Проснулся чуть позже вожатой, дождался, когда она выйдет из домика, и поднялся сам. Полотенце, мыло, зубной порошок, зубная щётка. Можно было бы и поваляться ещё, тем более что во второй день мне положена такая поблажка, но смысла не вижу. Выхожу — и на крыльце сталкиваюсь с Ольгой.

— Доброе утро, Семён, ты чего вскочил в такую рань? Мог бы и поспать ещё. Даже до подъёма ещё двадцать минут, а ты вчера приехал — я бы до линейки тебя не будила.

Холодно. Лето — оно, конечно, здесь бесконечное, но по утрам, пока солнце не поднялось, холодно. Ещё бы чуть-чуть — и начну дрожать.

— Доброе утро, Ольга Дмитриевна. Да выспался, знаете ли.

А действительно, как осознал сам себя, так и начал высыпаться после приезда в лагерь. Когда встаю рано, как сейчас, когда валяюсь до самой линейки, — но просыпаюсь всегда вместе с Ольгой.

— Ну, тогда тебя ждёт зарядка!

Ой, спасибо, родная. Вчера Славя помянула устав, сейчас соседка по домику — зарядку.

— Я надеюсь, что вы это серьёзно?

Я как-то выработал стиль общения с Ольгой, и этот стиль вполне допускает и юмор, иногда даже на грани фамильярности.

Ольга вздыхает.

— Ну, почти. Вообще-то в распорядке она есть, но проводить некому — вот все и спят лишние полчаса. А так как сегодня линейка в одиннадцать, то и минимум целый час. Лишь бы к завтраку успеть. Но если ты захочешь, то спорткомплекс в твоём распоряжении. Подумай, Семён, одному пионеру — целый спорткомплекс. Очень выгодное предложение.

Вроде Миронова у ней фамилия, а товар расхваливает… И о подводных камнях в лице девочки-ракеты умалчивает.

— Ольга Дмитриевна, у вас в роду купцы первой гильдии были? Уж больно товар нахваливаете хорошо.

— Нет, из военных мы, а после революции — всё больше с приставкой «гео-»: географы, геодезисты, геофизики, геологи. Одна я педагог, да и то географию преподаю.

Я так понимаю, что если спрошу, где преподаёт, то получу ответ, что здесь, в соседнем городе. Или ещё вопрос — о вчерашнем ночном разговоре: что со мной не так? Спросить, не спросить? Но у Ольги настроение для бесед закончилось.

— Так, ты со мной бежишь или умываться идёшь?

Гм. Вчера я аборигенов удивлял, а сегодня — они меня. Ольге в шезлонге с книжкой в руках сейчас дремать положено. А она в спортивной форме и вся прям вот-вот с места сорвётся. Локальная особенность? Может быть. Некоторое время думаю: а не подружиться ли мне с вожатой на почве бега? В общем-то, она тётка неплохая, хоть и взбалмошная, и даже с приступами самодурства, но всё решают за меня. Кусты в конце аллеи раздвигаются, и на дорожке появляется Славя — как и Ольга, она в спортивной форме.

— Здравствуйте, Ольга Дмитриевна, привет, Семён! Семён, ты с нами?

А тут, оказывается, компания для бега уже есть. И, похоже, отношения между здешним начальством здесь чуть более дружеские и чуть менее официальные, чем обычно. Ну, в любом случае я всё ещё хочу минимизировать общение со Славей, поэтому мой ответ отрицательный.

— Выпишите мне кроссовки со склада. А то от ваших пробежек сандалеты развалятся послезавтра. Так что кто куда, а я — умываться.

Ольга со Славей, обгоняя меня, уносятся по дорожке вперёд и напротив пятнадцатого домика сворачивают в сторону площади. Прикидываю их маршрут: через площадь — в сторону домика Рыжих, оттуда — к выходу на старый лагерь и далее вдоль забора, неважно, с какой стороны, — до хозяйственных ворот и оттуда — к пляжу. По крайней мере, я бы побежал именно так. Ладно, если за территорию выбегать не будут, у умывальников пересечёмся.

Иду к умывальникам мимо домика Лены и далее по тропинке, а сам пытаюсь вспомнить свой сон — и ничего я не могу вспомнить, кроме того, что снились местные катакомбы; надо было сразу этот сон мысленно пересказать самому себе, тогда бы запомнил, а так — катакомбы и какие-то люди в них. Или не люди? Или не совсем люди? Нет, не помню. У умывальников некоторое время размышляю: насколько радикально я хочу всё поменять? В данном случае «радикально» означает, что я сниму рубашку и умоюсь ледяной водой до пояса. Пока Рыжие спят, можно каверз в виде испорченной или пропавшей рубашки не опасаться. Ну, я хотя бы попробую. Снимаю рубашку и остаюсь в одних шортах, открываю кран и осторожно подставляю ладонь под струю воды. Б-р-р-р-р… И так холодно, когда снял рубашку, стало в два раза холоднее, а сейчас — в три раза. Ну его нафиг, такой радикализм! Сейчас зубы почищу, личину смочу, и всё будет хорошо.

— Семён, оказывается, с тобой ещё не всё кончено! Из тебя, оказывается, можно человека сделать!

Ну спасибо, что хоть не порядочного пионера. Спортсменки успели добежать до умывальников и сейчас даже прервали бег ради моей скромной персоны. Была бы мускулатура, я бы сейчас принял красивую позу и поиграл бы ею, а так я — дрищ-дрищом: худой, длинный и сутулый. А ещё я стесняюсь сейчас этой своей худобы и сутулости — перед ботами стесняюсь. Бот стесняется ботов, да.

— Закаляешься? Не будем тебе мешать. Ну что, Славя, мы отдохнули? Бежим дальше?

Славя, не произнёсшая за всю сцену ни одного слова, только улыбается, молча кивает, и администрация «Совёнка» уносится дальше в сторону пляжа. И мне не показалось — бесенята в глазах Ольги так и мелькали. Куда я попал? Или это то, что я вчера заглянул в музыкальный кружок, запустило такие перемены? А мне теперь приходится-таки проводить закаливающие водные процедуры — спалился. Поплескав себе на грудь, лицо, шею и спину ледяной воды, почистив зубы и изрядно забрызгав всё вокруг, растираюсь полотенцем, натягиваю рубашку и отправляюсь в домик — дремать до завтрака. По дороге к домику, чуть не дойдя до музыкального кружка, встречаю всю зомби-компанию, бредущую к умывальнику: Лена, Мику, Алиса, Ульяна. Я здороваюсь, но они только невнятно бурчат в ответ: им нет до меня сейчас никакого дела, они ещё не проснулись — кроме, может быть, Ульяны.

— Что, новичок, на улице дождь или ветер?

— Да.

Огибаю компанию, и пусть Ульяна дальше сама думает, что значит моё «да».

Жду завтрака: сначала в домике; через десять минут приходит с пляжа Ольга и выгоняет меня; выхожу на улицу и жду завтрака в шезлонге. Совершенно бесцельное времяпрепровождение — лучше бы поспал, тем более что сегодня можно. А ещё думаю о том, что стоило мне самому — да, мне самому — отойти от сценария и собственной маски, как пионеры стали раскрываться с неожиданной стороны. Выходит вожатая и присаживается на крыльцо.

— Я ваше любимое место занял, Ольмитриевна? (Захочет — сама выгонит, но спросить надо.)

— Сиди, Семён, я как раз на своём любимом месте сейчас сижу. Жаль только, редко получается.

Ну да, больше на пляже или на кровати с книжкой. Хотя, конечно, в этом и есть талант администратора — всё наладить так, чтобы само крутилось, а самому валяться с книжкой на кровати.

— Чему улыбаешься?

— Уютно у вас, я так думаю.

Вспоминаю вчерашнее групповое заступничество передо мной за Ульяну, но спрашивать мне лениво — потом как-нибудь.

— Придумал уже, чем будешь заниматься?

Да, к побегу готовиться. И в перерывах за Ульянкой с топором гоняться — так и скажу. А на самом деле буду думать об одной вещи — о своей дальнейшей жизни. Отвечу-ка я правду. Если вожатая запрограммирована, она либо наорёт на меня, либо не услышит, а если подумает своей головой, то… Посмотрим, что она скажет.

— Ольмитриевна, чем, по-вашему, можно заняться в течение одной оставшейся недели? Конечно, работать над собой.

Ольга встаёт, нависает надо мной и, уперев руки в бока, чтобы казаться побольше, выдаёт:

— Семён, ты же вчера музыкальным кружком интересовался! Сразу после линейки пойдёшь обходной подписывать, и чтобы обязательно куда-нибудь записался! Ты меня понял?!

— Я в медпункт запишусь, Ольмитриевна, или к Двачевской на курсы повышения квалификации, — со смехом отвечаю и бегу спасаться в сторону столовой.

Всё верно: задумавшийся пионер — он ведь хуже откровенного лодыря. Лодырь понятен и прозрачен, а этот — он до чего угодно может додуматься. Поэтому пусть будет при деле, и если не хочет делать кошкороботов, то пусть таскает сахар для вожатой. Вряд ли, правда, Ольга такой про меня вывод сделала — она скорее решила, что я над ней просто издеваюсь. Ладно, наверняка обойдётся без последствий.

В столовой оказываюсь за одним столом с кибернетиками.

— Здравствуйте.

— Доброе утро. Ты новенький, Семён, да? А я Электроник, настоящий.

Далее следует самопрезентация Электроника, которую я вчера сорвал своими выходками, не вписывающимися в сценарий. Шурик в это время кивает мне и жмёт руку. Сейчас, чувствую, охмурять начнут.

— Семён, ты не хочешь к нам записаться?

Главный по охмурёжу, сейчас и всегда, у нас Шурик. И чего же вам не хватает, скажите мне, пожалуйста?

— Тут такое дело: нам не хватает рук.

О как! Ну, хорошо хоть только рук! Значит, негр вам нужен, а я тут при чём? Негр, как известно, — это от слов «неграмотный работник».

— И где я вам негра найду, ребятушки?

— Нет, ты не обижайся, но нам и правда не хватает рук. У нас проект, который мы никак не успеваем до конца смены. А ещё постоянно идут ходоки с просьбами что-то починить: то усилитель дискотечный, то лагерное радио, то ещё чего подобное. Лагерь-то на самообслуживании, сам видишь: из персонала тут только вожатая, врач и кухня — вот и занимаемся рутиной. Потому нам и нужен кто-то, на кого можно спихнуть неквалифицированную работу по всем направлениям.

А взамен мне обещаны некоторые послабления режима и более терпимое отношение со стороны вожатой, а также характеристика и рекомендации для поступления в технический ВУЗ.

На самом деле я их понимаю. Самого бесило, когда приходилось тратить время на тупую работу, да и приди они ко мне с такими условиями в первой половине моей допобежной жизни, я бы, наверное, подумал. А сегодня…

— Нет, ребята. Я здесь и так всего на неделю и тратить остаток этой недели на раскручивание-закручивание винтиков и на продувку плат от пыли я не хочу. Да и просто мне это не интересно.

— Что-то такое и ожидалось. Но спросить мы были обязаны. Bon appétit.

Ну, мы тоже не штиблетою консоме хлебаем, поэтому отвечаю на понятном кибернетикам языке:

— Merci.

На этом мои познания в языке Вольтера и Гюго, в общем-то, и заканчиваются, не считая вечного «мсье, же не манж па…», но, кажется, кибернетики тоже выложились по полной программе. А я наконец-то приступаю к завтраку — что тут у нас? У нас тут: каша пшённая на молоке; хлеб белый — два куска; кубик сливочного масла на одном из кусков и маленькая порция яблочного джема в пластиковой ванночке, запечатанной фольгой; а на жидкое — какао. Местное какао — оно слишком сладкое, на мой вкус, но придётся терпеть. Разделываюсь с кашей, размазываю подтаявшее масло по хлебу, собираюсь проделать то же самое с джемом и обнаруживаю его отсутствие. Пожимаю плечами: голодные пионеры — они такие, они изо рта кусок вырвут. Попутно вспоминаю, как что-то красное мелькало на периферии поля зрения. Вот не хотел поить ребёнка компотом с перцем, но, наверное, придётся. Иначе не отвяжется.

В любом случае завтрак закончен, и я пока пускаю события на самотёк. До линейки ещё час, можно было бы попросить обходной заранее и добежать хоть до доктора, но лень. Поэтому я иду в лесок, разделяющий пляж и лодочную станцию, и там устраиваюсь так, чтобы не отсвечивать ни с пристани, ни с аллеи — за эти циклы я научился неплохо скрываться, когда мне нужно подумать.

Традиционно задаю сам себе вопрос: «Итак, что мы имеем?» А имеем мы лагерь, в котором я, кажется, запустил нестандартное течение цикла. Запустил двумя ударами: когда пошёл знакомиться с Мику и когда вполне мирно пообщался с Алисой на сцене, вместо того чтобы встретить её на крыльце столовой. В отличие от попыток в предыдущих циклах, всё получилось достаточно легко — видимо, чем раньше ты вмешиваешься, тем легче расшатать лагерь; и ещё: поступки изменяют ситуацию гораздо эффективнее, чем слова. Слова — они вообще никак не изменяют, слова — они просто игнорируются. Интересно, что было бы, если бы я начал импровизировать прямо на остановке? Как? Ну, например, представил себе, как я прямо на остановке целую Славю в уста сахарные. Да, у всех — губы, а у Слави — именно что уста сахарные. Эх, сарафан бы Славе и кокошник ещё — как дополнение к устам. Улыбаюсь. Не стал бы я по некоторым причинам её целовать, так что этот пункт отпадает. Лагерь, правда, сопротивляется, пытается всё вернуть к исходному сценарию, и история с Ульяной, и попытка меня покормить со стороны Слави — тому подтверждение. Попробовать дальше поозорничать? Дополнительно к тому, что мне нужно решить, как жить дальше. Ответ даже не обсуждается, иначе можно с тоски умереть, иначе двенадцать циклов назад можно было бы и не убегать. То есть передо мной стоит две задачи: тактическая — разработать план «мелких пакостей»; и стратегическая — разработать план собственной жизни. Ох! По второму пункту — конкретно «ох!» Может, ну его, второй пункт, да и первый, кстати. Может, продолжить импровизировать? Тоже вариант, но то, что просто так тупо убегать из лагерей бессмысленно, — это, похоже, даже вон тому ёжику, который бегает во внеурочный час, средь бела дня, понятно.

Пора, наверное, и на линейку уже. Хочу встать и слышу, как по мосткам, ведущим на пристань, кто-то идёт. Два раза кто-то: один кто-то туда, другой кто-то обратно.

— Привет, Лена. Семёна не видела?

Славя? Да, она. А Лена, получается, на пристани отсиживалась. Сейчас из кустов выскочу.

— Привет. Нет, не видела.

Сейчас из кустов выскочу со страшным криком.

— Линейка сейчас начнётся, а его нету. И в домике нет.

Сейчас из кустов выскочу со страшным криком. В длинном чёрном плаще.

— Хочешь, чтобы мы поискали?

Сейчас из кустов выскочу со страшным криком. В длинном чёрном плаще, который распахну перед девушками. Вот это будет мелкая пакость — все лагеря за один раз циклов на десять сразу расшевелю. Лезет же бред в голову! Это что, мне подсознание подсунуло в ответ на мою мысль про «уста сахарные»?

— Даже не знаю. Я видела, как он сюда завернул, вот чувствую, что он где-то здесь же, рядом.

Сейчас, только из кустов выползу — по возможности бесшумно. Отползаю метров на десять, встаю на ноги, отряхиваюсь и выхожу на главную аллею напротив входа в столовую. Так и выходим на площадь все четверо: я, Лена, Славя и, как и я, вынырнувшая откуда-то из кустов Ульяна. Ульяна делает вид, что не замечает меня; я делаю вид, что не замечаю её, хотя так и подмывает спросить о судьбе джема. А ещё я думаю: это что, меня теперь так и будут Славя с Ульяной пасти? В стиле «злой и добрый полицейский»? У меня штампик «Склонен к побегу» в личном деле появился? Так бесполезно: я всё равно сбегу, когда нужно будет, и места я знаю, где спрятаться можно — так, что не найдёте. Пожимаю плечами и встаю в строй.

— Ты чего?

— Ты о чём, Славя?

— Плечами пожимаешь. Непонятно что-то?

— Нет, это я о своём думаю. Всё хорошо.

— Семён, Славя, прекратите шептаться в строю!

Яволь, фрау вожатая! Она, правда, фрейлен, но фрау — солиднее.

Всё хорошее когда-нибудь заканчивается, и почти всё плохое, кстати, тоже — это я про линейку, да. Мне дают обходной и отправляют навстречу приключениям. А я что? Я иду в музыкальный кружок самой короткой дорогой — по аллее мимо домика кибернетиков и дальше по тропинке. И, кстати, иду с удовольствием.

Мику в этот раз, наверное, в виде исключения, сидит не под роялем, а за ним и, по-моему, ждёт меня. По крайней мере, обрадовалась очень искренне.

— Ой, Сенечка, как хорошо, что ты пришёл.

— Явился — сейчас будешь должок отрабатывать.

А это уже Алиса. Мог бы и догадаться, что так будет: каждый раз при обходе с бегунком на неё натыкаюсь.

— Алисочка, не груби, ты же не такая! А то Семён больше не захочет с нами общаться. Сенечка, Алиса говорила, что ты играешь…

Вопрос и просьба одновременно. Тут же Двачевская протягивает гитару:

— Давай, отрабатывай!

— Алис, если это продолжение вчерашнего спора, то ты понимаешь, что с тебя тогда одно желание?

Алиса слегка краснеет — не знаю, что она там обо мне подумала.

— Что ещё за желание?

— Я ещё не придумал, но обещаю: ничего неприличного не будет. Наверное, не будет — я ещё точно не решил.

Гляжу на краснеющую Алису, гляжу на её раздувающиеся ноздри — я удовлетворён.

— Алис, не взрывайся. Ничего мне не надо, я так сыграю.

— Сенечка, — это Мику, — а мы тут с Алисой тоже поспорили. Умеешь ты играть или нет.

— Ну и какая же ставка? И кто на что поставил?

— Неважно, или играй давай, или отказывайся, — Алиса привычно грубит.

— На трёх аккордах?

Я вопросительно смотрю на Алису.

— Зубы не заговаривай! Хоть на одном сыграй!

Я наконец беру гитару в руки, смотрю на девушек и, перед тем как начать, говорю:

— Все отдают себе отчёт, что вы играете лучше меня? Так что терпите — сами напросились!

Когда заканчиваю, девочки некоторое время переглядываются, потом кивают друг дружке: видимо, экзамен выдержан. Ну, я особо не боялся: сами они меня однажды учили и тогда же и одобрили. Понятно, что практики не было и я сильно сдал, но не настолько же, чтоб совсем разучиться.

— Хиппи, что ли? И хаер у тебя подходящий.

Алиса нахальнейше запускает руку мне в волосы.

— …Подходящий, но слишком чистый. Но это можно исправить.

Я только улыбаюсь и отрицательно качаю головой.

— Алисочка, а по-моему, Сеня не о том пел.

Мику напевает чистым голосом:

— Жаль только, что на концерте не исполнить. Ольга Дмитриевна не поймёт. Сенечка, ты точно не хочешь в кружок записаться?

Мы всё-таки репликанты. Потому что для девочки, прожившей шестнадцать лет в Японии, Мику поразительно и подозрительно хорошо говорит по-русски и ориентируется в советских реалиях.

— Микуся (пусть будет Микуся в этом цикле, Алиса при этом фыркает), я принципиально никуда не записываюсь, но заходить буду так часто, что ещё надоем — это я обещаю.

Ставлю гитару на место, а сам протягиваю обходной Мику. Она чиркает там автограф, а Алиса комментирует:

— Мог бы и сам заполнить, всё равно Дмитриевна его смотреть не будет.

А то я не знаю? Но отвечаю другое.

— Так интереснее. Сейчас к нашим техническим гениям пойду, послушаю, как они меня вербовать будут.

— Тогда подожди, я с тобой.

Алиса поднимается, мы прощаемся с Мику, и я замечаю — каюсь, впервые за все циклы замечаю, — какая у той замечательная открытая улыбка. За такую улыбку я сразу же прощаю ей всю её болтливость — и прошлую, и будущую. А ещё мне теперь думать: где кончается управляющий сценарий и начинается импровизация маски, где кончается импровизация маски и начинается свобода воли? Страшно боюсь разочарований, но всегда ловлю вот такие вспышки человечности — это как знак, что не всё ещё потеряно для бедных нас, репликантов, включая и меня самого, конечно же.

Выходим из музыкального кружка, и по дороге Алиса говорит:

— Знаешь, иди к ним сам. Не люблю Сыроежкина, боюсь, не сдержусь и в глаз ему засвечу.

— Тут я тебя понимаю, Алиса, я сам его в больших дозах с трудом перевариваю. Вроде и ничего плохого, но как прилипнет, так хочется или убежать, или силу применить.

На перекрёстке у, как всегда, не работающих душевых расстаёмся: я направо, к кибернетикам, а Алиса — налево, на площадь.

В клубе всё стандартно: чертежи, верстаки, приборы, кошкоробот, кибернетики… Нет, не моё это. Когда учился у Электроника слесарным и столярным навыкам, даже нравилось, и Электроника терпел в больших количествах, но как только выучился до необходимого мне уровня, ушёл и не жалею.

Против ожидания, кибернетики меня почти не домогаются. Или мой отказ за завтраком подействовал, или то, что как раз прозвучал сигнал на обед; но Шурик только спрашивает:

— Не передумал? Жаль. Ну, давай сюда обходной.

Кибернетики остаются запирать клуб, а я через умывальник отправляюсь в столовую.

Пока делаю крюк к умывальникам, пока умываюсь, основная масса народу уже успевает пообедать; практически из знакомых в столовой вижу только Лену. Киваем друг другу; думаю, не составить ли компанию, но, пока думаю, место рядом с Леной успевает занять Женя. Чтобы не мешать девочкам, сажусь за отдельный столик и разбираюсь с обедом: суп с гречкой, сосиска, лапша, компот, два куска хлеба и пирожок, как выяснилось, с капустой. В общем-то, даже неплохо. Пока обедаю, столовая пустеет, остаюсь только я и двое дежурных — сегодня это девочки из среднего отряда. Дежурные уже начали наводить порядок с противоположного от меня угла, не дожидаясь, пока я поем.

Я сижу за колонной — на своём любимом месте, чтобы не отсвечивать от входа, — поэтому только слышу, а не вижу, как в столовую входит Ульяна, здоровается с дежурными и исчезает на кухне — ещё одна жёсткая привязка сценария. Сейчас она вернётся с куском мяса, а я отправлю её за булочкой и, пока она ходит, насыплю ей перца в компот. Не буду.

Возвращается Ульяна и идёт в мой угол, огибает колонну и сталкивается со мной лицом к лицу. Это настолько неожиданно для неё, что она сбивается с шага, но пересиливает себя и садится со мной за один столик. Всё это — молча, не говоря ни слова. Перед Ульяной поднос, на подносе стакан чая и тарелка с парой булочек. Ну, молчит и молчит; я дожёвываю сосиску и уже нацеливаюсь на компот, когда Ульяна лезет в карман и достаёт оттуда утреннюю порцию джема, которую всё так же молча ставит передо мной. И ведь видно, что Ракете чертовски не хочется этого делать, что она пересиливает себя, но делает. Тоже интересно: что стало причиной этому поступку — сценарий, импровизация, свобода воли или накачка, допустим, Алисы? Но что бы там ни думала вожатая и прочие аборигены, но я не могу обидеть Ульяну — просто не могу. Для меня Ульяна — это прежде всего та девочка, которая бросалась в шахте защищать меня от Шурика, которая спала у меня на руках, которая прибегала ночью к моему домику, чтобы поцеловать, и убегала счастливая, которая одна из всей компании махала мне руками, морально поддерживая меня во время моего первого удачного побега, — это настоящая Ульяна, а не здешняя мелкая пакостница. Да и здесь она оказалась лучше, чем пыталась создать о себе мнение, поэтому я молча беру этот несчастный джем, улыбаюсь и ставлю его на поднос перед Ульяной. Та какое-то время думает, потом вскрывает упаковку, берёт одну булочку — ту, что побольше, естественно, — и мажет её джемом, а тарелка со второй булочкой и остатки джема оказываются передо мной. Не капризничаю. Всё это, повторяю, происходит при полном молчании обеих высоких сторон; только когда я вымазываю остатки джема на свою булочку, мы смотрим друг другу в глаза и коротко киваем. Кажется, какое-то перемирие между нами установлено; кажется, персональных пакостей можно не опасаться, хотя разговаривать со мной по-прежнему не хотят.

Обед закончен, относим с Ульяной грязную посуду на мойку, выходим из столовой и разбегаемся каждый по своим делам. Ульяна — я так думаю — на промысел членистоногих, а я — выполнять последние два пункта сегодняшнего задания: медпункт и библиотеку, причём последний пункт — обязательный: почтовый ящик на странице Шопенгауэра никто не отменял.

Медпункт. Ничего не могу о нём сказать, кроме того, что он полностью повторяет все лагерные медпункты, виденные мной до того, включая и самый первый, и отличается от самого первого только одним: в нём нет Виолы. В нём нет Виолы, а та докторша, что имеется в наличии, при всём портретном сходстве, совершенно не похожа характером, а очень напоминает замотанного жизнью и низкой зарплатой участкового терапевта из районной поликлиники.

— Здравствуйте, мне бы обходной подписать.

— Давай сюда. Жалобы на здоровье есть?

— Нет.

— До свидания.

И всё это — не поднимая головы от журнала.

В библиотеке вообще всё без изменений, даже Женя такая же, как везде, и, как и в шести предыдущих лагерях, отметины на нужной мне странице: подчёркнутое ногтем слово и углубление от остро заточенной спички в углу страницы. Кто-то ещё продолжает двигаться передо мной — в каждом лагере, в котором я побывал, я вижу эти метки. Может, и мне продолжить путешествие? Но, как бы там ни было, завтра мне предстоит наведаться в библиотеку ещё раз, чтобы оставить свой автограф. Осторожно, чтобы не разбудить хозяйку, покидаю библиотеку — я поставлю закорючку в обходном сам — и в дверях сталкиваюсь с Леной. От неожиданности Лена вздрагивает, роняет «Унесённых», я бросаюсь поднимать, Лена тоже бросается поднимать, мы бьёмся лбами. И всё это — под язвительные комментарии свежепроснувшейся Жени: что-то про то, что сотрясения кое у кого точно не будет в связи с отсутствием мозгов, и про то, что клеить переплёт за нас она не намерена, и лучше бы этому переплёту вообще уцелеть, потому что у Жени бедная фантазия и казнь для нас будет не самая изощрённая. К счастью для нас, всё заканчивается благополучно, меня даже не выгоняют из библиотеки, пока Женя проверяет целостность издания. Выходим наконец наружу и на крыльце облегчённо улыбаемся друг другу. Ну, это я улыбаюсь, а Лена коротко смотрит на меня, чуть поднимает уголки губ и опять опускает взгляд на свои туфли. Неловкость, неловкость, неловкость…

— Ты прости меня, неуклюжего, я так увлёкся игрой в индейцев, что не заметил тебя.

— В индейцев?

Лена прекращает разглядывать ступеньки крыльца и смотрит на меня — с интересом смотрит. Ну да, я же странный.

— Здесь? В библиотеке?

И опять взгляд опустила.

— Ну да. Нужно было проникнуть в этот вигвам, поклониться шаманке по имени Спящая Черепаха и взять у неё чёрную бусину для моего вампума.

Показываю обходной.

— …Но моё столкновение с Осторожной Ланью отвлекло Спящую Черепаху от общения с духами предков и рассердило её. Придётся самому выпиливать чёрную бусину.

— Понятно.

Когда Лена переводит этот бред на человеческий язык, она улыбается уже по-настоящему. Редкий случай в жизни лагеря: Лена улыбается.

Лена задумывается, а потом неожиданно спрашивает:

— А Коробка на Голове сумеет сам выпилить чёрную бусину? Потому что великий вождь Большая Панама иногда проверяет, настоящие ли бусины на вампуме.

Офигение. Этим словом описывается моё состояние в настоящий момент. Вообще-то — другим словом, но воспитание и рамки письменного текста не позволяют мне его применить. Поэтому я стою и… Что там Алиса говорила про «подобрать челюсть»? Ладно, игру в индейцев Лена поняла и приняла, в принципе, она может, когда захочет, но «Коробка на Голове»! Как? Откуда? До этой эпохи ещё пятнадцать лет минимум. Информация просачивается снаружи? Семён? Пионер? Прочие двойники? Ещё один пионер — не хочу вспоминать о нём, поэтому не называю? Они что, ходили здесь с коробками и пакетами на головах? Но чтобы такое разошлось по циклам, аборигены должны испытать сильные эмоции — вспоминаю концерт и восторг Алисы от никогда не слышанных ей песен. Ещё раз — как? Потом вспоминаю «Человек-ящик» и несколько успокаиваюсь, Лена — девушка начитанная, так что версия вполне живая.

— Пойдём ко мне в вигвам, Осторожная Лань поможет Коробке на Голове обмануть Большую Панаму.

Тут Лена не выдерживает и начинает смеяться.

— Видел бы ты себя сейчас. Пошли, помогу, Коробка на Голове.

Пять секунд весёлой Лены — и всё приходит в повседневную норму. Опять скромная и стеснительная девушка идёт, молча глядя под ноги, по аллее лагеря, и от того, что рядом с ней идёт малознакомый пионер, она ещё больше стесняется, и стесняется своей неловкости, и стесняется этой своей неловкости от своей неловкости, и далее по экспоненте — и я физически чувствую растущую перегородку между нами. А может, это специально, может, Лена ни черта не стесняется, а только имитирует скромность — кто её, Лену, разберёт? Но мне-то в любом случае неловко от этого, поэтому, когда мы наконец приходим к её домику и Лена кивком предлагает мне подождать снаружи, на лавочке, а сама, забрав у меня обходной, скрывается внутри, я даже испытываю облегчение.

Пока жду Лену, ближайшие кусты раздвигаются, и на аллею выходит Журчащий Ручей. Тьфу, привяжется же! Мику на аллею выходит, вот!

Ульянкины тропы, эти червоточины в пространстве «Совёнка», — лучший способ сократить расстояние между двумя точками лагеря. За Барьер бы ещё так проникнуть — но нет. Даже Ульяна туда не хочет; максимум, на что она способна, — это поддержать другого беглеца.

Мику видит меня и сначала рефлекторно пытается спрятаться обратно в кусты — всё правильно, я бы тоже так сделал, — но понимает, что я её заметил, и идёт ко мне. Интересно только: если все Ульянкиными тропами пользуются, то почему же все — и я тоже — стесняются этого факта и делают вид, что тропинок не существует?

Мику улыбается мне — я совершенно непроизвольно расплываюсь в ответной улыбке.

— Ой, Сеня, ты меня ждёшь? Как это приятно, но я и не знала, что ты меня ждёшь, я думала, что я сейчас занесу тетрадку в домик и пойду ужинать, а там уже…

Тут дверь домика открывается, выходит Лена и отдаёт мне обходной.

— Вот. Сама Женя не отличит.

Может, мне показалось, но на лицах обеих девушек мелькает смесь огорчения и неудовольствия: у Лены — коротко и почти незаметно, а у Мику — тоже коротко, но довольно явно.

— Или ты Лену ждёшь, а я тут помешала? Тогда я сейчас, только положу тетрадку.

Я сейчас должен сказать: «Что ты, что ты, Мику, конечно, тебя. А с Леной это просто совпало случайно» или «Мику, вообще-то меня Лена пригласила». И дальше развивать романтицкие отношения с одной из девушек. Только сроку этим отношениям — пять дней. «Вы чертовски привлекательны, я чертовски привлекателен, так зачем зря время терять?» Как же я завидую их способности всё забывать и начинать заново. А я обнулить свои чувства в каждом новом цикле не могу и из-за этого потом болею. Может, я потому за Славяну и зацепился? Резюмирую: в общем, перспектив для романтики я не вижу.

Так, надо табличку завести: «Ушёл в себя», а то я опять завис, опять девушки не понимают, где Семён.

— Спасибо большое, Лена. Мику, я с Женей поругался и не рискнул ей обходной подсовывать, вот мне Лена и помогла — по способу Двачевской. Но тебя я тут не ждал — я человек (человек, ага — репликант!) туповатый, и то, что ты перед ужином зайдёшь, просто не подумал.

Теоретически, я даже не знаю ещё, что они вместе живут, но ладно.

— …Но если вы, девушки, на ужин идёте, я готов составить вам компанию.

Так и идём — все трое. Лена отмалчивается — я пока не допущен во внутренний круг; Мику рассказывает про ромштексы и шуруп в мороженом — кажется, Лена тоже слышала эту историю не один раз; я поддакиваю. В общем-то, беседовать с Мику оказывается совсем нетрудно, пропуская над собой этот поток звуков. Но приходится быть начеку, чтобы не пропустить важные моменты. Вот и сейчас.

— …Шуруп, или болт, или, может, винт — это надо у Серёжи спросить, он точно знает. А Серёжа хочет какой-то турнир в столовой организовать после ужина — мне Женя говорила, он у неё лист ватмана просил для таблицы.

Ясно, межпланетный карточный турнир. Каждый понедельник во всех лагерях. Похоже, что расшатать лагерь у меня не получается: сопротивляется он изо всех своих сил.

— Не хочешь играть? — неожиданно спрашивает Лена.

Оказывается, она сейчас не только асфальт изучала, но ещё и меня дополнительно.

А я же этих турниров переиграл столько, что проиграть могу, только если мне совсем уж плохая карта попадётся. Да и не азартный я человек. Вспомнил ещё Алису с её дурацким спором. Нет, действительно, я понимаю её мотивы, помимо желания спорить, но каждый раз — одно и то же.

— Не хочу, Лен. Не азартный я человек.

И это тоже правда.

— Игра для меня — это как приправа к общению. А как можно общаться, играя на турнире, я не понимаю.

Так, за разговором, доходим до площади, где нас застаёт сигнал на ужин.

— Ну вот, видите, как удачно. Мы ещё впереди большинства успеваем.

И действительно, столовая к нашему приходу заполнена едва на четверть. Ольга Дмитриевна выхватывает меня из очереди на раздачу — видимо, для того, чтобы испортить мне в целом приятно, хотя и бездарно проведённый день.

— Ну как, всё подписал?

— Обижаете, Ольмитревна.

Листок тщательно обследуется и едва не обнюхивается, но никакого криминала не обнаруживается. Ну, всё-таки три подписи из четырёх подлинные, а качество четвёртой Лена гарантировала.

— Записался куда-нибудь?

— Присматриваюсь.

— Знаешь, Семён, если долго присматриваться к кружкам, то однажды вожатая начнёт присматриваться к тебе. Опасайся этого момента.

Угу, у вожатой свой кружок: посыльных и грузчиков. Но и в этом есть свои плюсы. Можно сослаться на поручение вожатой и тихонько исчезнуть на полдня. Проходили, знаем.

— Но ты в правильную сторону присматриваешься — девушка симпатичная. Всё, свободен. Приятного аппетита.

Это кого она имела сейчас в виду? Задаю сам себе вопрос и тут же его забываю — Мику зовёт меня.

— Сеня, Сеня, иди сюда! Я место заняла!

Быстро беру ужин: котлета (простите, сегодня она под именем «шницель»), гороховая каша, два куска хлеба, булочка, кисель и яблоко — и иду к Мику за столик. Лена где-то потерялась, и мы оказываемся вдвоём. В мозгу постепенно настраивается фильтр-переводчик, так что речь музыкального дарования уже не пугает.

— Сеня, а ты правда играть на турнире не хочешь?

— Правда.

— А вдруг ты победишь?

И что? Некоторым людям нравится доказывать окружающим, что они лучше. А я доказываю только сам себе.

— Мику, а вдруг я у тебя выиграю? Тебе же будет обидно.

— А может, я за тебя болеть буду? Тогда мне будет обидно, если ты проиграешь, но не думай, что стану тебе поддаваться. Так что играй, не отлынивай. Даже Спящая Черепаха будет играть в полную силу — я уверена.

Упс.

— Оп-па. Лена поделилась?

— Да, мы всё-таки подруги. И про неё саму, и про вожатую, и про тебя тоже. Не волнуйся, дальше нашего домика это не пойдёт.

Да я, в общем-то, не волнуюсь, но с Женей я погорячился. Если узнает — обидится. Ладно, переживу.

— Тогда Журчащему Ручью нужно знать и своё имя.

Мику даже прикрывает глаза, обдумывая, потом кивает, соглашаясь.

— Прекрасно. Мы теперь как заговорщики, да?

Так за разговорами ужин заканчивается — сытые и довольные, мы выходим из столовой, чтобы нас на крыльце перехватила Славя. Она на пару с Электроником, собственно, весь отряд перехватывает.

— Мальчики, девочки, не разбегайтесь. После ужина — турнир.

Кто-то хочет выиграть, кому-то по барабану, кому-то этот турнир вовсе не нужен, но присутствие вожатой глушит протесты. Вспоминаю, где карты: у вожатой или у Слави — бывает и так, и так. Отыграть побыстрее и спрятаться куда, чтобы подумать о делах скорбных.

— Электроник, карты-то есть?

Второе по значимости лицо отечественной кибернетики вздрагивает и подозрительно смотрит на меня.

— А ты откуда знаешь?

— Мысли читаю. Не в шахматы же ты играть собрался.

— Нет, карты у Ольги Дмитриевны. Я тебя хотел попросить, чтобы ты с ней договорился.

А если ты этого не сделаешь, меня вожатая сама за картами сгоняет. Выразительно смотрю на вожатую и протягиваю руку.

— Или вы сами за картами пойдёте?

— Семён, всё продумано.

В руках у вожатой неизвестно откуда оказываются четыре колоды. Они все с разной рубашкой, с разным рисунком, разной степени засаленности.

— Конфискат?

— Точно, в первые же два дня. Теперь осторожничают — знаю, у кого ещё есть, но пока с поличным не попались.

— Вернуть не забудьте. А то непорядочно получится.

Устраиваюсь на лавочке около крыльца и отключаюсь от внешних раздражителей, только слежу вполглаза, как пустеет столовая, но большинство пионеров не расходится, а ждёт турнира; как расстилают половую тряпку перед входом в знак того, что уборка закончена; как уносят, держа вдвоём, ведро с отходами дежурные — это девочки из среднего отряда, те же, что и в обед; им лет по двенадцать, одна чуть постарше — классическая природная блондинка, уже пытается вести себя с мальчиками как блондинка из анекдотов — очень забавно, кстати, это выглядит; а та, что помладше, — слегка полноватая и смешливая брюнетка в очках. Видно, что подруги.

— Кать, давай останемся посмотреть.

Блондинка оглядывает толпу болельщиков, находит там кого-то.

— Ну давай, только сначала в домик сходим, я переоденусь.

Чего ждём? Ждём, когда пол в столовой высохнет — это ещё минут двадцать. Прикрываю глаза, голоса сливаются в монотонный гул. Кто-то садится на лавочку рядом со мной, кажется, Славя. Приходится приоткрыть один глаз — точно, Славя.

— Семён, если ты так не хочешь играть, то никто тебя не заставляет. Давай я вожатую уговорю, чтобы тебя на кого из среднего отряда заменили.

— Славя, а смысл?

— Прости, я наблюдала за тобой. У тебя выражение лица всё обречённее и обречённее делалось.

К счастью, вожатая решает, что уже можно начинать, и запускает народ в столовую.

— Пойдём? — Славя обращается ко мне.

— Славя, я здесь второй день, и второй день же ты меня куда-то зовёшь. Тенденция, однако. Сейчас толпа пройдёт, все рассядутся. Не хочу толкаться просто.

Славя встаёт, внимательно смотрит на меня, кивает и уходит. Выждав две минуты, покидаю лавку и я.

Захожу в столовую затем, чтобы убедиться, что ничего ещё не готово: столы едва-едва расставлены; Электроник приклеивает на изоленте турнирную таблицу к колонне, таблица падает, Электроник, тихо чертыхаясь, повторяет попытку; за всем этим с иронией наблюдает Алиса; вожатая о чём-то спрашивает Лену; на столе перед колонной лежат все четыре колоды карт, которые внимательно изучает Славя. Славя берёт каждую колоду, держит её в руках, прикрыв глаза, затем разглядывает рубашки, переворачивает верхнюю карту и разглядывает картинку. Метит, что ли? Не похоже на Славю. Наконец всё готово, и Электроник объявляет начало турнира, а Славя, кажется, определилась с колодой, находит меня взглядом, кивает и взглядом же приглашает сесть с ней за ближайший стол.

И вот, пока Электроник распинается о гениальности олимпийской системы, о гениальности придуманной им игры, пытается понятным языком объяснить её гениальные правила, Славя занимается своим делом. Сев напротив меня, она тщательно тасует колоду и предлагает мне её сдвинуть особым образом: обязательно левой рукой и обязательно к себе. Потом пристально смотрит на меня и начинает выкладывать какой-то сложный пасьянс: карты ложатся по одной по кругу рубашкой вверх. Шесть карт по кругу, а седьмая — в центр. Когда семь карт ложатся на свои места, Славя их переворачивает в том же порядке, что и раскладывала. Перевернёт, посмотрит на карту, внимательно посмотрит на меня, ещё раз посмотрит на карту и иногда пожмёт плечами, иногда удовлетворённо кивнёт сама себе. Отработанные карты сдвигаются в сторону, а на стол ложится новое колесо из семи карт — и тут до меня доходит, что Славя гадает. Вот так, отключившись и послав подальше Электроника, вожатую, толпу пионеров, впустив только меня, пионерка Славя гадает на моё будущее. Я хочу спросить иронически: «Ну как, узнала, что было, что будет?», но Славя, уловив моё желание, бросает на меня взгляд, полный такого неожиданного гнева, что я решаю заткнуться, и остаётся только радоваться, что, кажется, не я был объектом и причиной этого гнева. Заканчивается выступление Электроника, заканчивается и сеанс гадания. Нам предлагают сыграть пробную партию.

— Ну и какой результат?

— Странный. Я пыталась гадать здесь девочкам — получалась полная бессмыслица, а с тобой я вижу, что результат есть, но не могу его растолковать.

— То есть не скажешь, чем дело кончится?

— Нет, не скажу. Но результат странный, и тебя точно ждёт много… волнений. А чем дело кончится и чем сердце успокоится, я тебе никак не скажу — всё от тебя зависит. И давай уже играть.

— А ты правила знаешь?

— Нет. Но я знаю, что ты знаешь. Ты же мне подскажешь?

Славя вопросительно смотрит на меня, а я только киваю. Подскажу, почему нет?

Проходит пробная партия, проходит жеребьёвка, начинается собственно турнир, я выигрываю у Шурика и проигрываю Алисе. Честно проигрываю, без поддавков — с теми картами, что у меня были, никак не выиграть. Кстати, обошлось без спора с Двачевской — видимо, лимит споров исчерпан. Стою, смотрю, как играют Славя и Алиса — для «Совёнка» это практически бой между Порядком и Хаосом.

— Придёшь завтра в кружок? — шепчет мне в ухо Мику.

— Если вожатая мне занятие не найдёт. Я ведь так и не записался никуда, вот она и пообещала, что не даст мне спокойно умереть.

А ещё мне завтра в библиотеку нужно выбраться на полчаса — ну, это я что-нибудь придумаю.

А турнир таки заканчивается. По результатам переигровки побеждают силы Хаоса в лице Алисы, а я могу считать свою обязанность присутствия на мероприятии исполненной. На награждение и чествование победителя сил моих точно не хватит; я тихонечко, прячась за спинами пионеров, отступаю к дверям столовой и, представляя себя маленьким серым мышонком, ускользаю. И сразу встаёт вопрос, куда податься — с учётом того, что я хочу сейчас просто побыть один. Если лагерь восстанавливает статус-кво после моих попыток его раскачать, то из мест общего пользования отпадают: пляж, спортплощадка, сцена, остановка и, на всякий случай, площадь. К себе я тоже не пойду — вдруг кто вспомнит о моём существовании, а я послать не смогу. Так что посижу до отбоя на пристани — и спать.

Прохожу по мосткам, взгляд на секунду задерживается на лодках, задумываюсь, но нет. Ещё искать начнут; потом, когда понадобится, придётся лодку с боем выбивать, поэтому прохожу мимо. На дебаркадере сажусь на настил, спрятавшись за надстройкой так, чтобы меня не было видно с берега, и некоторое время просто сижу и смотрю на лунную дорожку на воде. Я всё же устал. Даже не знаю, что лучше: плыть по течению лагерной жизни, используя известный мне календарь цикла в своих интересах, почти не тратя сил, но медленно сходя с ума от одиночества и скуки; или, вот как вчера и чуть-чуть сегодня, пытаться раскачивать ситуацию, а к концу дня чувствовать себя загнанной лошадью, причём выматываясь и телом, и духом.

Вспоминаю прошедший день: утреннее закаливание, будь оно неладно, радость Мику от моего прихода и чуть-чуть приоткрывшаяся мне Алиса, игра с Леной в индейцев и опять Мику: «Ручей журчит для всех, но о чём журчит ручей, поймёт только великий шаман» — это она меня, Коробку на Голове, великим шаманом назвала? Вспоминаю обед с Ульяной и её неловкие и из-за этого трогательные шаги к примирению. А ещё — гадание Слави и её слова про результат, который есть, но растолковать его она не может, и про то, что меня ждёт много волнений — она какое-то другое слово подбирала, но не подобрала. Может, не волнений, а приключений? Ох, бедная-бедная моя жо… Шея! Да, моя шея!

Вода тихо плещет об борт дебаркадера, и я понимаю, что мне уже давно хочется искупаться. Раздеваюсь, складываю одежду тут же на настил, рядом пристраиваю сандалеты и солдатиком вхожу в воду. Пусть головой вниз ныряют другие — как-то, в алфавитном порядке: Алиса, Ольга, Славя, Ульяна — эти могут, а для меня это слишком большое приключение. Проплываю пару раз вдоль борта, наслаждаясь тёплой водой, выбираюсь на палубу, прислушиваюсь — никого? Снимаю семейники и выжимаю их, по возможности, насухо. Только успел их выжать, как слышу хлюпание воды под мостками: кто-то идёт. Надевать ещё влажные трусы не хочется, поэтому надеваю шорты прямо на голое тело и сажусь на прежнее место.

Ольга.

— Я следила, как ты играешь. Ты же не хотел играть, а сыграл в полную силу.

— Знаете, Ольга Дмитриевна, — отвечаю я, тщательно выговаривая имя и отчество, — я подумал, что если я просто сдам первую же партию и уйду, то обижу Шурика, Алису, Славю — да всех, они-то хотели по-настоящему победить. А болельщики — те хотели поболеть, и их обмануть ещё труднее было бы.

У меня так и не получается отделить себя от обитателей лагеря. Никак. Поэтому их мнение меня до сих пор волнует. Я могу отключиться и уйти в себя, могу не обращать внимания, если занят или человек мне не интересен, но поставить перегородку «я — они» я не могу.

«Вы мне симпатичны. Несмотря на ваш двухнедельный круговорот. Вы словно выполненные гениальным художником портреты неких людей, только не на холсте, а в смоделированной двухнедельной реальности, портреты, обладающие собственным интеллектом, душой и совестью. Способные сами творить и чувствовать». А у одного из этих портретов что-то сбилось в настройках, и его реальность всё длится и длится.

— На тебя ставки делали, ты знаешь?

Пожимаю плечами — неинтересно.

— На всех делали, я так думаю.

Сейчас уже Ольга пожимает плечами, ей это тоже не особо интересно.

— Если ты пообещаешь не подглядывать, я тоже искупаюсь.

— Я, конечно, пообещаю, но как вы проверите, что я не подглядываю?

— А ты пообещай, а там делай, как считаешь нужным.

— Купайтесь.

Ольга разувается, снимает форму и, оставшись в купальнике, прыгает в воду. Разумеется, почти без брызг и не позорным солдатиком, в отличие от меня. Я жду, пока она наплавается, подаю ей руку, помогая выбраться, а потом ухожу на противоположный борт дебаркадера и жду её там. А ведь помогло купание-то. Вода смыла и пот, и все сегодняшние заботы.

— Мне даже немного обидно, что ты не подглядывал.

— Обещал же.

Мы уже прошлёпали босыми ногами по доскам мостков, обулись, помогая при этом друг другу сохранить равновесие, и идём к домику. Пионеры набрались впечатлений за день и уже расползлись по койкам — даже Лены нет на привычной лавочке. Наверное, если бы не разница в статусе, Ольга взяла бы меня сейчас под руку — это с учётом некоторой сложившейся доверительности в отношениях и осознания обоими отсутствия нижнего белья на компаньоне. Кстати, какой-то шов на шортах неудачно расположен, без трусов это чувствуется.

— Ольга Дмитриевна, что со мной не так?

— А что с тобой не так?

— Я вчерашний вечер вспоминаю. Когда половина отряда и вы тоже просили меня за Ульяну, а на мой вопрос вы ответили, что причина во мне.

— Не бери в голову, Семён. Всё с тобой так.

Судя по смене интонаций, минута откровенности закончилась. Ну, закончилась так закончилась, поэтому не пристаю с расспросами, а иду, наслаждаясь поздним вечером. Наслаждаясь тишиной, гудением жуков и шелестом листьев, которые нисколько не нарушают эту тишину; сдвоенным шорохом наших шагов, судя по которому, хоть откровенности и закончились, но связь между нами с Ольгой ещё держится. Поднимаю взгляд и замечаю на фоне звёзд сову, бесшумно пересекающую наш курс. Глубоко вдыхаю и прикрываю глаза на мгновение — и понимаю, что, несмотря ни на что, в этот вечер я счастлив. Просто потому что счастлив, как давно уже не был. А ещё, кажется, день прожит не зря.

Подходим к домику, у крыльца Ольга понимающе смотрит на меня, и даже не верится, что она живёт всего неделю и ещё столько же ей осталось; кажется, что ей действительно её двадцать пять, и это были очень разнообразные двадцать пять лет. Хочет что-то сказать, но говорит, улыбнувшись, совсем другое:

— Если хочешь что-то взять в домике, бери сейчас и выметайся на полчаса, пока я не лягу.

Я беру это что-то, чёрное сатиновое казённое что-то сорок восьмого размера, беру ещё зубной порошок со щёткой, надеваю в кустах сухие трусы и отправляюсь к умывальникам чистить зубы. Надо будет завтра у Ольги или у Слави чистый комплект формы попросить.

Когда возвращаюсь в домик, Ольга уже спит.

— Спокойной ночи, соседка, — тихо шепчу я и следую её примеру.