Утром опять просыпаюсь одновременно с Ольгой. Деликатно отворачиваюсь лицом к стене и, пока она одевается, скрипя кроватью, пытаюсь уловить и запомнить увиденный сон. Но, как и большинство снов, он не задерживается в памяти. Вроде бы это повторение или продолжение сна вчерашнего, про катакомбы; вроде бы начинается всё в лесу по дороге в старый лагерь; вроде бы я ищу Шурика и падаю в Алисин провал. И в лесу, и в бомбоубежище, и в шахте я опять гоняюсь за людьми, или не за людьми, или за не совсем людьми — не поймёшь. Помню ещё, что мне очень грустно было и очень жалко кого-то.

— Встаёшь?

Ольга замечает, что я не сплю.

— Непременно.

— Тогда доброе утро.

— Ага, и вам того же.

Хлопает входная дверь, Ольга выходит на улицу, и я выползаю из-под одеяла. Шорты, рубашка, сандалеты, полотенце, мыло, зубная щётка, порошок. В голове, пока одеваюсь, формируется список текущих дел: попросить новую форму или постирать старую, договориться о бане, отметиться в библиотеке — личная обязательная программа на сегодня. Есть ещё общелагерная программа, и вожатая будет потом плохо спать, если не загрузит меня по полной. Повседневные бытовые проблемы, которые съедают девяносто процентов времени, чтоб их. Выхожу на крыльцо: сборная лагеря по утреннему бегу уже в полном составе.

— Привет, Славя.

— Доброе утро, Семён. После завтрака не исчезай, пожалуйста.

— Гм. А что будет?

— Сюрприз тебе Славя приготовила, — вмешивается Ольга. — Мы бежим или вы тут ещё побеседуете?

— Бежим, бежим, бежим… Семён, не забудь.

И уносятся в направлении горизонта, а я отправляюсь умываться. Я не знаю почему, я не собирался, честное слово, оно само получилось, но я опять снимаю рубашку и опять плещу на себя ледяной водой. Я хотел успеть до того, как появятся Ольга со Славей, поэтому торопился, но не успел. Есть у меня подозрение, что бегуньи тоже поторопились с целью проследить за моим утренним стриптизом.

— Физкульт-привет!

Нет, я честно не хотел с ними пересекаться, но опять я стою голый по пояс, только сегодня с полотенцем в руках. Опять девушки ради меня прервали пробежку. Опять мокрые пятна на моих шортах провоцируют на вопрос про дождь и ветер — правда, это Ульянкин вопрос. Опять я их стесняюсь. Не надо было ждать, пока они отправятся на пробежку, — надо было сразу хватать полотенце и идти умываться. Завтра попробую прийти чуть позже: между бегуньями и остальными девочками из отряда есть несколько минут времени, надо только угадать.

— Девушки, хватит меня разглядывать, вы или присоединяйтесь, или дальше бегите. А то я вас стесняюсь.

— Присоединиться? А мылом поделишься?

Славя задумчиво смотрит на меня, берётся за край безрукавки и слегка тянет его вверх. «Славя, мне пощекотать твоё пузико?» — надо бы спросить мне, но язык меня не слушается. Всё, что я могу, — это с трудом сохранять ироничное выражение на морде лица — по крайней мере, я считаю, что мне это удаётся; но, чтобы откровенно не пялиться, приходится расфокусировать взгляд. Когда на свет божий показывается пупок, Славя резко одёргивает безрукавку, расправляя её, и оглядывается на вожатую.

— Побежали, Ольга Дмитриевна?

— А я думала, ты Семёна попросишь спинку потереть. Побежали, а то к линейке не успеем.

Перед тем как скрыться за кустами, Славя ещё успевает оглянуться и показать мне язык. Вот сейчас оне просто поправляли безрукавку? Или оне меня сейчас дразнили? Или оне меня соблазняли? Или это был элемент естественного поведения, и Славя решала, не облиться ли ей ледяной водой? Я уже боюсь думать о том, что меня ждёт на складе.

Возвращаюсь в домик как будто бодрый и посвежевший, а на самом деле дрожащий от холода — надо прекращать утренние измывательства над организмом. Там же, где и вчера, пересекаюсь с бредущей к умывальникам девчоночьей зомби-командой.

— Привет, спящие красавицы.

— Обзывается, — бурчит Ульяна.

— Доброе утро, Сенечка.

Мику находит в себе силы улыбнуться. А я только мысленно вздыхаю: ну хоть не Семечкой обзывают, и то хорошо.

— Спасибо, Микуся.

Алиса опять фыркает, Лена в знак приветствия только молча кивает и коротко улыбается. Ну, значит, я уже перестал быть чужим, раз со мной так по-свойски здороваются.

Заношу умывальные принадлежности в домик и устраиваюсь в шезлонге, передвинув его так, чтобы просматривалась вся наша аллейка, чтобы можно было видеть домик Лены и Мику. Возвращается после пробежки Ольга, переодевается в домике.

— Семён, линейка.

— Ольмитриевна, время ещё есть. Честное пионерское, я там буду.

— Не засни тут.

Ольга скептически смотрит на меня, потом прослеживает направление моего взгляда.

— Понятно всё с тобой. Знаешь, я не могла придумать, куда тебя пристроить на сегодня, но теперь ясно: ты поможешь в уборке музыкального кружка.

Кажется, вожатая только что воспользовалась правилом: «Чтобы сделать процесс управляемым, надо его возглавить». Она вот, в отличие от меня, уверена в существовании этого процесса. Я вообще-то собирался девочек дождаться, чтобы вместе на линейку пойти — не с Ольгой же под ручку мне там появляться. А уборка… Можно и помочь, конечно. Правда, все тут сами справляются, и моя помощь оказывается востребованной только в библиотеке и медпункте. Ну, хоть рояль отодвину, а потом поставлю на место.

— А как же Славя — она на складе меня ждёт.

— Ты там нужен ровно на две секунды, а с уборкой Славя сама справится. Ну всё, линейка через пять минут. Опоздаешь — до самого отъезда будешь иметь бледный вид.

Что там дальше? Сегодня нужно опять пинать аборигенов, несмотря на то что это выматывает. Когда они хоть чуть-чуть, но показываются из-за своих масок: «Вот они мы, живые!» — я как будто сам доказательства получаю, что я тоже живу. Какое же удовольствие было бы, если бы я однажды увидел, как кто-то из них просыпается и осознаёт себя. Вспоминаю, как я долго считал, что аборигены всё-таки живут по-настоящему, а это я попадаю раз за разом в один и тот же недельный отрезок времени; как убедила меня только метка, собственноручно оставленная мной в Шопенгауэре. Как я долго мучился, определяясь, кто мы: загипнотизированные люди, попавшие во временную петлю; виртуальные имитации, не существующие в материальном мире; нечто промежуточное, вроде искусственных существ, жизнь которых определяется некими алгоритмами? Так ничего на сто процентов и не решил — нет у меня точки опоры для доказательств. Утешаю себя известным постулатом, что если кто-то выглядит как кошка, ведёт себя как кошка и мяукает как кошка, то это и есть кошка.

Лена и Мику выходят из домика, Мику замечает меня и…

— Сенечка! Ты нас ждёшь?

Едва сдерживается, чтобы не побежать ко мне. Вот непосредственный ребёнок — от Ульянки такое можно ждать, а теперь знаю, что и от Мику, оказывается, тоже. И вот это распахнутое навстречу каждому, кто хоть чуть-чуть проявит к нему интерес, чудо неизвестный мне сценарист запер в музыкальном кружке, навязав маску мозговыносящей болтушки! А мне почему-то неловко. Правда, и приятно, и радостно тоже, но и неловко. А ещё, узнали бы аборигены, что я их мысленно ребёнками называю, — обиделись бы.

Встаю с шезлонга, улыбаюсь Мику, улыбаюсь через голову Мику Лене. Вот Лене мне проще улыбаться, тут я никакой неловкости не испытываю.

— Я тут подумал, что плохо знаю лагерь и не дойду до площади без сопровождения.

Подошла Лена, вспомнила вчерашнее.

— Великий следопыт Коробка на Голове плохо знает лагерь? Если он так говорит, значит, так оно и есть.

У нас складывается тайный язык.

— Идём, Большая Панама не любит, когда опаздывают на собрание племени.

Шестнадцать лет. А мне вроде как двадцать семь. А дурачимся, играем в двенадцатилетних, если не в тех, кто ещё младше. Или не играем? Или играем, но всё всерьёз?

На линейке меня, к радости японской красавицы, действительно отправляют ей на помощь — в музыкальный кружок; Лене достаётся, конечно, медпункт; Алисе — сцена; Ульяне — спортплощадка. Кибернетики идут к себе, Женя — к себе, а Славя отвечает за всё остальное. Ну и младший и средний отряды нам в помощь.

— Сенечка, это замечательно, что ты будешь мне помогать, потому что в кружке столько работы, что я одна ни за что бы не справилась. И мы же можем разговаривать, когда будем наводить порядок? Я вот, например, хочу о тебе узнать всё-всё, — Мику задумывается на мгновение. — Ну, конечно, всё, что расскажешь, а то будет невежливо выспрашивать у тебя про то, о чём ты не хочешь говорить.

А я-то надеялся побездельничать, поиграть на гитарке… Мечты-мечты… Кажется, Дмитриевна знала, что делала, когда отрядила меня в помощь Мику.

Это мы уже позавтракали и стоим на крыльце столовой. Славя проходит мимо нас, слегка задевая меня рукой. Да помню я, помню, сейчас приду.

— Микусь, меня Славя зачем-то на складе после завтрака хотела увидеть. Или пошли вместе?

— Нет, иди один, только не задерживайся надолго. Иди, я пока посмотрю, как нам быстрее всё сделать. Мне, конечно, интересно, но я хочу пораньше с работой разделаться.

— Просил — получи. Вроде твой размер.

Славя выкладывает на прилавок склада пару кед, спортивный костюм и ещё пару футболок.

А я просил? Да, я просил выдать мне кроссовки, чтобы не рвать сандалеты. Бойся, конечно, своих желаний, которые сбываются, но это же была всего лишь вежливая форма отказа, а Славя этого не поняла. Смотрю в глаза Славе и вношу поправку: сделала вид, что не поняла. Надо пресечь, пока не разрослось.

— Ну Семён, ну пожалуйста. И Ольга Дмитриевна тоже будет рада.

Славя, уловив мои намерения, жалобно смотрит в глаза.

— Славя. Это было замаскированное «нет». Я думал, что ты поймёшь.

— Да я поняла, поняла. Но могла же я надеяться?

Грустная Славина улыбка. Всё же она милая девчонка, и жалко её огорчать, но увы.

— Ты попробовала, и у тебя почти получилось.

— Семён, а можно я буду надеяться, что ты когда-нибудь придёшь на склад и заберёшь это?

— Как хочешь, Славя.

Грустно. А ещё мне теперь просто неудобно Славю о чём-то просить. Придётся устроить помывку по методу Электроника, только время выбрать подходящее: хватит с меня одного-единственного конфуза из прошлой жизни. А форма, кажется, так и лежит в шкафу — предназначенный для меня ещё один комплект. Надо проверить.

С промежуточным заходом в домик (форма есть — хорошо) добираюсь наконец до музыкального кружка. По дороге ещё думаю о причинах повышенного внимания к своей персоне: в первый день — испуг и агрессия, а на третий — откровенная симпатия и полупризнания, и отношу это на сценарные установки и на то, что количество симпатии к Семёну в ходе цикла есть величина постоянная. Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться — наверное, придётся принимать как данность.

Мику переоделась в футболку и старые спортивные брюки, завязала свои два хвоста в какую-то сложную конструкцию и ждёт меня, оглядывая фронт работ.

— Сенечка, ты вовремя, я как раз всё спланировала. Во-первых…

Ну, я думал, будет хуже. По крайней мере, сносить здание музкружка и строить новое на его месте нет необходимости. При музкружке есть кладовая, то есть гардеробная для сценических костюмов. А ещё есть костюмы театральные, но они хранятся на складе.

— Сенечка, их там просто безжалостно упаковали в мешки. Представляешь, бальное платье девятнадцатого века, плотно упакованное в мешок?

В общем, меня отправляют с вёдрами за водой, а пока я хожу, Мику выносит все имеющиеся костюмы на веранду:

— Пусть проветрятся, а то задохнулись.

Мыть окна мне не доверяют:

— Я сама, а то разводы останутся, в гардеробной нужно пыль протереть. И на стенах тоже! Нет, пол в зале в последнюю очередь, ты что!

И так далее, и так далее, и так далее… Несколько раз мне удаётся применить полученные в своё время в кружке кибернетиков навыки: там починить выключатель, сям поправить вешалку в гардеробной, но больше меня используют как водоноса и тряпковыжимальщика. Вообще работать в паре с Мику оказывается легко и приятно, мы как-то достаточно быстро начинаем понимать друг друга без слов, и у нас появляется время на разговоры.

Настоящим шоком для меня оказывается то, что Мику, эта такая милая девочка-гуманитарий, увлекается математикой на уровне: «Ну, школьную программу я давно выкинула — скучно». К математике она пришла через музыку, что даже понятно, но потом полезла ещё дополнительно куда-то в теорию вероятностей. Она и сидела-то в музкружке в первый мой день над какой-то задачей.

— Но математика — это тоже не моё. Интересно, конечно, там такая глубина и она затягивает, но не моё. Что моё? Знаешь, я бы музыке детей учила. Может быть, повыступала бы несколько лет, а потом ушла бы учить, ну и, может, писала бы музыку ещё.

Да, у Мику получится — я на себе испытал. Интересно, почему я тогда на неё не обратил внимания — ну, на её двойника, конечно, — но всё равно, почему? Или голова была другим забита, или двойники из разных лагерей хоть чуть-чуть, но отличаются друг от друга, или я сам изменяюсь.

— А ещё, Сенечка, я же вижу, что тебя что-то беспокоит, и из-за этого сама беспокоюсь!

Ну конечно, беспокоит. Начнём с того, что я не знаю, как мне сохранять дистанцию от тебя, болтушка. И чем дольше мы с тобой общаемся, тем мне это труднее и тем меньше мне хочется эту дистанцию сохранять. И ведь понимаю, что потом больно мне будет.

— Микуся, начнём с того, что меня царицей соблазняли, но я не поддался!

И сразу же расшифровываю:

— Размахивающая Метлой звала бегать по утрам с ними в компании, а я отказался. Но теперь мне неудобно просить её о чём-то, даже о том, чтобы она исполняла свои обязанности — хотел в баню записаться и форму получить новую, а теперь неудобно. Форма чистая есть, но вот в баню хочется. А во-вторых, ещё мне очень нужно попасть в библиотеку, но так, чтобы там никого не было, особенно Жени. Хоть ночью влазь. А в-третьих…

А в-третьих, чем больше я с тобой и чем больше ты раскрываешься, тем больше я к тебе привязываюсь и тем больнее мне будет уже через пять дней.

— …В-третьих, я пока не готов тебе рассказать. Ты не против, если как-нибудь в другой раз?

— Не хочешь врать, а правду сказать не получается? Понимаю, со мной тоже так бывает. Ну всё, неси ещё воды, и давай полы мыть.

И мы моем полы с хозяйственным мылом: сначала в помещении, потом ждём, когда они высохнут; потом Мику развешивает в гардеробной костюмы; потом моем полы на веранде — опять же с мылом; а пока мы моем, я рассказываю историю о своей помывке под краном и конфузе с Алисой — разумеется, не называя Алисы и привязав это событие к отдыху в другом лагере в одной из прошлых смен.

— Сенечка, ты так и бежал в лес голый, прикрываясь ладошкой? Вывалился на девочек из кустов и убежал? Жалко, что я не видела, даже слушать сейчас смешно, а представляю, как это было смешно на самом деле! Нет, я слышала, что есть такие люди, но ты — и вдруг маньяк!

К трём часам дня мы заканчиваем наводить порядок, и, когда Мику наконец распрямляется, я оглядываю результат и изрекаю:

— И сказал он, что это хорошо. Но на обед мы безнадёжно опоздали.

— Сеня, нас ждут бутерброды, ты любишь бутерброды? Пошли умываться, а потом пообедаем.

Около умывальника Мику прежде всего смотрит на ближайшие кусты, смотрит на краны, смотрит на меня и опять смеётся.

— Прости, Сенечка, я просто пыталась представить себе, как бы это выглядело здесь. Как я стою вот тут, как ты выпадаешь вон оттуда и бежишь вон туда. Не знаю, почему та девочка на тебя разозлилась, я бы, наверное, хохотала до конца смены.

— Знаешь, Мику. Когда я буду писать мемуары, я обязательно упомяну, что мне готовила бутерброды сама Мику Хацуне.

Мику улыбается, делает глоток чая, а потом серьёзнеет.

— Сенечка, спасибо.

— Пожалуйста. Надо будет ещё пол помыть — зови. Мне понравилось с тобой работать.

— Да, за это тоже спасибо, но я не о том. Спасибо, что не стал мне врать сегодня.

— Микусь, я тебе обещаю и дальше не врать.

— Но Сеня, разве такие вещи обещают? Если я тебе доверяю, то зачем ещё и обещать? Нет, я понимаю, что люди часто врут, и где-нибудь в суде их предупреждают об ответственности за это. Но два человека — мне кажется, они должны либо доверять друг другу, либо нет. И когда доверяют, получается, что да, да; а нет, нет. А всякие клятвы — они тогда совершенно не нужны, а если не доверяют, то смысла в этих клятвах никакого.

Вот такое жизненное правило от болтушки Мику, у которой в очаровательно-пустоватой головке, кажется, должно быть только сплошное «ня-ня-ня»… Хорошо, что я уже знаю Мику чуть лучше, чем демонстрирует её маска, а скажи она такое циклов двадцать назад — я бы сел прямо там, где стоял. Конечно, шестнадцать лет, идеализм, максимализм и всё такое прочее… И никогда ещё не сталкивалась с необходимостью солгать близкому человеку, но пусть эта необходимость случится попозже. И вряд ли Мику читала первоисточник про «да, да; нет, нет» — пионерка Мику Хацуне, гражданка Японии. Сама ведь придумала, своим умом.

Ещё по одному бутерброду — и ясно, что до ужина дотянем.

— Спасибо, Мику.

— Ну что ты, Сенечка. Ты же мне помог, и ещё мне просто приятно о тебе позаботиться.

Встаём; газету, которую использовали вместо скатерти, сворачиваем вместе с крошками — по дороге выбросим в мусорку. Мику о чём-то задумывается на несколько секунд, а потом решительно заявляет:

— Сенечка, пошли со мной, одному твоему горю я попробую помочь! То есть, конечно, не горю, а так, неприятности, хотя я не знаю — может, это и горе для тебя, я так толком про тебя ничего и не знаю…

— Иду, иду уже, Микусь.

Ульянкиной тропой идём, идём, идём… К домику Мику идём. У дверей Мику говорит мне: «Подожди здесь», а сама скрывается внутри. Сажусь на крыльцо: сказали «здесь» ждать — значит, жду «здесь», а мог бы и на лавочке посидеть. Слышно, как в домике Мику и Лена что-то обсуждают, слышно, как Мику смеётся, слышно, как девочки подходят к двери. Я отодвигаюсь, освобождая проход, дверь открывается, и обе хозяйки выходят и выносят своё решение. Ну, то есть выносит Мику, Лена только подтверждающе кивает.

— Сенечка, я записалась в баню на четыре часа вечера, а Лена — на полпятого. Это на двоих получится целый час. Мы решили, что мы управимся вдвоём за сорок минут, а тебя пропустим вперёд, если ты пообещаешь уложиться в двадцать минут, экономить горячую воду и навести за собой порядок.

Благодетельницы, обе-две благодетельницы! Так им и заявляю.

— Тогда у тебя есть десять минут, чтобы добежать до своего домика, забрать там, что нужно, и оттуда прибежать в баню.

— А мы пока покараулим, чтобы никто без очереди не проскочил, — добавляет Лена.

Бегом к себе. Ну, не бегом, но очень быстрым шагом, Ольги дома нет — время никто не отнимает. Беру всё необходимое, беру чистую форму — и таким же быстрым шагом в баню. Двадцати минут мне вполне хватит, чтобы помыться; удовольствия не получу, но грязь смою. С крыльца бани машу рукой сидящим здесь же на лавочке благодетельницам — и вперёд, главное — не заплывать за буйки. За буйки не заплываю, укладываюсь в пятнадцать минут и ещё пять минут трачу на приборку. Одеваюсь в чистое — естественно, новая форма оказывается моего размера. Грязные шорты и рубашка летят в угол, в специальную корзину к своим собратьям, а я, обновившийся, выхожу на свежий воздух.

— Девочки, можно я не буду вас дожидаться?

— Конечно-конечно, Сенечка, на ужине увидимся.

До ужина ещё два часа с хвостиком, и я возвращаюсь в домик, чтобы подремать там. По дороге думаю, как быть с библиотекой. Книги протирать со Славей — не вариант: не хочу приумножать неловкости после сегодняшнего с ней разговора. Вечером вместо дискотеки идти с Ульяной — это надо было с ней подраться за обедом; можно было бы подраться за ужином, но не хочу: только-только отношения нормализовались, а девочка на меня за что-то всерьёз злилась — я так и не понял, правда, за что. Остаются два варианта: или, основной вариант, воспользоваться календарём цикла и всё сделать послезавтра, пока Женя достаёт из погреба муку; или спрошу-ка я совета Алисы. Кажется, она неплохо ко мне относится, может быть, она что и подскажет.

— Здрасьте, Ольмитревна, с линейки не виделись. Вредно лёжа читать — зрение портится.

— Привет, Семён. Я заглянула сейчас в музыкальный кружок: там идеальная чистота и порядок, я довольна.

— Я уже краснею от вашей похвалы.

— Вам с Мику поодиночке, конечно, ещё далеко, но вдвоём вы по части уборки почти догнали Славю.

Мы лежим, каждый на своей кровати, и лениво, без всякой системы, перебрасываемся репликами; Ольга ещё и читает, а я просто смотрю в потолок.

— Давай чай пить, Семён.

А я что? Я не против, тем более что обедал бутербродами. Ольга ставит чайник, достаёт из тумбочки пакет с булками, две упаковки джема, коробку сахара, достаёт две железных кружки.

— Иногда, когда я была маленькой, дед или дядя брали меня в поле, если была возможность, а в поле только такие кружки. Вот с тех пор я, если не дома, всегда пью из них. В детстве это была такая игра, а сейчас — как память о родственниках и традиция, раз уж в семье никто теперь в поле не ходит.

Когда чайник закипает, мы выносим всё это богатство на крыльцо, завариваем чай прямо в кружках, устраиваемся напротив друг друга и трапезничаем.

— Семён, я не вмешиваюсь. Но Славю жалко, она сегодня весь день как побитая ходит.

— Ольга Дмитриевна, я был максимально тактичен и деликатен, а теперь и мне неловко. Славя придумала себе меня, а мне теперь неловко перед милой девушкой.

— Я знаю. Но вы вместе неплохо бы смотрелись на контрасте. Она — классическая русская красавица, и ты — высокий и жилистый. Она — три пуда синеглазого оптимизма, и ты — прячущий свои чувства за стальными глазами-заслонками…

Оптимистичный синеглазый бульдозер — очень милый, правда, и никому не желающий зла, но бульдозер. А я — тощий, а не жилистый, вы мне льстите, Ольга Дмитриевна. А рост скрывается сутулостью.

— …Но ты выбрал «Микусю», и вы с ней тоже напридумывали самих себя, какие-то образы, и теперь постоянно ищете глазами друг дружку.

Гм, а я выбрал? Вроде нет ещё? Вроде я просто пытаюсь — пытаюсь что? Ничего я не могу придумать, что именно я пытаюсь, поэтому пожимаю плечами, беру опустевшие кружки с целью помыть, беру полиэтиленовую пятилитровую канистру — набрать воды для питья и чая — и иду к умывальнику. До появления таких удобных полторашек здесь всё ещё лет пять — как и один цикл, как и сто циклов назад. Когда возвращаюсь — на ловца и зверь бежит — встречаю Алису.

— Он прекрасно устроился! Я его кормлю, Мику его кормит, Славя его кормит, вожатая его кормит, в столовой его кормят — ему осталось только Лену объесть и найти тайник Ульяны.

— Ты забыла ещё про королей отвёртки и паяльника. Я же не ругался ни с вожатой, ни со Славей. Правда, Славя меня не кормила, хоть и хотела, но я в тот день поужинал с одной рыжей врединой. А сейчас хочу попросить у этой вредины доброго совета.

— Доброго — у вредины? Семён, ты перетрудился в музкружке сегодня.

— Ну, можешь дать злобный совет или вредный совет.

— А о чём совет-то? Как Мику объясниться?

Так. Стоп.

— Алиса, не заговаривайся. Мне развернуться и уйти?

Да, Алиса тоже умеет краснеть и смущаться. Постоянно об этом забываю и каждый раз удивляюсь.

— Ну, ты не обижайся, что ли. Чего хотел-то?

Объясняю Алисе, что мне нужно в библиотеку, но если она хочет взамен сегодня вечером зазвать меня поиграть на гитаре, то я пас, потому что намерен танцевать Мику. Внутренний маятник Алисы опять качается от смущения к агрессии.

— Сенька! Не вздумай обмануть японку! Видишь, какая она — вроде и девчонка неглупая, а всем верит, кто ей чуть нравится. Притом когда она поймёт, что её сознательно обманывают, для неё мир рухнет. И для тебя тоже — это уж я постараюсь.

Молча смотрю на Алису, «спрятавшись за стальными глазами-заслонками», пока она опять не начинает смущаться. Нет, больше я так смотреть не буду, зря мне Ольга про это сказала.

— Пойми правильно, я на всякий случай предупреждаю. В общем, так: одну хорошую песню, которую я не знаю, ты мне будешь должен — хоть сам сочиняй. А ещё… Проверю-ка я тебя: отдашь мне то, что считаешь нужным, что, по-твоему, стоит моего совета. Сроку тебе до конца смены. Согласен?

Согласен, почему нет? Правда, не представляю, что я Алисе отдам. У меня и нет ничего, не трусы же запасные отдавать.

— Идёт. Давай свой совет.

— Вторая от крыльца отдушина в фундаменте библиотеки. Поищи там, а потом не забудь положить ключи на место.

— Алиса, знаешь, вредины способны и на добрые советы. Спасибо.

— Спасибо скажешь, когда рассчитаешься.

Расходимся с Алисой, я отношу посуду в домик и иду коротать оставшиеся до ужина полчаса на площади.

Сижу в тени Генды на лавочке, наблюдаю, как самые голодные пионеры уже проходят мимо меня в сторону кормушки. Прошла вожатая, вспомнив про свою обязанность снимать пробу, — значит, тоже проголодалась, лёжа в кровати с книжкой. Кстати, опять мою подушку прихватизировала, пока я в музыкальном кружке пахал, опять мне пришлось её из-под Ольгиной спины вытаскивать.

— Семён, сегодня дискотека.

— Прэлесстно, Ольмитревна, а потанцевать там можно будет?

— А ты заслужил? Да, сегодня ты заслужил.

— А с девочкой?

Ольмитревна улыбается одними глазами.

— Пишешь заявление на моё имя: «Прошу в связи с проведением дискотеки разрешить мне один медленный танец с такой-то пионеркой. Нормы коммунистической морали соблюдать обязуюсь. Дата, подпись». Пионерка ставит резолюцию, что согласна, и тоже подписывает. Потом идёшь к доктору — та пишет на заявлении, что медицина не возражает, потом регистрируешь заявление у Слави и, со штампиком «Зарегистрировано», отдаёшь мне, а я решаю, разрешить или нет, и выдаю вам парные талоны. Всё.

Тут мы оба не выдерживаем и начинаем смеяться.

— Зачем ты меня об этом спросил? Я же теперь эту дурацкую идею, пока до конца не обкатаю все нюансы, из головы выбросить не смогу.

— А хорошая идея для розыгрыша, согласитесь. Электроник бы повёлся.

— Да, но он ещё на Жениной подписи бы застрял. Всё, не отвлекай меня разговорами, я тебе напомнила, а ты меня услышал.

Очень трудно разделять программу цикла и естественный ход событий. Вот этот диалог, например, — его Ольга сама придумала или это маска сымпровизировала? Ведь должна быть дискотека в лагере? Должна! Предупредить Семёна нужно, чтоб не сбежал? Нужно! Семён мог пошутить? Мог. И закладывать ли в маску чувство юмора, или это Семён своей шуткой приоткрыл какую-то форточку, и настоящая Ольга оттуда показалась? Наверное, настоящая.

Со стороны главных ворот на площадь выходит Мику. Да, мы действительно ищем глазами друг друга, права Ольга.

— Сенечка, вот ты где! Ты на дискотеку пойдёшь?

Как раз звучит горн к ужину, и мы — чёрт, я хочу взять её за руку — идём к столовой.

— Пойду. Ты же хочешь, чтобы я пошёл? Я тоже хочу.

Мои мучения с рукой заканчиваются тем, что Мику сама берёт за руку меня.

— Ну что ты мучаешься, Сенечка? Мне тоже нравится держаться с тобой за руки.

Ужин. Минтай, рис и жареный лук. Компот, традиционные два куска хлеба и традиционная выпечка. По календарю цикла я должен сидеть за одним столом с кибернетиками, но по понятным причинам сижу с Мику.

— Нам благодарность от вожатой за уборку в кружке, ты знаешь?

— Знаю, Сенечка. Ольга Дмитриевна заходила к нам в домик, похвалила. Ну ведь правда же мы хорошо поработали. Можно было ещё рамы покрасить, но не успели бы до ужина.

Мику, ты трудоголик?

— Мику, ты знаешь, как это называется? Это называется «трудоголизм», и ты его привезла с родины. Отдыхать тоже надо.

— Трудо…голизм? А, я поняла! Ну, Сенечка, рамы-то действительно облезли. Может, не пойдём на дискотеку? Краску и кисточки я у ребят попрошу.

— Мику! Ты издеваешься?!

Точно, издевается, теперь уже явно видно. Перестала сдерживать улыбку.

— Сенечка, а ты и поверил?

— Покусаю!

Подсаживается Лена.

— Не помешаю?

— Привет, Лен, ещё раз спасибо за баню.

Лена только делает отметающее движение левой рукой. Спрашиваю из вежливости о её планах. Разумеется, Лена на дискотеке только отметится, а потом пойдёт в медпункт, будет разбирать коробки с медикаментами. Мне даже совестно немножко становится, потому что медикаментов действительно много, и если мы вдвоём работали до одиннадцати, то ей одной там сидеть за полночь. Мику тоже думает об этом.

— Леночка, но там же полно работы. Может, нам с Сеней помочь тебе?

— Нет, ребята, спасибо, я справлюсь. А утром буду спать до завтрака — доктор уже договорилась.

Ужин заканчивается, на моей тарелке остаётся только нетронутая рыбина. Этот факт оказывается замечен, этот факт порождает новую пулемётную очередь. Моя благодетельница порывается нестись на кухню, чтобы добыть мне там что-нибудь мясное. Оказывается, если в это время просто взять Мику за руку и с улыбкой смотреть на девочку, это работает как успокоительное.

— Но, Сенечка, я же не хочу, чтобы ты ходил голодный.

— Мику, ну представь себе, что я сегодня живу по правилу: «Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, ужин отдай врагу». Я так весь день и поступал: сам позавтракал, пообедал с тобой, а ужин отдал. Вот врагов тут нет, но ужин всё равно отдал.

Я шучу, а вот Мику почему-то замолкает и задумывается.

Мы выходим из столовой, идти нам в одну сторону, Мику берёт меня за руку, но молчит и думает о чём-то своём. Сперва, конечно, уши отдыхают, а потом начинает не хватать её журчания.

— Мику, что-то не так?

— Всё хорошо, Сенечка, мне просто нужно подумать. Сенечка, сегодня мы будем танцевать, а завтра я хочу спросить тебя об одной вещи.

«Дорогой, нам нужно поговорить» — классика же.

— А сейчас спросить не хочешь?

— Нет, Сенечка, я, может, и завтра не спрошу, не знаю ещё.

Провожаю Мику до домика, договариваюсь, что зайду за ней в девять, а сам иду к себе. Беру мыло, беру полотенце и иду к умывальникам. За два часа успел вспотеть — жара, а в столовой ещё и влажно. До кондиционеров здесь не додумались.

Пока иду к умывальникам, пока смываю с себя пот (Что там говорила Ольга про спорткомплекс в моё распоряжение? Кажется, там есть душ), пока иду обратно, размышляю о двух вещах: о завтрашнем разговоре с Мику и о сегодняшнем ночном посещении библиотеки. Ольга, конечно, спросит, где я шлялся — ну, скажу, что гулял. А вот Мику? Её-то что расстроило? Что я её к друзьям отнёс, а ей хочется большего? Не уверен, что она сама-то определилась. А вот мне самому ведь хочется большего, иначе почему я ищу её глазами каждый раз, когда захожу куда-нибудь, — правильно Ольга отметила. Уж себя-то зачем обманывать. Идут третьи сутки знакомства с девочкой-однодневкой, м-да. Чёрт, было бы мне действительно декларируемые семнадцать лет — было бы проще, наверное. А так сам себя я числю двадцатисемилетним, плюс ещё сотня недельных циклов, минус, конечно, гормоны семнадцатилетнего тела, но всё равно. Итого почти тридцатник. Я словно раздвоился: во мне сейчас активно действует влюбляющийся семнадцатилетний вьюнош, а сверху за ним наблюдает двадцатисемилетний старший брат, но надо решать ему, старшему, пока он не исчез, пока не обессилел и не растворился в гормонах, решать за себя и за близких. И решать надо так, чтобы себя потом погано не чувствовать, и так, чтобы Мику плохо не было. Она, конечно, всё забудет, когда откатится назад, к новому циклу, но вдруг… Вдруг она что-то, но запомнит, да и если не запомнит, то какая мне разница? Я-то запомню. И это ощущение, что я просто использую чувства девочки… Стыдно.

— Семён, не скорби.

— Не печалься, ступай себе с богом.

— Точно. Ждёт тебя японская царевна.

— Не так. Ждёт тебя прекрасная царевна из Страны восходящего солнца.

— Да ты поэт. Стенгазету тебе поручить?

— Не-не-не-не-не, Ольмитриевна, я только дразнилки могу, и то по вдохновению.

— Иди за своей царевной, пора уже.

А действительно, пора: время — без пяти девять. Стучусь в тринадцатый домик:

— Сенечка, подожди ещё минуточку!

Ну что делать, жду, когда выйдет Мику.

— Микуся, никого ещё не видел, но уже точно знаю, что ты самая красивая.

— Сенечка, а вдруг красивее меня будут?

— Мику, я же не собираюсь судить объективно. У меня есть мнение, и оно для меня самое главное. Ну и твоё, конечно. Но уж точно не в этом вопросе. Если я сказал, что ты самая красивая, значит, так оно и есть.

— Ой, Сенечка, как это приятно, оказывается. Ну, идём уже.

Оформление дискотеки здесь всё-таки убогое. Наверное, даже для восемьдесят седьмого года. Одно хорошо: самопаяный усилитель, над которым витают призраки украденных у оборонки деталей, а вот остальное — мерцающие гирлянды лампочек, крашенных пастой от шариковых ручек и управляемых стартерами от люминесцентных трубок; стопка пятисотметровых бобин, на коробках у которых фломастером или шариковой ручкой написаны названия композиций; раз и навсегда утверждённый репертуар; два катушечных магнитофона и никаких диджейских пультов. Пока один магнитофон воспроизводит первую композицию, второй, с контролем через наушники, перематывает очередную бобину до композиции следующей, после чего в нужный момент кабели переключаются вручную, из разъёма в разъём. В качестве вечных диджеев здесь, как не танцующие, назначены кибернетики, в основном Шурик, Электроник — тот иногда выходит попрыгать, хотя какие там диджеи? Ставить композиции по заверенному списку — с этим и обезьяна справится. Почему, имея запас ленты и два магнитофона, не записать сразу всю программу, раз уж она не меняется (а когда ей меняться, если ходим по кругу?) — это выше моего разумения. Однажды я сорвал дискотеку, переложив бобины с плёнкой в другие коробки. Сейчас стыдно: лишил аборигенов радости, а тогда веселился, а потом злился, что не могут сымпровизировать — не могут. Рады бы, но не могут — может быть, просто не знают, как.

Уже час как веселимся: Мику — совершенно искренне, а я — несколько напряжённо.

— Сенечка, что случилось?

— Мику, я тебе завидую: ты умеешь танцевать, а я — нет.

— А по-моему, ты прекрасно танцуешь!

А по-моему, нет — уж я-то вижу, что Мику двигается так же естественно, как ходит, а мне приходится думать, куда ставить ногу на следующем шаге. Из-за этого я чувствую себя совершенно как на экзамене — даже рубашка прилипла к спине. Но Мику считает иначе, Мику считает, что всё замечательно, а я вижу в этом ещё один признак наложенных на аборигенов внешних ограничений. Не знаю, может быть, когда я ещё не осознал себя, я и умел танцевать. То есть управляющая программа умела, конечно, а сейчас — увы. И вот этот незаслуженный комплимент от симпатичной мне девочки — он мне обиден. Лучше бы я танцевал с кем-то ещё. Вот, кстати, о ком-то ещё.

— Сенечка, ты знаешь, что другие девочки тоже хотят потанцевать?

А тут девочек: Алиса где-то музицирует, Ульяны не видно, Лена уже в медпункте, Женя не танцевабельна — оставлю этот подвиг Сыроежкину, и даже готов подменить его в роли диджея. Остались только Ольга и Славя — Мику подтверждает мои мысли.

— Пригласи, пожалуйста, Ольгу Дмитриевну и… Славю.

Крошечная пауза перед Славей: однако, знает Мику о Славиных поползновениях в мою сторону — ох, знает.

— А может, ну её, Славю?

— Нет, Сеня. Было бы неправильно лишать её праздника.

И я-семнадцатилетний грустно вздыхаю и сажусь на лавочку отдыхать, а я-двадцатисемилетний понимаю, что Мику верит в своего Сенечку и нисколько не боится, что его кто-то и куда-то уведёт. Пропустив пару быстрых танцев, ищу глазами Мику, умницу Мику, которая отошла в противоположный угол площади и, специально встав ко мне спиной, беседует о чём-то с девочками из среднего отряда, а потом мой взгляд падает на Славю, которая как бы случайно крутится поблизости. Сколько реверансов, чтобы не обидеть одолжением хорошего человека. А Мику — редкая девушка. Так беречь самолюбие соперницы — это дорогого стоит. Интересно, соперница оценит?

— Сударыня, позвольте вас пригласить.

— Охотно, сударь.

Повторюсь, Славя — всё-таки бульдозер. Очаровательный, но бульдозер, который не знает препятствий. Дал Семён понять, что не собирается развивать отношения, — Славя отступила назад, взяла разбег и сейчас штурмует Семёна с удвоенной энергией. Но семнадцатилетний Семён уже занят, а Семён двадцатисемилетний смотрит сейчас на всё это действо грустными глазами бассет-хаунда и не реагирует ни на сверхкритическую дистанцию, ни на, кажется, отсутствие белья. Двадцатисемилетнему просто не до того, двадцатисемилетний думает, что ему делать, и, похоже, из-за Мику убежать утром седьмого дня у него не получится. Но благодаря тому, что двадцатисемилетнему не до того, тело Семёна наконец начинает танцевать как надо.

— Семён, я больше не буду, вернись на землю, пожалуйста.

— Прости, Славя, я тоже больше не буду.

А Славя, вздохнув, начинает получать удовольствие просто от танца.

— Спасибо за танец. С куклой танцевать было не очень приятно, а с живым человеком… В общем, спасибо.

— И тебе спасибо, Славя.

Танцую с Ольгой, ещё пара быстрых танцев, которые пропускаю, финальный белый танец — конечно же, с Мику. Всё, Ольга объявляет дискотеку законченной.

Медленно идём по аллее, я провожаю Мику и жалею, что аллея такая короткая. Мику опять держит меня за руку и о чём-то молчит. Похоже, что о том же, что и после ужина, а я от неловкости не могу говорить. Только на крыльце домика, когда Мику поднялась на одну ступеньку, повернулась и наши глаза оказались на одном уровне, а обе ладони Мику — в моих, мы синхронно выдыхаем.

— Мику.

— Сенечка.

И наши глаза оказываются всё ближе и ближе, и мы уже на расстоянии дыхания, и… Мику ставит палец между нашими губами.

— Сеня, я спрошу тебя завтра об одной вещи. Обязательно. А это помешает мне думать.

— А может, ты спросишь сейчас, потом мы поцелуемся, а потом я подумаю над ответом до утра?

— Нет, Сенечка. Знаешь, чтобы получить ответ именно на тот вопрос, который задал, нужно задавать вопрос правильно. А сейчас я спрошу тебя не о том и получу ответ не на то.

— Как скажешь. Но я тебе сейчас скажу. Мику, ты — чудо. Ты знаешь это?

— Спасибо, Сеня. И до завтра. Иди в библиотеку, делай своё чёрное дело.

— Как ты…?

— Очень просто. Утром ты про библиотеку мне сам сказал, а за ужином я по твоему виду догадалась, что ты что-то придумал, но ещё не делал. После ужина тебе некогда было — остаётся только сейчас, после дискотеки. Я с тобой не прошусь, потому что буду тебя отвлекать, хотя очень хочется. Расскажешь завтра, как всё прошло.

— Понятно: «Элементарно, Ватсон». Спокойной ночи.

Пытаюсь притянуть Мику к себе и поцеловать, но она со смехом легко уворачивается и уже из дверей отвечает:

— Спокойной ночи.

И я уверен — темно, но я уверен, что я разобрал, как она одними губами произносит: «Любимый».

Стараясь не отсвечивать, иду по аллее, особенно осторожно иду мимо своего домика — свет горит, значит, Ольга уже внутри; надеюсь, что она заснёт до моего прихода. Ныряю в лес и по тропинке выхожу прямо к библиотеке. На дорожке, ведущей от эстрады, — чья-то тень. Шарахаемся друг от друга, потом я — по гитарному силуэту, а она — уж не знаю по чему, но узнаём друг друга.

— Вредина, ты меня заикой оставишь.

— Ничего, тогда мы с тобой точно группу организуем. Будет называться «Два заики».

— Ага, «Два зайки» она будет называться.

— Я не спрашиваю, что тебе нужно ночью в библиотеке. Но если хочешь, могу покараулить. Бесплатно, из альтруизма.

— Я оценил, но если попадусь, так уж пусть я один.

Алиса сама достаёт ключ из отдушины, вручает мне и растворяется в тени, слившись с кустами. Я вставляю ключ в скважину: странно, но дверь открыта. Опасаясь нарваться в таком случае на Женю, осторожно захожу внутрь: нет, спящей Жени за столом не видать. Не включая свет, но уже смелее подхожу к её столу, беру карандаш — педантичная Женя держит канцелярию в идеальном состоянии, — подхожу к стеллажу, нахожу нужную страницу в Шопенгауэре и ставлю там свою метку. Так, дело сделано. Возвращаюсь к столу, возвращаю карандаш обратно в стакан, поворачиваюсь к выходу и тут замечаю свернувшуюся калачиком в кресле девушку. Женя! Нет, не Женя — Ульяна. Снова жёсткая сценарная конструкция: день третий, Ульяна, библиотека. Чёрт его знает, наверное, нужно было всё оставить как есть, но я делаю очередную глупость. Выхожу из библиотеки на цыпочках, чтобы не разбудить Ракету, прячу ключ и возвращаюсь назад.

Несколько раз пытаюсь разбудить Ульяну — бесполезно. А потом, мысленно ворча: «В каждом цикле подобное происходит, сколько можно, господа-товарищи сценаристы», беру её на руки. На самом деле это очень приятно. Я вырос один, но очень часто здесь при общении с Ульяной у меня было чувство, что где-то у меня есть рыжая младшая сестрёнка. Вот и сейчас я всего лишь беру воображаемую заигравшуюся сестрёнку на руки, чтобы отнести её в кровать.

Ульяна, как будто того и ждала, сразу обхватывает меня за шею, причём и не думая просыпаться. Интересно, что живого человека тащить легче, чем, скажем, мешок с сахаром того же веса, поэтому, избегая аллей и площади, именными тропинками несу Ульяну к её домику, не делая перерывов на отдых. К счастью, примерно на половине дистанции меня перехватывает Алиса — оказывается, она знала об епитимье, наложенной вожатой на Ульяну, и, не обнаружив соседку в домике, пошла в библиотеку. Ульянку ей нести, конечно, тяжело, но, по крайней мере, она следит, чтобы мы никому не попались на глаза, и не даёт веткам поранить меня с Ульяной.

— Ну ты даёшь, Сенька. Я думала, что ты тихо растворишься.

— Почему? На меня, конечно, злятся, но ничего плохого не сделали. А что с ней? Добудиться не могу.

— Да, бывает с ней такое. И кошмары при этом бывают — кричит она во сне и плачет, а утром ничего не помнит. Но сейчас вроде просто спит, без кошмаров. Ты только смотри, никому не говори, а Ульянке и про кошмары не говори.

— Ты меня или за болтуна, или за дурака держишь. Всё будет нормально.

Заношу Ракету в домик, укладываю на кровать, Алиса очень аккуратно снимает с неё босоножки и начинает развязывать галстук. Мне здесь делать больше нечего.

— Всё, пока. Надеюсь, Славя уже подмела площадь, и мне красться не придётся — надоели мне приключения.

Алиса выходит на крыльцо проводить меня.

— До завтра. И считай, что половину долга ты выплатил, а какую — сам решай.

Теперь — к умывальнику, там поплескаться и смыть пот (жара как придавила после линейки лагерь, так после заката и не подумала отступить), прополоскать рот, раз уж порошок не взял, и домой.

— Семён, где ты был?

— Всё хорошо, Оль, покурить выходил.

— А, молодец, что на крыльце не куришь, а то всё в домик затягивает.

И повернулась на другой бок, так что мне пришлось поправлять на ней сползшую простыню.

Интересно, утром Ольга этот диалог вспомнит?