Семён, который увёл с собой пятерых пионерок…

— Да, он или здесь ещё, или уже где-то в каком-то лагере.

Жаль. Вот и верь после этого людям…

Проехали центр города, народу в автобусе всё меньше и меньше — уже появились свободные парные места.

— Сядем, Сенечка?

— Пошли, Микусь.

Мы выбираемся из своего уютного закутка, опять подныривая под перекладину, и идём к самой кабине водителя, на самое переднее сиденье. Я пропускаю Мику на место у окна.

— Сенечка, ты можешь забыть этот цикл, или почти забыть, или будешь вспоминать его как сон. Но я хочу, чтобы ты пообещал мне сделать одну вещь и выполнил одну мою просьбу.

— Что за вещь и что за просьба, Мику-моя?

Мы даже прозвищ друг для друга придумать не успели — всех этих заек, мурзиков, котиков и лапок, которыми награждают друг друга влюблённые. Так и зовём по именам: Сенечка и Мику-моя.

— Нет, ты пообещай сначала, а потом я скажу.

— А вдруг ты что нехорошее попросишь?

— Сенечка! Я просто хочу, хочу… Помнишь, я недавно говорила о правах и обязанностях? Вот я об этом.

Загадочно, но… ладно. Мику не будет просить ни о чём плохом — это-то я знаю точно.

— Ну хорошо. Если ты просишь. Я обещаю сделать так, как ты хочешь.

— Сенечка. Скоро мы расстанемся навсегда. Я растворюсь в системе, а ты попадёшь в лагерь. Я хочу, чтобы ты, когда встретишь там девочку, которая тебе понравится, не оглядывался на меня. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Вот! Ты пообещал! Но я поступаю по-свински, я знаю, но я не хочу, чтобы этой девочкой была Мику. Я же говорила тебе, что ревную тебя только к самой себе. А это моя просьба. Но если не сможешь её выполнить, я… я тебя прощу.

Мику-моя, Мику. Как же это несправедливо, что вот такой замечательный человек растворится через какой-то час. Я бы без колебаний остался здесь, рядом с Мику, на тот срок, который мне отмерен, пожертвовал бы своим «я», своими воспоминаниями, опять превратился бы в безликого Семёна, одного из многих, но остановили меня только слова девочки, что это для меня время растянется и пройдут годы, а для неё — в любом случае не больше суток. Вспоминаю свои прошлые пробуждения в Городе и встречи с Алисой, Ульяной, Славей. Свою жизнь с Леной. Даже не вспоминаю, а просто знаю, что они были, а вот детали — они все ушли безвозвратно. А может, это даже и не мои воспоминания, а кого-то из двойников.

— Микуся, получается, что все те девочки, которых я или двойники встречаем здесь, — они все такие же люди, как ты? И знают то же, что и ты?

Не могу заставить себя произнести слово «фантом».

— Да, Сенечка, такие же. А насчёт знают ли… Не могу тебе сказать, я уверена только в себе, но я же неправильная — я тебе уже говорила об этом. Ты слишком глубоко меня изменил.

Автобус уже выехал за город и неспешно катит по шоссе — неспешно, потому что эта древность быстрее не может. Что-то скрежещет в его железном нутре всякий раз, когда он пытается разогнаться, и автобус всякий раз сбрасывает скорость. В салоне ни одного пассажира, кроме нас, даже кондуктор куда-то исчезла. Не знаю, показалось или нет, но, по-моему, это была та же самая тётка, что и буфетчица в утренней кофейне.

Меня начинает клонить в сон.

— Спи, любимый, сегодня я буду охранять твой сон. И, Сенечка, я хочу, чтобы ты понимал: я ни о чём не жалею. Спи, я ещё здесь, с тобой. А когда ты проснёшься, у тебя будет ангел-хранитель. Спи.

* * *

Просыпаюсь в автобусе. Почему-то в этот раз на переднем сиденье — странно, конечно, но какая разница? Рюкзак — вот он, через проход от меня. Встаю с кресла, выбираюсь в проход, заглядываю в рюкзак: всё на месте, только вот тряпка незнакомая добавилась. Достаю: оказалось — спортивный костюм. Ну неплохо, вот только не припомню, когда я его в рюкзак положил. Вообще прошлый цикл был настолько серый, что не запомнился вовсе. Только вожатая и Мику… А что Мику, кстати? Нет, не помню. Но надо бы быть с ней подобрее, что ли. А то жалко человечка — пропадает там в кружке у себя. Лишь бы не влюбилась, а то этот поток слов с её стороны я не выдерживаю больше трёх предложений подряд.

Ладно, надо сдаваться — чего время тянуть? Поправляю выбившуюся из шорт рубашку и чувствую, что в нагрудном кармане что-то лежит. Какой-то привет из прошлого цикла? Достаю: это бланк анализа крови, свёрнутый в несколько раз и закреплённый каплей клея, чтобы не разворачивался. На чистой стороне бланка надпись Славиной рукой: «Семён, ты здесь не просто так! Это точно, а остальное неважно. Живи, как считаешь правильным». Хмыкаю. «Ты здесь не просто так» — да, Славиной рукой этот текст ещё не писали. Ну что же, буду жить так, как считаю правильным, раз Славя разрешила, буду просто оставаться самим собой. Показалось, как что-то коснулось моего разума (?), сознания (?), души (?)… не знаю чего. Но легко так коснулось, как будто прошедший за моей спиной очень близкий человек машинально провёл мне по шее тыльной стороной пальцев, едва наметив ласку, но оставив после себя ощущение тепла и любви. Прячу записку обратно в карман и оглядываюсь. Естественно, никого. Ну что, вперёд, навстречу пионерскому лету?

— Привет, ты, наверное, только что приехал?