Утро. Тёплое. Первый раз я рад жаре, уже четверо суток душащей лагерь, просто потому что ночевать было не холодно даже не в домике, даже около воды, даже на острове. Градусов двадцать пять, не меньше. Мику чувствует, что мой тёплый бок куда-то исчез, недовольно сопит и шарит рукой по тому месту, где я только что был.

— Мику-моя, солнышко встало — муравейник проснулся, и ты вставай потихоньку.

Ну и поцеловать её, конечно. Мику что-то ворчит, потом откидывает одеяло и садится на «постели». Собственно, «постель» — это всё та же портьера из музыкального кружка и покрывало Мику поверх. А я любуюсь этой сонной, чуть опухшей и лохматой девушкой, которая пытается разлепить глаза.

— Сенечка, я некрасивая сейчас, отвернись.

— Доброе утро. Микусь, если ты некрасивая, то кто же тогда красивый?

— Всё равно не смотри, я стесняюсь.

Так и запишем: «По утрам мы стесняемся». Мику набрасывает рубашку на плечи, достаёт из рюкзака мои полотенце и мыло, откуда-то, непонятно откуда, выуживает гребень и зеркало и отправляется за кусты умываться. А я развожу на берегу костёр, захожу подальше в реку и набираю в солдатский котелок воды. Что здесь хорошо, так это вода: прозрачная и абсолютно не отравленная промышленными стоками; отойди подальше, чтобы песка не нахватать, набирай и пей — проверено. За котелком, кстати, пришлось лазить в бомбоубежище; сейчас думаю, брать с собой или бросить его в лагере. Котелок повесить над огнём, одну банку консервов (оказалась рис с мясом) открыть и приткнуть рядом с костром так, чтобы грелась, но не горела, распечатать пакет с сухарями, и, пока Мику умывается, можно доделать лодку. А там доделывать-то — только парус привязать к рейку и… и всё. Остальное сделал ещё с вечера. Наши руки, как известно, не для скуки.

Вчерашний день прошёл в нудных подготовительных хлопотах. Мы настолько были заняты, что и не заметили, как этот день закончился. Как и планировал, утром пошёл к кибернетикам и пару часов пилил у них всякие железки для крепления мачты и паруса. Пока я пилил, Мику, улыбаясь, болтая без умолку и строя глазки, очень вежливо попросила у наукоидов бухту репшнура, а они, бедные, были настолько подавлены её натиском, что не спросили даже, зачем руководителю музыкального кружка пятьдесят метров альпинистской верёвки. А вообще сложилось такое впечатление, что все всё знали, но делали вид, что всё хорошо, всё идёт по плану, и поэтому старательно не замечали ни Мику с бухтой верёвки через плечо, ни Семёна, грузящего барахло в лодку. Пока не было команды «Фас!», мы никого не интересовали, а вожатая, способная дать такую команду, куда-то исчезла.

Сплавали на остров — перевезти всё это барахло и ещё мой рюкзак. И, когда стемнело уже, отчалили на остров сами. Ольга так и пряталась до самого вечера, и только Лена, с которой мы пересеклись на площади, вполне осознанно кивнула нам на прощание.

А уже на острове оказалось, что время — очень эластичная вещь. Оно послушно растянулось, и нам хватило его на всё: на устройство временного лагеря, на установку мачты, на ужин («Сенечка, как это замечательно, мой мужчина работает, а я в это время готовлю ему ужин»), на купание и, главное, друг на друга. Это стало традицией, но мы, вместо того чтобы шептать нежные слова, опять ржём как сумасшедшие. Где-то читал, что смех убивает желание. Врут, всё врут, да! Растянувшегося времени нам хватило ещё и на то, чтобы выспаться.

Закончив возиться с парусом, тяну за фал, проверяя, как ходит реёк по мачте. Хорошо ходит, без заеданий. Поднятый парус сразу ловит ветер, парусина (теперь это уже парусина, а не старая портьера) надувается, и лодку здорово качает. Возвращаю всё в прежнее положение; технически я готов, осталось только позавтракать. Приходит Мику, умытая и причёсанная, одетая исключительно в пионерскую рубашку. Гм, в мою, кстати, рубашку.

— Чудо моё, кушать подано. Извини за походный рацион, но до вечера больше ничего не будет. Может, ещё только сухари в поезде погрызём.

А вечера для нас просто не будет. Так что это наш последний совместный завтрак, вообще последние часы, когда мы вместе, последние разговоры, касания, поцелуи, много-много последнего. Но и первого одновременно, вот как эта наша ночь. Вся ночь. И как это чудесно — просыпаться, и первое, что видишь — дорогой человечек. Банальность, но хуже от этого не становится никому.

Мику утвердительно кивает, словно читая мои мысли, и подсаживается к костру. Кружка у нас одна на двоих, банка с кашей одна на двоих, ложка тоже одна на двоих, поэтому пока один жуёт, второй делает глоток чая. Ну и светская беседа, конечно. Куда без неё?

— Сенечка, скажи, я себя вчера прилично вела?

У меня чай попадает не в то горло.

— Знаешь, Мику-моя, если бы кто-нибудь засел тут в кустах с видеокамерой, то кино получилось бы такое, что нам бы все завидовали. Когда речь идёт о счастье двоих, слова «прилично» и «неприлично» нужно выкинуть на помойку — я так думаю.

— Да, милый.

И вот эта простая фраза «Да, милый» подбрасывает мой пульс до двухсот ударов в минуту и заставляет поверить, что цикл прожит не зря. Но Мику продолжает:

— Понимаешь, Сенечка. Я вчера поняла, что если сегодня вечером мы расстаёмся, то я должна успеть всё. И получить, и отдать. Чтобы не жалеть оставшееся мне время. А ещё я, пока мы вчера плыли сюда, подумала о той Мику, которая завтра проснётся в автобусе и посмотрит на мир моими глазами. Может быть, у неё останется хоть чуть-чуть моего счастья; может быть, и ей повезёт с таким же, как ты, высоким неулыбчивым мальчиком, пусть даже он и не побежит сразу же к ней в кружок, а придёт с обходным на второй день.

Мику замолкает и прислушивается.

— Кто-то плывёт — слышишь, вёсла плещут и чуть скрипят? Неужели Лена? Решила тебя проводить? Знаешь, Сенечка, ты, оказывается, очень популярный мужчина. Лене понравился, Алисе понравился, Ульяне понравился, даже Ольга Дмитриевна смотрит на тебя благосклонно и прощает то, что другому пионеру не простила бы.

Я поднимаюсь на ноги и смотрю сквозь негустую берёзовую рощу на протоку и дальше на пристань. Преодолев одну треть протоки, к нам плывёт…

— Мику-моя, вот, кстати, об Ольге Дмитриевне. Ты не хочешь принять облик порядочной пионерки? Ну или вернуть мне рубашку, а самой надеть хотя бы купальник? Или рубашку не возвращать, но тогда надеть как минимум низ от купальника. У тебя ещё минут десять времени на размышления.

Последние два предложения я договариваю уже в спину любимой девушке. Микуся ойкает, скидывает мою рубашку, хватает купальник — я в этот момент откровеннейше пялюсь на неё — и испуганной нимфой исчезает в кустах. Я споласкиваю кружку в реке, опустошённую консервную банку кидаю в костёр — пусть обгорит, потом закопаю перед отплытием, — набираю ещё котелок воды, опять вешаю его над пламенем и сажусь на брёвнышко ждать вожатую.

Слышу, как причаливает лодка на той стороне острова. Снова встаю на ноги и жду гостей; Мику, уже в купальнике и уже в своей рубашке, подходит и становится рядом, взяв меня за руку. Именно рядом, а не спрятавшись за меня.

— Здравствуйте, Ольга Дмитриевна, здравствуй, Лена.

— Доброе утро, Семёныч. Я тут подумала, что было бы неправильно отпускать вас не попрощавшись.

Лена и Мику сразу же уходят поговорить куда-то за пределы слышимости, а Дмитриевна разглядывает мою лодку, трогает мачту из весла и пытается раскачать её, трогает реёк и гик из еловых стволиков, трогает такелаж из репшнура и парус из портьеры, поворачивается ко мне.

— Знаешь, Семёныч, турклуб моего института вцепился бы в тебя всеми руками и ногами.

Я застенчиво опускаю глаза и ковыряю песочек большим пальцем правой ноги.

— Чаю хотите, Ольмитревна? Вот только кружка одна, извините, так что компанию вам не составлю. Чай даже с сахаром и с сухарями, между прочим.

Ольга усаживается на то же брёвнышко, я устраиваюсь рядом на расстоянии вытянутой руки и жду продолжения разговора. А пока смотрю на текучую воду, на пламя догорающего костра, почти невидимое на ярком солнце, на противоположный берег, на мост вдалеке, выделяющийся на фоне неба ажурными фермами. Скоро отплывать. Ещё полчаса-час, и пора.

— Меня удивляет, Оль, твоя снисходительность к нашим с Мику отношениям.

— Семёныч, даже если бы Мику грозила беременность и меня потом линчевали за это в райкоме, то я, наверное, всё равно закрыла бы на вас глаза в наших условиях. А ещё я раскусила тебя, сосед: ты такой же, как я. Ты всё ещё пытаешься дать хоть кому-то здесь хоть немного счастья и радости. Смотришь на их серое, унылое житьё и пытаешься, каждый раз. Я права?

Права, ох права, Дмитриевна. Кто там посмеивался над идеализмом и максимализмом Микуси? Сам-то хорош.

Дмитриевна допивает чай, споласкивает кружку в реке, возвращается на место и продолжает:

— Вот Мику и получила свой кусочек счастья, и вернула его тебе же. И даже то, что Славя теперь запирается и плачет на складе, — меньшее зло для Слави, чем то существование, какое у них было до твоего приезда. Как раз такие вещи и делают из них личностей.

— Интересно мне, что ещё знает Монитор об устройстве этого мира и об одном своём знакомом пионере, — задумчиво произношу я.

— Многое, Семёныч, но не всё. В основном никому не нужные служебные индексы. А у тебя есть шансы приобщиться, когда дозреешь. Мой совет: не соглашайся, больше ничего не скажу.

Ну, не скажет так не скажет, значит, я так и не узнаю, как сюда попадают люди, но почему-то мне это сейчас безразлично.

— Мне было приятно общаться с тобой, Оль. Я стал лучше относиться к пионервожатым.

— А я стала лучше относиться к опоздавшим пионерам. И знаешь, очень не хватало просто поговорить. За это тебе тоже спасибо.

— Я понимаю. Статус начальника подразумевает одиночество в коллективе. Проследишь за Мику?

— За всеми прослежу. Должность у меня такая. Поганая должность, если честно, но мне нравится, когда кто-то из вас вдруг созревает и срывается с места. Знаешь, как семечко у одуванчика. Только семечек у одуванчика много, а такие, как вы, — это такая редкость. Циклов через пятнадцать восстановится ментор — вот тогда пионеры у него побегают, а пока за него отдувается добрый Монитор, а Монитор слишком откровенно хочет счастья для всех и каждого.

Тут я просто не знаю, что ответить, поэтому отмалчиваюсь, а Ольга продолжает:

— Не засиживайтесь здесь. Вещи ненужные мы заберём, костёр тоже потушим. Если задержишься, то — видишь облако? Через час погода начнёт портиться, и начнётся всё с усиления ветра. Вам будет обидно пойти на дно, а регенерация утопленников — дело нудное и для тебя чреватое откатом. Так что лучше не барахтайся, а сразу тони. Меньше риска потом будет.

— Понятно. Тогда как девочки подойдут, так сразу и отходим. Оль, как Лена-то с тобой оказалась?

Начинаю грузить вещи в лодку: мой рюкзак, спортивная сумка Мику («Конечно, жалко было чемодан бросать, но, Сенечка, прости меня, я Лене рассказала, что мы убегаем, и попросила её чемодан забрать, а там её встретят. Сенечка, я тебе верю, но чемодан всё равно жалко. Да и другой Мику он ещё пригодится. Я надеюсь, она встретится с этим чемоданом»), одно одеяло (Ольга при виде казённого одеяла морщится, но потом машет рукой); разбросанные мелкие вещи собираю в один пакет и тоже уношу в лодку. Пока гружусь, Ольга рассказывает про Лену:

— Микуся твоя Лене проболталась, вот та и решила тоже вас проводить. Они всё-таки подруги при всей их несхожести. Или, может, благодаря несхожести. А на пристани мы встретились и едва друг друга в воду не побросали. Потом договорились.

Подходят пионерки. У Мику в руках бумажный кулёк с земляникой. Улыбаются. Но видно, что перед этим плакали.

— Сенечка, ты уже собрал всё? Молодец, а я хотела попросить поторопиться, чтобы пораньше отплыть, а то одно расстройство.

Садимся все вчетвером на брёвнышко и некоторое время просто молчим.

— Ну что, яхтсмены, вам пора отчаливать. Залезайте в лодку, мы с Леной вас оттолкнём.

— Ну что вы, Ольмитревна, сами справимся, дело привычное.

— Залезайте, говорю!

— Семён, не спорь. Конечно, оттолкнём. И давайте прощаться уже.

Я бы простился ещё с Рыжими, но, видимо, не судьба. Надеюсь, записку от меня, придавленную Ульянкиной сандалией, они найдут. Обнимаю Лену, обнимаю Ольгу.

— Прощай, Семёныч, — и дальше непонятно: — Все мы изменимся, но не всё мы запомним.

— Прощайте. Мы больше не встретимся, но…

Не могу придумать, что «но», поэтому ещё раз говорю:

— Прощайте.

Мику садится в лодку, я сталкиваю лодку с песка и разворачиваю её носом к противоположному берегу. Пока я так развлекаюсь, провожающие сбрасывают пионерскую форму и, оставшись в купальниках, подходят к лодке. Я переваливаюсь через транец и усаживаюсь на кормовую банку; лодка при этом раскачивается, а спущенный парус мотает туда-сюда. Ольга с Леной, сопровождая лодку, заходят по пояс в воду и с силой отталкивают нашу «Форель» дальше от берега, а я рулевым веслом чуть корректирую курс, дотягиваюсь до фала и смотрю на грустные-грустные лица вожатой и Лены. Чёрт, мне хочется, чтобы они хоть на секунду, но улыбнулись, поэтому я, прежде чем поднять парус, громко командую сам себе голосом гениально сыгранного мультяшного персонажа:

— Поднять якорь! На гафель-гарделях, топсель-фалах и оттяжках! Паруса поднять! Полный… Что? А, да! Полный вперёд!

— Семёныч, ты клоун! — кричит вслед Ольга.

А парус уже поднят, я ещё доворачиваю веслом лодку до галфвинда, протравливаю шкот, пока парус не начинает полоскать, и затем чуть подтягиваю шкот к себе. Лодка кренится от ветра, набирает скорость, Мику садится рядом со мной на наветренный борт, и мы смотрим на провожающих, пока ещё можно разглядеть лица.

— Грустно, Сенечка. Лена сказала, что так люди не должны расставаться.

— Ты всё Лене рассказала?

— Да. Она не поверила, но сказала, что если мы считаем это правдой, то и должны поступать так, как будто это правда. А ещё, знаешь, я попыталась вспомнить свою школу в Японии и не смогла.

— Может, ты просто так сильно мне поверила, что сама себя убедила?

— Сенечка, но ты же не мог мне соврать!

Вот тут ты права, Мику-моя. Я думаю, что лучше бы смог, но увы. Не переживал бы тогда так за тебя, не было бы так муторно на душе. Со своим бы «муторно» я бы справился — привык, а теперь вот приходится ещё с твоим справляться. Мику чувствует моё настроение, а может, и мысли читает.

— Сенечка, ты опять сам себя грызёшь изнутри! Я хочу, чтоб ты помнил всегда, что я тебе бесконечно благодарна только за одно то, что ты мне про себя, про нас рассказал. Даже если бы между нами ничего больше не было. И, Сенечка, мы ещё обязательно встретимся. Неправильно это, чтобы всё закончилось вот так.

Дальше уже серьёзных разговоров не ведём. Болтаем о разных пустяках, разглядываем ленту леса, тянущуюся вдоль берега и изредка прерываемую оврагами в тех местах, где в реку впадают ручьи. Лагерь уже не видно, он скрылся за мысом, а мост уже заметно приблизился. Слышно, как шипит вода за бортом, как чуть свистит ветер в вантах, как шлёпают волны о борт лодки — лодка при этом чуть вздрагивает. Пускаю Мику на своё место, показываю, как управлять лодкой. Мику-моя в полном восторге. Да, я понимаю её: я, случается, сам просыпаюсь по ночам от ощущения подрагивающего в ладони шкота — это, наверное, уже навсегда.

— Сенечка. Она! Она, оказывается, живая! Почему ты раньше мне это не показал!

Это про лодку, если кто не понял. Живая? Ну, можно сказать и так, почему нет? Дальше, как только первый восторг проходит, Мику уже пытается анализировать:

— Вот ты знаешь, когда плывёшь на катере, ты с водой борешься, с водой и ветром. Когда гребёшь вёслами, ты частичку себя отдаёшь, чтобы вода и ветер тебя пропустили. А тут ты в гармонии с водой, которая вокруг тебя, и с ветром, который над тобой. Знаешь, жалко, что мы не взяли с собой даже гитары. Я бы сыграла, как мы с тобой вдвоём балансируем на кусочке Земли на границе между Водой и Воздухом, и не хватает только Огня для полного набора Стихий! Зажигалка, говоришь, есть? Ну, тогда полный набор!

Я только надеюсь, что этот восторг, это счастье, которое я, кажется, сумел подарить девушке, — они передадутся в следующие циклы; пусть там и не будет Мику-моей, но там будет другая талантливейшая девочка, которая однажды сумеет выразить в нотах свои сны. Свои сны о том месте, где сходятся все Стихии. И вторым слоем присутствует уж совсем сумасшедшая надежда на то, что и для меня в этих нотах найдётся место.

Мост уже нависает над нашими головами, и к запахам реки добавляется запах креозота от шпал.

— Пусти меня за руль, Мику-моя. Мы уже почти на месте.

Уваливаюсь под ветер, вытравливаю шкот, а метров за двадцать до берега спускаю парус. Лодка по инерции проходит эти метры и утыкается форштевнем в небольшой пляжик. Всё, речная часть путешествия закончилась.

А небо действительно темнеет. Облако, на которое показывала Ольга, разрослось, посерело, и ветер посвежел — так и до дождя недалеко. Ну, нужно же как-то компенсировать ту жару, которая стояла последние четыре дня. До поезда ещё около часа, поэтому можно не торопиться. Мику переодевается и переукладывает сумку, я не торопясь отвязываю парус, и он опять превращается в испорченную портьеру, на этот раз снимаю нужные мне самодельные детали с лодки и прячу их в рюкзак, возвращаю вёсла на прежнее место, вытаскиваю лодку подальше на песок и переворачиваю её, спрятав вёсла под лодку, — вдруг она кому ещё пригодится.

— Микуся, видишь тропку? Нам по ней. Через полчаса паровоз подадут.

Микуся молодец, ей тяжело на каблуках и в платье, но она не сдаётся.

— Давай сумку, тяжело же.

— И не мечтай, сумку ему. Может, сумка, Сенечка, — это самое дорогое, что у меня есть.

— Ну да. Я забыл, всё же затевалось для того, чтобы тебе сумку к поезду доставить.

— Спасибо, милый, но лучше я буду уставшей, чем ты с рюкзаком и сумкой — упавшим.

Карабкаемся наверх, на насыпь, на насыпи уже идём вдоль рельсов к платформе, около заколоченной кассы бросаем рюкзак и сумку и садимся на них, чтобы отдышаться.

— Руки не отвалились, Мику-моя?

— Руки нет, но каблук, кажется, вот-вот.

Ну, сама на каблуках туфли надела, хотя я предупреждал. Хорошо, не на самых высоких.

— Это ты страдаешь так, чтобы быть красивой. Согласно поговорке. Хотя ты и так самая красивая. Надо было чего попроще и покрепче на ноги.

— Сенечка, ну а как бы я выглядела в этом платье и в кроссовках? Подумай сам.

Мику пододвигается ближе и кладёт голову мне на плечо.

— Микусь, я тебе сочувствую. Мне тебя в части сломанных каблуков не понять, наверное, никогда, но ты огорчилась, и мне тоже плохо.

— Да понимаю я. Интонации тебя выдают с головой.

Начинает накрапывать дождик. Прижимаемся к самой кассе, чтобы хоть чуть-чуть укрыться; я размышляю, не пора ли доставать парус и укрываться им, но уже слышно гудок тепловоза. Вовремя он: ещё минут пятнадцать, и было бы на платформе два мокрых пионера, укрывайся они или нет.

Вагон нисколько не изменился: та же масляная краска, те же дерматиновые лавки, тот же лоток с расписанием. Провожу Мику к своему привычному месту, нахожу выцарапанную мною же метку — ничего не изменилось.

— Занимайте места согласно купленным билетам. Провожающим просьба покинуть вагон.

— Жутковато, Сенечка. Четыре совершенно пустых вагона. Кажется, даже машиниста нет.

А я привык уже. Поезд трогается, мы садимся сначала напротив друг друга и таращимся в окно на однообразный усыпляющий пейзаж, потом Мику пересаживается ко мне и начинает искать удобное положение. Самым удобным положением оказывается скинуть туфли и лечь головой к проходу, упёршись мне в левое бедро ступнями. Я прижимаю её стопы к себе и начинаю машинально перебирать пальцы у Мику на ногах. Я знаю, что сейчас произойдёт. Какое-то время Мику ещё откликается, сжимая или растопыривая пальцы и мурлыкая, в зависимости от ощущений, а потом отключается. Вот и всё.

За окнами постепенно темнеет, мы въезжаем куда-то в самую середину грозы, а я всё смотрю на Мику и всё перебираю её пальцы.

— Сенечка! — не просыпаясь, восклицает Мику.

— Я здесь, родная.

Мику ворчит что-то неразборчивое, успокаиваясь.

Незаметно отключаюсь и я.