Утро начинается с чрезвычайного происшествия: Ольга Дмитриевна — этот капитан корабля «Совёнок», этот хранитель распорядка дня и воспитатель порядочных пионеров, — забыв вчера завести будильник, умудряется банально проспать пробежку. Я просыпаюсь без будильника и лежу, жду звонка: сперва не открывая глаз, потом — разглядывая потолок, потом мне это надоедает, и я поворачиваю голову в сторону спящей Ольги. Вот, спрашивается, зачем я вчера её заботливо укрывал простынёй, если эта простыня опять лежит скомканная на самом краю кровати, а Ольгины выпуклости и впуклости декоративно прикрыты ночнушкой. «Ох ты, горе моё», — ворчу про себя и перевожу взгляд с выпуклостей вожатой на часы. Ага, пора вставать. Встаю, стараюсь максимально бесшумно одеться, укрываю Ольгу простынёй (а я, кажется, подружился с вожатой, первый раз в этой жизни), забираю свои мыльно-рыльные и выхожу на крыльцо.

Выхожу на крыльцо и жду утренний холод, но его нету: солнце едва встало, но уже жарко; Слави не видать — может, она тоже проспала, я не знаю. В любом случае дожидаться никого я не намерен, будить Дмитриевну тоже не входит в мои обязанности. Я же не знаю, вдруг она и не собиралась сегодня бегать, вдруг она решила к естественному образу жизни — в треугольник «кровать-шезлонг-пляж» — вернуться? Когда прохожу мимо вигвама номер тринадцать, на крыльцо выходит Журчащий Ручей, тоже с полотенцем на плече.

— Доброе утро, Сенечка. А я с тобой, можно?

Гм. Мику будет обливаться до пояса холодной водой? Какая интересная мысль. Нет, надо выключить внутреннего пошляка: он сейчас Мику не позабавит, а скорее обидит. Ладно, сегодня мы просто умоемся раньше других, без воднозакаливающих процедур.

Мику сегодня утром ведёт себя так, будто и не было интригующего вчерашнего вечернего разговора — забыла, что ли? Ну а я что? Я молчу об этом, захочет — спросит, а всё, что мне нужно знать, мне и так или расскажут, или я сам увижу. Пробегает одинокая Славя — искоса глянула на нас, кивнула и даже не остановилась.

— Знаешь, Сенечка, я вчера со Славей разговаривала, пока ты с Ольгой Дмитриевной танцевал. В общем, Славя больше не будет к тебе приставать.

— Мику, неужели вы ещё и…

— Нет-нет, Сенечка, Славя сама подошла, сама извинилась и сказала, что ошиблась, что она думала, будто дама — это…

Мику прерывается и резко меняет тему. Вот оно!

— Помнишь наш вчерашний разговор? Я всю ночь думала, пока не уснула, а потом утром проснулась — тоже думала, а потом услышала, как ты из домика вышел, и решила, что лучше сейчас тебя спросить, а то никогда не соберусь.

Мику волнуется, её даже потряхивает. Я подхожу и хочу взять её за руку, чтобы успокоить, как делал это вчера, но она отдёргивает руку и продолжает:

— Не сейчас, Сеня. Я так и не смогла придумать, как задать тебе этот вопрос иначе, но, в общем… Кто ты такой?

И смотрит непонятно. Со страхом? Нет, непонятно.

— Мику, и как я должен ответить на этот вопрос?

— Как хочешь, Семён. Если не ответишь, это тоже будет ответ.

Да какого чёрта? В дурку меня отсюда всё равно не увезут: нету здесь дурки. В любом случае Мику мой ответ оттолкнёт — и либо не понравится, либо испугает, либо она мне перестанет верить. И все эти варианты меня печалят, но это, наверное, правильный выход. Тогда я смогу послепослезавтра уплыть отсюда на лодке, не особо огорчив японку. Да и врать не хочется, и не можется, кстати. Не хотел уплывать, но придётся, придётся.

— Мику, ты хитрая, ты задала такой вопрос, на который чтобы ответить, нужно рассказать всё. Помнишь, вчера я обещал не обманывать тебя?

Хочу ещё продолжить, но на сцене появляются Рыжие. Ну да, Лены нет, Лена же спит до завтрака, и я только говорю Мику: «После завтрака — у тебя в кружке».

— Привет, засони.

— Доброе утро, Алисочка, Ульяночка.

— Пф. Привет, Микуся и Сенечка. Вы знаете, что вас теперь иначе не называют?

— Ах, Алисочка, ну что ты за глупости говоришь? Пусть как хотят, так и называют.

— Нет, если бы вас поодиночке называли — одну Микуся, а другого Сенечка, — то всё было бы нормально, хотя Сеньку звать Сенечкой — это, конечно, перебор. Но про вас говорят именно так: «Микуся и Сенечка», «Сейчас придут Микуся и Сенечка», «Это места Микуси и Сенечки», «Ещё одни Микуся и Сенечка».

— Короче, жених и невеста, — вмешивается Ульяна, подойдя ко мне сзади, легонько тычет кулачком в бок, чтобы я обратил внимание, и, глядя в пол, бурчит едва слышно: — Спасибо.

Да пожалуйста. Ерошу пятернёй Ульянкины волосы — она уклоняется, не успевает уклониться и только возмущённо ойкает.

— Всё равно ты ещё лохматая.

Рыжим ещё умываться, и Мику, кстати, тоже, а я — к себе.

— Ладно, девочки. Вы как хотите, а я пошёл вожатую будить. На линейке увидимся.

Зря я бандиткам проспавшую Ольгу выдал. По глазам вижу, что они сейчас будут думать, как и куда им применить полученную информацию.

Было бы интересно попробовать, но будить вожатую не приходится. Ольга сидит на крыльце с таким заспанным-заспанным видом, что мне самому захотелось обратно в постель, несмотря на проведённые водные процедуры. Вот, кстати: умылся, зубы почистил, а чего-то не хватает. Неужели ощущения ледяной воды на теле не хватает? Всего-то два дня, а уже привык. Завтра поставлю эксперимент, и ни сборная по бегу, ни Мику мне не помешают.

— Как спалось, Ольмитревна?

— Твоими молитвами, Семёныч. Мог бы и разбудить, а то неудобно теперь: вожатая, а проспала, как школьница.

Нет, действительно, впервые в истории я вот так вот шутливо препираюсь с вожатой, зову её в сокращённом варианте имени-отчества, пью с ней чай, она мне рассказывает о своём детстве. Ну, подружился — не подружился, но была бы такая вожатая у меня в стартовом лагере — я, может, и не сбежал бы никогда. Впору спросить: «Ольга Дмитриевна, а что с вами не так?»

— Ну, к линейке я бы вас разбудил. Или лучше было бы к завтраку?

— Семёныч, задушу. Ночью подушкой и задушу. Чтобы не издевался.

Поднялась на ноги, зашла в домик и вышла уже с полотенцем на плече.

— Так, Ольге Дмитриевне нужно двадцать минут на ускоренный утренний туалет. А вот проследить за тем, чтобы за эти двадцать минут никто никуда не исчез с линейки, — это, Семён, тебе поручается!

И побежала в сторону умывальников. А я дожидаюсь Мику, уже привычно беру её за руку, и «Микуся и Сенечка» отправляются на площадь. Похоже, после моего обещания всё рассказать Микуся успокоилась. Не знаю, что она там про меня вообразила: захочет — расскажет. Только вот не захочет. После завтрака как засядем в кружке, так выйдем оттуда уже другими людьми.

На площади собрался уже весь лагерь, нет только Ольги. Отзываю Славю в сторонку, сообщаю, что начало линейки задерживается на десять минут, Славя делает соответствующее объявление. Здешние пионеры, как люди дисциплинированные, послушно остаются на месте. Сам возвращаюсь к Мику, сажусь рядом с ней на лавочку и накрываю её ладошку своей. Чёрт его знает, может, в последний раз накрываю; может, после моего рассказа Мику убегать и прятаться от меня начнёт. И не только Мику, а все аборигены во главе с вожатой. Царевна как будто думает о том же самом, потому что подсаживается поближе и прижимается к плечу. Что же я ей расскажу? Понятно, что расскажу всё, что вспомню и о чём спросит, но вот с чего начать рассказ, я пока не решил.

Наконец появляется Ольга, лагерь строится на площади по отрядам: четырнадцать человек младших — на левом фланге, девять человек старших — на правом и тридцать восемь — средний отряд — по центру. А, простите, сегодня старших вообще даже не девять человек, а семь: Лена спит до завтрака, а Шурик уже где-то в катакомбах. Ольга о чём-то там говорит, а я её не слушаю, а думаю о предстоящих поисках кибернетика.

По-хорошему нужно бы извлекать его из шахты уже сейчас, пока у него крыша не поехала, но не получается. Я пробовал несколько раз — и перехватывать Шурика на пути в старый лагерь, и бегал с утра в шахту — не получается. Там лабиринты — хоть и достаточно примитивные, но лабиринты: лабиринт тропинок в лесу и лабиринт переходов в катакомбах. И пока я искал Шурика в одном проходе, он переходил в другой, а в итоге я отлавливал его только к полуночи в том же самом помещении под кочегаркой. Даже отловить его у люка в бомбоубежище не получилось: Шурик спустился через Алисин провал. Гм, «Алисин провал» — нет, лучше «провал Двачевской»: звучит почти как «перевал Дятлова». Так что проще дождаться вечера и сразу отправиться в точку рандеву.

Линейка закончилась, пионеры отправляются на завтрак в порядке от младших к старшим, и на крыльце столовой в первый раз возникает вопрос о Шурике. Странно, что только сейчас, потому что Ольга не могла не заметить отсутствие кибернетика ещё на линейке — нас же всего девять человек, это же не средний отряд, в строю которого хоть теоретически, но можно потеряться. Но на линейке вожатая внимательно осмотрела всех, кивнула — мол, всё хорошо, — и начала свою ежеутреннюю молитву. И на крыльце-то она, пожалуй, ничего бы не заметила, если бы не Сыроежкин.

— Ольга Дмитриевна, Шурик пропал!

— Да? И где же он?

Похоже, Дмитриевне до фонаря, она бы ещё плечами пожала: «Я-то тут при чём? Сам пропал — пусть сам себя ищет».

Просачиваемся с Мику за спиной у вожатой в столовую.

— Сенечка, где же Шурик может быть, как ты думаешь? Может, он не потерялся даже, а просто проспал или убежал — говорят, иногда из пионерских лагерей пионеры убегают.

— Знаешь, Микусь, тут негде потеряться, убегать — далеко, воды он избегает, так что, когда к вечеру не выйдет, тогда и поищем. А сейчас искать бесполезно. Лес большой, это если только всем цепью встать и начать лес прочёсывать, а больше никак. Пока, я считаю, беспокоиться рано.

— Сенечка, а может, он ногу сломал? Или не сломал — о чём я говорю? — но просто в какую-нибудь яму провалился и выбраться не может.

Про яму — это почти хедшот, да. Голову Шурик сломал, причём уже давно. Вот кому понадобилось такие вещи в программу зашивать? И, главное, зачем? Затем, чтобы все Семёны во всех лагерях отправлялись на поиски безумного кибернетика? А зачем Семёнам отправляться на поиски? Теория заговоров какая-то. Проще считать это багом программы.

Я опять завис, а Мику ждёт моего ответа; правда, она уже привыкла к таким моим паузам и не нервничает, но, пока я так размышляю, к нам подсаживается вожатая.

— Семён, ты слышал? Шурик пропал.

Киваю в ответ. Что интересно, паники в голосе вожатой не слышно, даже беспокойства не слышно. Как будто сообщает, что сегодня на обед макароны. Или в таком варианте: «Семён, ты слышал? Шурик-то опять пропал». А я ей должен ответить: «Надоел уже этот гений очкастый».

— Как ты думаешь, где он сейчас может быть?

И опять спрашивает как будто по обязанности. Даже не так: спрашивает так, как будто её интересует не местонахождение (местопотеряние, ага) Шурика, а то, что я об этом знаю, думаю и предполагаю; хорошо ещё, что не подмигивает при этом. К счастью, вопрос сформулирован достаточно размыто, что позволяет мне не грешить против правды, отвечая.

— Чужая голова — потёмки, Ольга Дмитриевна. У нас и территория большая, а уж если за забор выйти, то этому гению все дороги открыты.

— Сенечка, ты всё-таки думаешь, что он убежал? Он же совсем неприспособленный, он же или дорогу потеряет, или от голода умрёт.

Ольга Дмитриевна отвечает за меня:

— Не поверю, чтобы он убежал — у него робот недоделанный, Шурик проект никогда не бросит. Я надеюсь, что он просто потерялся где-то здесь, у Шурика совсем плохо с ориентированием. В общем, Семён, я хочу, чтобы ты не отлынивал, а принял активное участие в поисках.

За забором тоже искать, Ольга Дмитриевна? Потому что за забор, кроме меня, никто не пойдёт, ну или пойдёт, но только в компании со мной. Славя в первый день и то шла именно ко мне. Не было бы меня на лугу — она бы и не сунулась. Стоянка и площадка для костра — вот и всё, что доступно здешним пионерам; вру, ещё у Слави есть именная тропинка к озеру. Старый лагерь под вопросом: есть у меня подозрение, что Сыроежкин до лагеря не дошёл, а нашёл этот башмак сразу за забором. Кстати, за все циклы не было случая, чтобы Шурик нашёлся в одном ботинке и без галстука, так что происхождение и галстука в забое, и ботинка на тропе в старый лагерь — это ещё одна местная загадка.

— Простите, я прослушал, Ольга Дмитриевна.

— Говорю, не отлынивай от поисков. Наш товарищ пропал, и его нужно найти.

Позлить вожатую?

— Ольга Дмитриевна, правильно ли я понимаю, что, если Шурика не окажется на территории лагеря, мне следует искать его по ту сторону забора?

А ведь это проверка с моей стороны получилась. Очень жёсткая проверка для аборигенов, так что прости меня, Оля. И сейчас Ольга должна решить сама, потому что в программе этого явно нет; максимум, что есть в программе, — это послать Семёна исключительно в старый лагерь в момент появления на сцене Шурикова ботинка, а не разрешить Семёну выход за забор «Совёнка» вообще.

— Семён, что за дурацкие вопросы? Но, изволь, ищи Шурика там, где считаешь необходимым искать: здесь — значит здесь, там — значит там. Если тебе обязательно нужен пропуск за территорию лагеря, обратись к Славе — я его подпишу.

Ольга удивлённо пожимает плечами — я её обожаю. Кажется, она даже не задумалась, давая ответ; кажется, что она даже не поняла, что её проверяли. Или поняла?

— Ольга Дмитриевна, вы самая лучшая вожатая из тех, что я встречал.

— А ты уже достаточно большенький мальчик, чтобы не спрашивать про хорошо и плохо. Да, мы действительно нуждаемся в твоей помощи. Всё, больше не надоедаю.

Ольга Дмитриевна, ну скажите же, что с вами не так? Что вы обо мне знаете? Почему вы сделали ударение на слове «твоей»? Ольга Дмитриевна желает приятного аппетита, встаёт и уходит, а я поворачиваюсь к Мику.

— Ну что, Микусь, к тебе пойдём или по лесу погуляем?

— Сенечка, но действительно нужно же найти Шурика. И знаешь, Сеня, я сейчас тебя испугалась, когда ты закричал на Ольгу Дмитриевну. Не делай так больше никогда, пожалуйста.

— А я кричал?

— Нет, Сеня, ты тихо говорил, но можно же кричать и тихо.

В итоге делаем так: Мику идёт к себе — переодеться для леса, чтобы не пачкать форму; я по той же причине иду с протянутой рукой к вожатой, и встречаемся у Мику в кружке.

— Ольмитревна, не дайте пропасть, дайте во что переодеться, а то форму жалко.

Ольга улыбается: похоже, она не обиделась на меня за эту проверку. И это здорово: мне было бы неприятно, если бы мы с ней поссорились.

— Успокоился, скандалист? Пойдём на склад.

Предназначенный для меня Славей спортивный костюм так и лежит на прилавке. Забираю его, забираю кеды — и всё это под грустную Славину улыбку. Смотрю ей в глаза и только чуть пожимаю плечами: прости меня, Славя, но увы. Славя повторяет мой жест и кивает. Я не знаю, почему и что её остановило, но, кажется, бульдозер больше не будет делать попыток — как и обещала Мику.

А я, переодевшись в домике, отправляюсь в музыкальный кружок, чтобы расстаться с японкой.

— Мику, помнишь, вчера я обещал не врать тебе? Так вот, я не уверен, что сейчас сдержу своё обещание. Правду я тебе расскажу, а вот истину я и сам не знаю. Начнём с того, что по вашему календарю мне сейчас всего семь лет…

Кажется, только в русском языке «правда» и «истина» означают разные понятия.

— …Всего семь лет, а по моему календарю мне или двадцать семь, или двадцать девять с хвостиком — смотря как считать.

Устный рассказ о моих двадцати семи или двадцати девяти с хвостиком годах занимает много времени, даже если очень ужать первые двадцать пять лет моей биографии, но Мику, оказывается, умеет не только болтать, но и слушать. Не перебивая, только задавая иногда уточняющие вопросы и поддерживая меня лёгкими пожатиями руки в особо трудных моментах.

Так и гуляем до обеда по тропинкам той части леса, что оказалась на территории лагеря, имитируя поиски Шурика. Вот, кстати, о Шурике.

— Сенечка, ты хочешь сказать, что знаешь, где сейчас Шурик, и мы не там ищем? Получается, что мы просто так гуляем?

— Микусь, я знаю, где окажется Шурик поздно вечером, тогда и пойду за ним. А сейчас его искать бесполезно, я пробовал неоднократно, зная все входы и выходы, — бесполезно. Так что, выходит, гуляем. Ну и беседуем без лишних ушей — я и так странным считаюсь, а уж узнай все… Дурдома здесь нет, но внимания к себе я тоже не хочу.

В конце концов полная и бесстыдно честная версия моей биографии оказывается выложенной на тарелочку перед руководителем музыкального кружка. Сейчас меня взвесят, измерят и отправят подальше. Или, как вариант, вежливо поблагодарят и под благовидным предлогом уйдут сами. А я уплыву через три дня — хотел что-то изменить, но опять уплыву дальше. Может, это и к лучшему. Чёрт, но мою руку не отпускают, за мою руку продолжают держаться.

— Сенечка, во сколько мы пойдём за Шуриком?

— Мы?

— Конечно, мы! Я не хочу пускать тебя туда одного. В шахте может быть опасно, и я должна быть там, рядом с тобой, чтобы помочь!

И возражения не принимаются. А я вижу ещё одну сторону Мику, которая молча смотрит мне в глаза и только чуть качает головой вправо-влево. Мол, не вздумай мне запрещать. Ну что ж, в конце концов, сколько лазил по шахте — ничего не случалось.

— После ужина, часов в восемь-девять. Ты, главное, к Шурику вперёд меня не суйся.

— И, Сенечка, про то, что ты рассказал. Я тебе верю, но это просто в голове не укладывается. Я всё запомнила и тебе потом ещё вопросы задам, когда уложу это в голове. Но один вопрос я задам сейчас, можно?

— …

— Сенечка, скажи: вот ты говоришь, что прожил больше ста одинаковых недель в одинаковых лагерях с одинаковыми людьми. Мы тебе не надоели?

— Да, где-то сто недель по кругу в одном лагере, и остальные — в разных. Это то, что я помню. Нет, не надоели. Если бы надоели, я бы сейчас с тобой не разговаривал. Я бы тихо прожил по календарю цикла, а именно сейчас валялся бы на пляже с нашими бандитками. Знаешь, иногда кажется, что вас гоняют по кругу, как склеенную кольцом ленту или заевшую пластинку. А потом мелькнёт что-то живое в вас — вот как сегодня утром Ульянка поблагодарила или как Ольга на меня сегодня обижалась. И понимаю, что вы живые, и я сам живой, раз вы живые. Благодаря таким моментам и не надоели.

— Сенечка, но это получается, что ты каждую неделю прощался, то есть прощаешься с близкими людьми навсегда, потому что через неделю это окажутся уже другие люди, а не те, с которыми ты расстался. Похожие, но другие.

— Да, Мику, именно так. Привязываюсь к людям — когда больше, когда меньше.

— Бедный ты мой Сенечка, это, наверное, как хоронить друзей. И ты всё равно каждый раз начинаешь заново — тебе плохо потом, но ты всё равно начинаешь заново. Я тебя лучше понимать начала, спасибо, и мне этот новый Сенечка нравится ещё больше. Сенечка, теперь у меня ещё больше вопросов, так что скучно тебе вечером не будет.

— Ты хочешь сказать, что я тебя не отпугиваю?

— Дурачок. Говорит, что на одиннадцать лет меня старше, а всё равно дурачок.

Дальнейший день почти не откладывается в памяти. Уклоняюсь от Ольги — не хочу сейчас с ней общаться; докторша традиционно просит подежурить в медпункте — соглашаюсь. Общаюсь в медпункте с посетителями.

— Семён, — пауза. — У вас с Мику всё хорошо?

— Когда прощались, было всё хорошо, а что такое, Лена?

— Ничего, — снова пауза. — Мику пришла, сказала, что ей нужно подумать, и ушла в кружок. Я заглянула, а она там на рояле что-то печальное играет и, кажется, плачет. Семён, если тебе нужно извиниться, то беги туда, я за тебя подежурю.

— Лена, Мику действительно нужно подумать, и она просила меня не мешать. И мы не ссорились, если ты об этом.

Лена уходит — не знаю, успокоенная или нет, — но уходит, а через десять минут прибегает Ульяна. С Ульяной отношения, после того как помирились, пришли в норму, и свою долю доверия от Ульяны я получаю.

— Ульян, а расскажешь, за что ты взъелась на меня в мой первый день? Ведь не за то, что я эту твою сколопендру проигнорировал и потом в домике неудачно пошутил.

— Сёмк. Ошиблась я.

— Уля, а в чём ошиблась-то?

— Ну, мы за день до твоего приезда собрались вечером в библиотеке и разговаривали. А то неделю уже жили в лагере, а так ничего друг про друга и не узнали. Потом анекдоты рассказывали, потом, когда стемнело, начали страшные истории рассказывать, потом я предложила свою страшную историю сочинить. Сначала думала про Чёрную вожатую, но такая история уже есть; тогда стали сочинять про Чёрного пионера и как будто про нас. Не смейся, я понимаю, что мы уже большие, но всё равно так складно сочинялось, и каждый своё придумывал. Кто-то придумал, что это мальчик самый обычный, что он опоздал и только ко второй половине смены приедет, и его Славя встретит; кто-то — что пионеры начали пропадать; кто-то придумал, как Чёрный пионер с ними расправлялся, а все вокруг стояли, смотрели и ничего не могли сделать; кто-то — что, когда автобус пришёл, лагерь пустой оказался, только один Чёрный пионер на остановке автобус ждал. Когда придумывали, все друг друга перебивали, а когда Женя всё это записала и мы прочитали, нам страшно стало. А потом вспомнили, что ты завтра приезжаешь. Вот так.

— Понимаю. И сами поверили в то, что сочинили. Ну, сейчас-то убедились, что я не тот, за кого вы меня принимали?

— А то. Сёмк, я ведь целую волчью яму в лесу выкопала, хотела тебя в неё заманить в тот раз. А сегодня, когда Шурик пропал, про неё вспомнила и побежала смотреть — вдруг он там, а потом до обеда закапывала.

Начинаю хохотать.

— Спасибо, Уля, развеселила. Нет, я не злюсь и не обижаюсь на вас, если вам это важно. Ни на вас всех, ни на тебя лично. Уль, Алиса мне голову оторвёт, если узнает. Но твои кошмары ночные — они с этим связаны? Я прав? Не отвечай, только кивни. Не бойся, больше их не будет. Вчера же не было?

Не знаю, успокоил я Ракету или нет, но хуже точно не сделал. А вот пищи для размышлений она мне добавила, и воспоминания всплыли чужие — одного пионера. Значит, вот куда я попал, и, значит, вот какие эмоции испытывали аборигены, раз они вспоминают этот цикл, пусть и в виде ночных кошмаров. С учётом того, что нас не так легко убить, кошмары у Ульяны должны быть те ещё, и Ульяна хорошо после них держится. Интересно, почему остальные не жалуются? Что ж вы, господа сценаристы, не отформатировали память этих несчастных людей? Я же не могу, я просто не могу за вас это сделать. Всё, что я могу, — это я, наверное, уже делаю, заставляя их думать, чувствовать и мечтать. Но сил-то у вас побольше будет, а вы взяли и самоустранились, и только смотрели, как уничтожается ваше детище. Не знаю как, но кто-то же должен будет это исправить.

Пока я так зависаю, оказывается, пришла Славя. Ну да, её очередь. Включаюсь не с начала фразы, но переспрашивать неудобно, да и так, кажется, понятно…

— Знаешь, Семён. Я поверила, что дама рядом с тобой — это я. Ты мне очень нравишься, вот я и обманула сама себя.

Да, в этом тоже вся Славя. Совершенно не испытывая какой-то неловкости, сказать человеку, с которым знакома едва трое суток, что он ей очень нравится — завидую. Но надо обойти тему личных симпатий.

— Славя, ты что, разобралась с тем гаданием? И какое же нас ждёт будущее?

Это кроме повторения цикла, конечно.

— Да ничего я не разобралась. А по гаданиям выходит, что будущего у нас нет и прошлого нет — ерунда какая-то. А у тебя есть — ничего не понятно, но оно есть. Правда, это если ты всё правильно сделаешь. А если ты всё правильно сделаешь, то и у нас появляется оно — будущее. И дама неожиданная рядом с тобой. Только это, я не знаю… Нет, давай так: если ты пообещаешь до самого конца смены не подглядывать, я на бумажке напишу, что я знаю точно, и тебе отдам.

— Славя, а ты колоду менять не пробовала?

Славя берёт какой-то бланк с докторского стола, пишет на обратной его стороне, складывает несколько раз, капает клеем, чтобы не раскрылся, и отдаёт мне.

— Смотри, не подглядывай, пока из автобуса не выйдешь. А колода — что колода? Колода — это так, инструмент, как линейка. Деревянная, пластмассовая, стальная — какая разница? Гадаешь по-настоящему-то здесь и здесь, — и Славя показывает сначала себе на грудь, потом мне. — Я и на своих картах пробовала: результат тот же. Ты тоже, кстати, можешь научиться, у тебя получится. Я, когда ты колоду сдвигал, это почувствовала.

— Славя, как-нибудь в другой раз.

Славя уходит, появляется Алиса.

— Вы там что, за дверью в очередь стоите?

Появляются все, понятно, строго по графику дня, и больше никого не жду, но поворчать-то я должен.

— Уголь в верхнем правом ящичке. Берегите глаза и пальцы.

— Всё-то он знает. Сенька, мне Мику не нравится.

— Сам беспокоюсь, особенно как узнал от Лены, что Мику сидит одна и грустную музыку играет.

Вредина ворчит ещё насчёт того, что она меня предупреждала, и уходит. Интересно, что о лекарствах никто из посетителей так и не вспомнил.

Перед самым ужином за мной заходит Мику. Улыбается мне и садится рядом. Я же сижу на кушетке, вот она и садится рядом. Опять, как утром, накрываю её руку своей.

— Плакала?

— Не обращай внимания, это всё от эмоций, Сенечка, я же девочка, у меня эмоции на первом месте. Зато с тобой я только улыбаюсь, а вот без тебя теперь плачу, оказывается. Сенечка, что мне надеть в шахту?

Шпильки и платье соответствующее, конечно же.

— Да как в лес одевалась, так и одевайся. После ужина переоденемся и выйдем.

Тут звучит горн, я забираю из ящика стола фонарик, и мы отправляемся в столовую.

— Семён, о Шурике никаких новостей?

Ольга даже посадила меня за свой персональный стол, чтобы поговорить без помех.

— Да вот сейчас поужинаю и пойду за ним.

— Хорошо, и как думаешь, где он?

У меня такое впечатление, Ольга Дмитриевна, что вы всё прекрасно знаете. Просто отыгрываете роль.

— А вы сами как думаете? В лесу нет, в лагере нет, воды он избегает, поэтому утонуть или на остров уплыть он не мог. Остаётся старый лагерь, и сам он оттуда не выйдет. Ольга Дмитриевна, хватит ломать комедию, сами же прекрасно знаете — и знаете, что я знаю.

Чёрт, вырвалось. А Ольга только кивает.

— Хорошо, не буду. Один пойдёшь?

— Нет, с Мику.

— Я так и думала, береги её там. И не оставляй её одну наверху в старом корпусе. Фонарик есть?

— В медпункте взял. А вы нисколько не удивились?

— Мало ли чему я не удивляюсь. Мы до конца цикла ещё поговорим, не сомневайся. Всё, иди переодеваться, твоя царевна уже поужинала.

Почему-то меня совершенно не удивляет услышанное сейчас слово «цикл». Кажется, я с позавчерашнего дня ждал чего-то подобного, уж больно поведение у Ольги нестандартное, но расспрашивать некогда, тем более разговор был обещан.

Поиграв в шпионские игры с вожатой, переодевшись опять в спортивный костюм (хороший костюм, надо его забыть вернуть), я захожу за Мику, и мы тропинками идём к выходу в старый лагерь. На этот раз говорит Мику, а я больше слушаю.

— Знаешь, Сенечка, ты вот рассказал мне про себя, я тебе поверила, а у меня теперь в голове две правды уместиться не могут: твоя и моя. Наверное, действительно, есть правда — у каждого своя — и есть истина.

Выходим за калитку, тропа к старому лагерю достаточно широкая, и можно идти, держась за руки.

— Ты знаешь, что через три дня все уедут на автобусе, всё забудут и вернутся назад с чистой памятью, и для тебя это правда. А я знаю, что сейчас мои родители едут в поезде Владивосток — Москва. Это у них такое свадебное путешествие в честь двадцатилетия семейной жизни. Нет, мама не бедная, мама сама захотела. Папа сказал ей, что чтобы понять его страну, её нужно пересечь на поезде и говорить с людьми, а мама и настояла тогда на таком путешествии.

Пока светло, можно фонарик поберечь. Хорошо, что вышли пораньше; в крайнем случае подождём Шурика под кочегаркой сами, никуда он не денется.

— Но я вижу то, как ты ведёшь себя, то, как ты здесь ориентируешься. Даже то, как ты гитару держишь. Говоришь, я и Алиса тебя и учили играть? Похоже. Нет, я помню про двойников. Да, это твоя правда. Но ведь, Сенечка, я же должна буду решать в Москве, оставаться мне учиться в Союзе в десятом классе и поступать у вас или возвращаться в Японию, заканчивать школу там и поступать тоже там. А это — моя правда.

Старый лагерь в лучах заходящего солнца. Розовые облака отражаются в ещё уцелевших стёклах. Романтика умирания. А Мику вдруг напряглась.

— Сенечка, мне страшно туда идти. В это здание.

— Мику. Мне тогда придётся проводить тебя домой, а самому вернуться. Потому что Шурик один не выберется.

— Нет, Сенечка, я не отказываюсь, ты не понял, мне просто страшно. Можно я буду всё время держаться за тебя?

Слегка сжимаю ладонь Мику.

— Ничего не бойся, родная. Во-первых, я с тобой, а во-вторых, наши чувства — слишком дорогая валюта, чтобы разбрасываться ими.

— Спасибо, Сенечка.

Осматривать корпус смысла нет, да и Мику в помещении совсем скисает: Ольга-то предупреждала об этом. К счастью, люк в подвал явно расчищен, и явно его открывали сегодня.

— Нам сюда.

Мику категорически боится оставаться одна наверху, даже на одну минуту, поэтому спускаемся очень тесной парой: практически я упираюсь носом в Мику чуть выше её коленей, практически Мику сидит у меня на голове. Неудобно, конечно, но ради Мику можно и не обращать внимания.

— А дальше нам туда.

Мику по мере удаления от страшного места успокаивается и опять начинает журчать. А я думаю о том, что же с ней, да и не с ней одной, такого делали, если до сих пор у девочек такая реакция. И это я только про двоих знаю.

— Сенечка, а вот ты же говорил, что раньше тоже приезжал в лагерь, потом уезжал, а в перерывах жил как обычно. Значит, это у тебя какая-то ещё одна правда. Но вот мы сейчас идём, и ты так уверенно идёшь, потому что знаешь, куда мы идём, то есть твоя правда — она правда. А как же тогда моя?

Так за разговорами мы дошли до дверей в бомбоубежище, я вращаю штурвал, механизм внутри двери щёлкает, я тяну дверь за штурвал на себя, и Мику сразу ныряет в приоткрывшуюся щель. А я замечаю в полосе света из приоткрытой двери светлое пятнышко на сером фоне. Нагибаюсь, подбираю, кладу в карман и захожу внутрь вслед за Мику. Пока Мику обходит бомбоубежище по периметру, я пополняю свои запасы. В противогазную сумку, взятую здесь же, укладывается пара банок консервов и пакет сухарей.

Усаживаюсь на кровать, Мику устраивается рядом.

— Сенечка, мы пришли?

— Нет, Микусь, сейчас отдохнём и пойдём дальше. Нам ещё столько же по тоннелю и потом ещё два-три раза по столько по шахте.

— Сеня, а можно тебя спросить? Есть же не только наши двойники, но и твои тоже?

Рассказываю Мику про тех, кого знаю: про Семёна, который всегда верил, что действительно попал в настоящий пионерский лагерь, и который уехал на автобусе с девочками, и больше я о нём ничего не знаю; про Пионера, который, наоборот, считает себя единственного попавшим в кукольный театр, который крутится здесь уже бог весть сколько циклов и всё пытается найти какой-то выход; потом, вздохнув, рассказываю страшную историю ещё одного пионера. Стараюсь опускать самые страшные подробности, которые перекочевали из его в мою память, но всё равно получается жутко. Рассказываю и о своей способности копаться в памяти этих двойников.

— Ну что, пошли дальше?

Мику поднимается с кровати.

— Пошли, Сенечка. Как ты живёшь с такими воспоминаниями — это же ужасно.

— Человек такая сволочь, Мику-моя. Невозможно к этому привыкнуть, но можно отодвинуть подальше.

Достаю из стола ещё один фонарик, оттуда же — запаянные в полиэтилен батарейки, собираю всё это — работает. Теперь у нас два фонаря. Беру фомку и, зная, куда приложить усилия, легко открываю вторую дверь.

— Мадемуазель, позвольте вас пригласить на прогулку.

— Охотно, месье.

Мику улыбается, и мы идём дальше в тоннель. Теперь фонарик в руке у Мику, вторая её рука — в моей, у меня на плече — противогазная сумка с консервами, сухарями и запасным фонариком, а в правой руке — фомка. Фомка не от Шурика, Шурик безобиден; фомка для того, чтобы взломать решётку под Гендой.

— Сенечка, мне понравилось, как ты меня назвал: Мику-моя. А ещё, помнишь, ты рассказывал про случай с тобой около умывальников? Скажи, кто там был из девочек?

— Алиса это была.

Взрыв смеха в ответ.

— Жалко, что она ничего не помнит, и вообще это не та Алиса. А то бы я над ней поприкалывалась. Сенечка, а там, в твоей правде, у тебя было что-то с девочками?

— Очень хочу соврать, Мику, но было.

— А со мной, то есть с той мной, тоже?

— Нет. Вот с той тобой не было. Ты так бесила меня своей болтовнёй, что я старался избегать тебя. И четыре дня назад-то к тебе зашёл только чтобы пересилить самого себя, чтобы доказать себе, что я могу что-то изменить.

— Сенечка, спасибо, это замечательно. Я совершенно не ревную тебя к другим девочкам, но вот к самой себе… Не знаю, что бы сделала с соперницей. Смешно, да?

Мы доходим до спуска в шахту, я прыгаю первым, потом ловлю Мику. На секунду она прижимается ко мне, и эта секунда растягивается в бесконечные минуты.

— Надо идти дальше.

— К сожалению, да.

В шахте сперва сворачиваю к забою — есть у меня там дела. Забой Мику нравится: эти слабо фосфоресцирующие зеленоватые глыбы производят впечатление. Не знаю я, что здесь добывали и что это за минерал, но, пока Мику играет в геолога, пытаясь фомкой отколоть маленький кусочек, я при свете второго фонаря собираю из камней пирамидку, в основание которой укладываю записку. Такую же записку, как и в предыдущих лагерях: моё имя и число циклов после побега. Ну а попутно делаю ещё находку, которая отправляется к предыдущей в пару в тот же карман.

Всё, последний переход — под кочегарку.

— Знаешь, Сеня, я всё думаю о том твоём пионере — ну, у которого девочка потерялась, и он с ума сошёл. Он ведь не из-за Жени всех убивал, ты знаешь. Ну, может, сначала и из-за Жени, в самом первом лагере, а потом — нет. Он такой же, как ты, ты понимаешь это?

Я даже спотыкаюсь от неожиданности.

— Нет, Сенечка, это так. Ты тоже всё время сомневаешься, что существуешь на самом деле и что мы существуем на самом деле. Только ты делаешь так, чтобы увидеть, как люди вокруг тебя что-то делают, чего ты не ждёшь, и лучше — хорошее. И для этого сам делаешь им хорошее, чтобы подтолкнуть. Даже если шутишь над нами, то никто всерьёз не обижается. А ему для того же нужно было кого-то убить. И чем дольше и тяжелее этот кто-то умирал, тем больше тот пионер доказательств получал, что он сам — живой.

Ну спасибо, Микуся, приложила.

— Не обижайся, Сеня, но вот сделай ты в самом начале шажок не туда — и ты бы стал таким, как он. Мог стать, наверное. Как же всем повезло, Сенечка, что ты есть такой, какой есть, что ты такого шага не сделал — нет, я думаю, и не смог бы сделать, ты всё-таки любишь нас, это же чувствуется. Сенечка, а меня ты любишь?

И вот я, припёртый к стенке, признаюсь в любви к девочке-однодневке, признаюсь прямо перед деревянными воротами в помещение под кочегаркой. Мы очень долго целуемся, превратившись в двойную скульптуру, но когда-то всё заканчивается. Первой в себя приходит Мику.

— Шурик.

— Где Шурик?

— Мы же пришли за Шуриком. Надо его найти.

— Жаль. Но ты права.

Шурик оказывается на своём месте, и справиться с ним совсем не трудно, в сотый-то раз. Как и положено, после порции бреда про голоса он бросается на меня с железякой в руках, но у меня уже всё отрепетировано. Надо только вовремя сделать полшага в сторону, поставить подножку, зафиксировать упавшего кибернетика и подождать, пока он не будет готов к диалогу. Участие Мику в беседе (ну как участие — два слова моих и двадцать два слова Мику, глаза пациента при этом начинают закатываться) значительно ускоряет процесс. Наконец к Шурику возвращается вменяемость или хотя бы призрак вменяемости, и мы через Генду возвращаемся на поверхность.

Жара, давившая на лагерь двое предыдущих суток, так и не отступила, но, по крайней мере, слепни, кормившиеся с пионеров весь день, на ночь попрятались. Шурик отправляется к себе, удивлённо оглядываясь, — он, как и всегда, ничего не помнит; по его словам, он утром вошёл в старый корпус и почему-то сразу оказался вечером на площади.

— Посидим? Что-то утомила меня эта экспедиция.

— Посидим, Сенечка.

Мы устраиваемся прямо на траве в тени от памятника, и как-то незаметно Мику оказывается у меня на коленях и прижимается ко мне. Мои губы начинают изучать её ухо, постепенно опускаясь к мочке, и перебираются с уха на шею, а моя рука, независимо от моего желания, заползает к Мику под футболку.

— Сенечка, а знаешь, чего я сейчас хочу? Нет, руку оставь на месте.

Мику лукаво улыбается.

— Я хочу, чтобы мы оказались чистыми, свежими и приятно пахли. Должна же я дать задание своему любимому, чтобы он его исполнил?

— Пойдём к умывальникам?

— Холодно.

— В баню? Кто её откроет и кто её натопит?

— Холодно, дурачок.

— В спортзал? Там есть душ.

— Совсем замёрзла.

Мику капризно надувает губки и делает вид, что обижается.

— На пляж?

— Очень тепло.

— На пристань?

— Сеня, ты почему так долго надо мной издевался? Мог бы и сразу сказать.

Мику изворачивается и не даёт мне ответить, затыкая мне рот поцелуем. И наш первый раз у нас случается на всё ещё тёплой палубе дебаркадера после того, как мы, искупавшись и действительно смыв с себя подземную грязь, дневной пот и усталость, выбираемся на неё из воды. Чуть позже Мику лежит головой у меня на плече, а мы, два придурка, мы смеёмся чуть ли не в голос, прерываясь на поцелуи. Начинается смех с того, что кто-то из нас — кажется, я — говорит, что главное сейчас — не утопить одежду, а другой начинает расписывать во всех подробностях, как эта одежда будет уплывать вниз по течению, а мы будем голые вылавливать её из реки. А потом мы прекращаем тратить время на смех и переходим к более приятным действиям. Но когда голова Мику снова оказывается у меня на плече и у нас получается отдышаться, мы опять вспоминаем про одежду и опять разряжаемся в смехе.

— Надо идти.

— Надо, Мику-моя.

— Но я не хочу.

— И я не хочу. Знаешь, если бы я каждое утро первое, что видел, — это ты, то какое бы это было счастье.

— Знаю, Сенечка. Встаём?

— …

Мы одеваемся и идём к домикам под небом, в котором уже угадываются признаки близкого утра. Уже слышно, как возятся и переговариваются между собой, просыпаясь, птицы; кто-то шуршит в ветвях — белка? Неважно. А вот рука Мику в моей — это гораздо важнее.

У домика Мику ещё долго не можем расстаться.

— До завтра.

— До сегодня.

— Да, до сегодня.

И так двадцать раз подряд. Наконец, оставив девять десятых себя на крыльце домика номер тринадцать и постоянно оглядываясь, иду досыпать.

— Как Шурик?

Свет погашен, но Ольга не спит.

— Всё хорошо.

— Знаешь, я всё-таки переживала за вас.

— Спасибо. У нас тоже всё хорошо.

— Не хвастайся, это некрасиво. За вас я тоже рада. Я хотела поговорить с тобой, когда ты вернёшься, но придётся уже после завтрака. И не думай, что я дам вам проспать линейку и увильнуть от присутствия на костре.