Я уже привык просыпаться в автобусе. Меня перестали снабжать зимней одеждой, и телефон куда-то пропал, но зато оставляют рюкзак с барахлом и, самое главное, с сухим пайком. Вот и сейчас, проснувшись и даже ещё не открыв глаза, первое, что я проверяю, — это наличие рюкзака, а уж потом визуально убеждаюсь, что остановка с воротами на месте.

К сожалению, это не те ворота и не та остановка. Была бы та — мы бы сейчас стояли напротив ворот лицом к лицу со Славяной, держали бы друг друга за руки и разговаривали бы без слов, одними уголками глаз.

— Как ты?

— Теперь хорошо. Ты приехал — теперь всё замечательно.

— Ты знаешь…

— Ты знаешь…

Но Славяны здесь нет — значит, остаётся только Славя, а Славя не покажется, пока я не окажусь совсем рядом с воротами. Кстати, для разнообразия в этом лагере ворота откатные, а не распашные, как в предыдущих, и исчез навес на автобусной остановке. Так что это явно не тот лагерь, из которого я убежал в прошлом цикле.

Меня давно мучает вопрос: что делает Славя в промежутке между прибытием автобуса и моим демаршем в сторону ворот, как узнаёт о том, что пора выходить? Неужели подглядывает в щёлку, чертыхается (Славя и чертыхается?) и ждёт, когда, наконец, я соизволю? Или занимается своими делами, а у ней просто зуммер в голове срабатывает? И ведь что интересно: иду я к воротам сразу же по приезде или через пару часов, но Славя всегда выходит мне навстречу, когда до ворот остаётся двенадцать метров — ну, плюс-минус, конечно, но где-то так. Иногда я думаю, что её просто телепортируют. В нужный момент и прямо к воротам.

Итак, что мы имеем: во-первых, меня опять закинуло в незнакомый лагерь — скажем так, в незнакомый стандартный лагерь; во-вторых… Во-вторых, Славяны здесь нет; в-третьих, кажется, надо менять методику поиска. Шестой лагерь уже… Или седьмой? Да, седьмой — в седьмой лагерь уже я приезжаю, проживаю в нём цикл, максимально аккуратно и ни с кем не сближаясь, убегаю в конце смены (а раньше не получается) на лодке с тем чтобы заснуть в поезде, а проснуться в автобусе в следующем лагере. Алгоритм прохождения цикла отработан до автоматизма, и результат всегда одинаков — перемещение в очередной лагерь «Совёнок». Ладно, у меня, получается, целый цикл на размышления, а сейчас, хочешь не хочешь, а надо сдаваться.

Встаю, пробираюсь к выходу, прыгаю с подножки, закидываю рюкзак обеими лямками на одно плечо и — к воротам, рысью, марш-марш! Рысью — потому что засиделся. Здравствуй, пионерский рай, здравствуй, голубоглазый апостол Пётр, которого здесь зовут Славя. Двадцать пять метров до ворот, двадцать, пятнадцать, перехожу на шаг — и…

— Привет. Ты, наверное, только что приехал?

Я не знаю почему, но вот не надоедает мне этот момент. Перед тем, как выйти из автобуса, часто хандрю, думаю: «Опять, мол, то же самое», но стоит шагнуть к воротам, как пульс подскакивает до ста двадцати ударов, а появление Слави — это как знак, что всё в порядке. И Славя — как она всё-таки мила, даже такая упрощённая, что ли. Палач часто стирал пощёчиной эту улыбку; что делает Пионер — я не знаю, нет этого момента в доступной мне части его памяти; скорее, просто игнорирует. А я не могу, мне вот хочется, чтобы меня любили, а не боялись, пусть даже это будут здешние обитатели с их искалеченными волей и разумом. «Человек, который добивается любви ботов» — хорошее название для чего-нибудь. Но надо отвечать: посмотрим, как ребёнок выкрутится.

— Привет, а как ты догадалась?

Автобус — вот он, у меня за спиной, и пока я остановку не покину, он никуда не денется. Просто готовая подсказка размером с «Икарус»… Так, ребёнок что-то отвечает.

— Ой, тебе к вожатой надо, она всё объяснит, вот, смотри…

Понятно: вопрос, не предусмотренный программой, поэтому ищем наиболее универсальный ответ, и пусть вожатая отвечает, как это Славя догадалась, что я только что приехал. В родном моём лагере, кстати, Славя бы сразу сообразила, что ответить, — смотря по настроению, пошутить или построжиться, — а эти лагеря, похоже, населены беженцами с планеты Шелезяка, причём неудачными экземплярами, каковые экземпляры на родине ждёт переплавка. Ощущаю себя персонажем комедии дель арте: так же заданы маски персонажей, так же задан сценарий и так же персонажам разрешена некоторая импровизация — конечно, в рамках сценария и масок. И, оставаясь в рамках этого сценария и масок, Славя никогда не будет воровать конфеты, Лена не будет взрывать памятник, Мику не пошлёт меня из музыкального кружка в пешее эротическое путешествие. Вот стоило убегать ради такого общества? Задал себе вопрос и тут же ответил: конечно, стоило, потому что есть ещё и Славяна.

— …Ну ты всё понял? А мне надо бежать, извини, дела.

— Понятно: до памятника, а там спросить, где домик Ольги Дмитриевны. Пока, — отвечаю совершенно автоматически.

Попросить проводить? Нет, зависнет ещё, чего доброго, а где у аборигенов трёхкнопие «Alt-Ctrl-Del» — я так и не знаю. Ещё раз улыбнулась и убежала. Эх, Славя-Славя, что ж вы такие — даже не тупые, а механистичные, что ли? Шаг вправо-влево считается неправильным и подлежит игнорированию. А может, порезче шаги вправо-влево делать — пусть они сами ко мне приспосабливаются? А то как со Славяной расстался, так и попадаю вот к таким вот, в кукольный театр. Ну, здравствуй, очередной «Совёнок».

Клубы и Леночка — ах, эти чёртовы глазищи. Ещё подразнить аборигенов и спросить, где домик Ольги Дмитриевны? А что? Помощница вожатой велела спросить — так я спрошу, а прекрасная туземка пускай отвечает. Кстати, что всё-таки делает Леночка в клубах в день моего приезда? Ну вот, пока размышлял, прилетела Ракета, показала насекомое — и обе барышни убежали; но как же это всё по-любительски было сыграно! Не верю! Идём дальше.

Издеваюсь сейчас мысленно над аборигенами, а на самом деле грустно. И Славяны здесь нет, и аборигенов жалко — что же такое случилось, что они вот в таких персонажей превратились? Сейчас дойду до вожатой, на учёт встану и… А может, подождёт вожатая? Вот сейчас возьму да сверну к музыкальному кружку — час у меня есть. За этот час я должен, по порядку: «челюсть с пола подобрать», к пристани выйти, пополоскать ноги в воде и познакомиться наконец со Славей. Ну а я пойду к Мику в клуб, а оттуда уже Ульянкиной тропой, мимо домика Лены, к вожатой. Почему я так раньше никогда не делал? Лень и инерция мышления.

Сворачиваю на поперечную аллею, к музыкальному кружку, прохожу шагов двадцать, оглядываюсь и, отойдя в тень, с сочувствием, но и с некоторым даже злорадством наблюдаю растерянно озирающуюся Алису. Нету Семёна — должен быть, и вдруг нету. Ну, думай, бунтарка, своей головой, тут программа тебе не подсказчица, а я иду знакомиться с девочкой-пулемётом.

Всегда мне общение с Мику тяжело давалось, всегда от неё убегал, так что уж если радикально меняться, то начинать с чего-то трудного. Интересно, что я скажу Мику? Хотя какая разница — что-нибудь придумаю; может, мне и говорить-то ничего не придётся, только слушать и кивать? Негромко стучусь и, волнуясь, действительно волнуясь (в первый раз я с первого дня пытаюсь именно поломать что-то в здешней машине), осторожно открываю дверь. А перед этим минуту стоял на веранде музкружка, всё размышлял: надо или не надо.

В музыкальном кружке тихо, пусто и грустно. Я не сразу замечаю Мику, сидящую в углу на стуле и задумчиво грызущую ручку над школьной тетрадкой, раскрытой у ней на коленях. Здравствуй, Мику.

Я не сразу замечаю Мику, а Мику не сразу замечает меня. На секунду её брови взлетают вверх, а глаза от удивления делаются уж совсем огромными; Мику вскакивает со стула, ручка с тетрадкой при этом летят на пол, а она сама делает шаг мне навстречу. Ну а я делаю шаг навстречу ей — и мы оба замираем, глядя друг на друга. Что-то ещё мелькает в её глазах, но Мику уже активировалась.

— Привет, ты, наверное, новенький, — медленно набирая обороты, словно пересиливая себя, начинает Мику. — Меня Мику зовут. Правда-правда, Мику Хацуне, Мику — это имя, а Хацуне — фамилия. У меня мама японка, а папа — русский инженер, он…

К середине фразы Мику входит в привычный темп речи, я теряюсь в её монологе, перестаю слушать, а сам всё пытаюсь сообразить: что так поразило меня на пороге музыкального кружка?

— …И я сижу здесь целый день одна, и ко мне никто не заходит и не хочет записываться, и ты тоже сейчас подпишешь у меня обходной лист и больше не появишься.

И вот тут я понимаю: то, что меня зацепило, — расстроенная Мику. Надо же, один обитатель, похожий на нормального человека, нашёлся. Не в том смысле, что грустить — это нормально, а в том, что ведёт она себя неожиданно. Лучше бы, конечно, она была весёлая, но хоть какая-то незапланированная эмоция. Две незапланированных эмоции, потому что сейчас Мику сердитая: была расстроенная, а сейчас сердитая. Кажется, Мику сейчас даже топнет ногой от расстройства.

— Здравствуй, Мику, а меня зовут Семён. Персунов Семён, Семён — это имя, а Персунов — фамилия. — Не могу удержаться, чтобы не подразнить девушку, поэтому стараюсь говорить много и в её темпе. — Ты знаешь, у меня нет обходного, я ведь только что приехал, прямо совсем только что, на автобусе, а до этого ехал на поезде до райцентра, сошёл в райцентре, сел на автобус и приехал в лагерь. А сюда к тебе заглянул сейчас просто из любопытства. С обходным я приду к тебе только завтра, и вот в кружок твой я не обещаю, что запишусь, но заходить к тебе буду обязательно, а сейчас мне к вожатой надо. Пока.

Конечно, буду заходить — наверное, кроме тебя, здесь и зайти-то не к кому будет.

Чувствую, что Мику сейчас смотрит мне вслед, поэтому, не оборачиваясь, поднимаю правую руку, разворачиваю её ладонью к Хацуне и чуть покачиваю вправо-влево. Обязательно, мол, приду.

Ну вот, с музыкальным кружком пообщался — теперь можно и место для сна застолбить. Пробираюсь Ульянкиной тропой, выхожу на аллею, иду мимо домика Лены и Мику и подхожу к своему будущему домику — как раз вовремя, чтобы услышать вечное: «Хватит издеваться над Реной!» Кстати, вожатая действительно всегда оговаривается и произносит «Рена» вместо «Лена» — нечаянный анахронизм для 1987 года. Бросаю рюкзак на крыльцо, бросаю свою тушку в шезлонг и жду своей очереди аудиенции. Пока жду, подходит Славя, пугается от неожиданности — улыбаемся друг другу и наконец знакомимся.

— Меня Славя зовут. Вообще-то полное имя — Славяна, но все зовут Славей, и ты зови.

Ну а я, понятно, Семён, о чём и докладываю.

Дальнейшие события развиваются по стандартной схеме: из домика выскакивает Ульяна и убегает, показав мне язык; выходит Лена, видит меня, вспыхивает и тоже убегает; я захожу в домик, где мне милостиво разрешают оставить вещи, а самого отправляют прогуляться до ужина и познакомиться с лагерем.

Далеко сначала не ухожу, устраиваюсь там же в шезлонге, хочу обдумать своё дальнейшее поведение в лагере, но мысль переключается на то, чем занять себя до ужина. Тем более вспоминаю, что сейчас появится Сыроежкин и потащит меня показывать лагерь. Программа Сыроежкин-тура: знакомство с Леной и презентация ДваЧе с последующим бегством. Не то чтобы мне было жалко Сыроежкина — синяк дело житейское, — но при длительном близком общении вне мастерских Электроник утомляет.

Удивительно, насколько преображает парня инструмент в руках и любимое занятие. Женя, жаль, не видела его за работой, а посмотреть есть на что: или что-нибудь напевает вполголоса, или подожмёт пухлые губы, глаза прищурит и смотрит на предмет своего труда как через прицел — ни одного лишнего слова, ни одного лишнего движения, а из-под рук выходят удивительно красивые вещи; и неважно, голову кошкоробота из алюминиевого листа Электроник на деревянной оправке выколачивает или розу клеит из стружки, оставшейся от изготовления той же оправки. И смотреть на это можно как на танец, и всегда кажется, что нет ничего проще, чем взять и повторить то же самое и с тем же результатом, но только кажется.

Ну ладно, отвлёкся я. Собственно, дойду-ка я короткой дорогой до сцены: там сейчас никого быть не должно, и ни вожатая, ни кибернетик мешать не будут. Поднимаюсь с шезлонга, оглядываюсь — не видит ли кто, — и ныряю в кусты, на короткую тропинку.

Не люблю Рыжих, обеих. Нет, не так — недолюбливаю. Недолюбливаю их в здешнем, примитивно-утрированном варианте. В родном моём лагере — там довольно часто из-под программной маски проглядывала их человеческая составляющая, весьма неплохая и симпатичная, и если бы не эти их дурацкие двухнедельные жизненные циклы, когда каждый раз приходится начинать всё сначала… Когда мы были со Славяной, мне было не до них, откровенно говоря, но здесь, в этих лагерях, всё подчинено программе, а в программе записаны шутки в стиле «тортом по физиономии» с соответствующим фундаментом — эмоциональным и интеллектуальным. Так вот, на подходе к сцене слышу музыку: кто-то играет на электрогитаре, и не надо догадываться, кто. Мику в клубе, и кроме Алисы, больше некому. Усилитель выкручен на минимальную громкость, а звучит всё та же «Тридцать первая весна». Надо же, прижилась песня-то. Во всех лагерях, оказывается. Думаю, не свернуть ли к библиотеке, но оставляю как есть. Всё равно мне с Алисой пересекаться — и не раз — в этом лагере, так пойду послушаю, тем более что играет более чем хорошо.

— Нравится?

Это, кажется, так, для затравки, вопрос. Мне было бы очень интересно пообщаться с ней настоящей, без этих программных направляющих в голове, но сейчас она включит свой привычный режим — и мне придётся отправить её в игнор. Кстати, мы же ещё не знакомы.

— Ты играешь лучше меня. Тебя ведь Алиса зовут?

— А может, сам сыграешь что-нибудь?

Пока всё хорошо, но попытку знакомства мы игнорируем. А сыграть — весь твой репертуар, сама же учила, но не сейчас.

— В другой раз.

Сейчас скажет, что я играть не умею.

— Да ты и играть-то, поди, не умеешь.

— Девушка, а потом ты предложишь мне спор: сыграю я что-нибудь простенькое, на трёх аккордах, или не сыграю? Я угадал? И какая будет ставка с твоей стороны?

Что я к ней приставал — это тема завтрашнего спора. А сегодня-то что? Ну же, придумай хоть что-нибудь. Алиса даже испугалась на секунду — может, она и спорить-то не собиралась, а просто над новичком поиздеваться хотела, а я на какую-то тайную кнопку нажал.

— Я… Ты… Если я выиграю, то ты… Ты до конца смены будешь учиться у меня играть на гитаре!

Ох… Понравился, что ли? Нет, ну мне приятно, конечно, и девушка красивая, хоть и вредная. А мне, в общем-то, от ДваЧе ничего не надо, поэтому…

— М-м-м… А если выиграю я, то ты, безымянная девушка, скажешь, как тебя зовут! Ну что, принимаешь ставку?

Независимо от того, выиграю я спор или проиграю, знакомиться нам всё равно придётся. Интересно, дойдёт до Алисы или нет, что я над ней просто прикалываюсь — над её азартом и желанием спорить? Но принять ставку Алисе не дают — звучит горн, и нас зовут на ужин.

— Между прочим, это ты виноват. Мог бы и представиться.

Ну хорошо. Хотя как мы теперь будем спорить, я не знаю.

— Алиса, это Семён, Семён, это Алиса.

— Унесите Семёна, — как ни странно, продолжает цитату Алиса и, как ни странно же, протягивает мне руку для пожатия. — Пошли ужинать. Меня действительно Алиса зовут, но должок всё равно за тобой.

Ладонь у Алисы сухая, небольшая и крепкая. А я приятно удивлён тем, как Алиса подхватила цитату, поэтому не спрашиваю, когда это я успел должком обзавестись. Про должок, правда, произносится с улыбкой. Вот, а всего то, что стоило, — начать цикл нестандартно.

— Нравится Кэрролл?

— Пришлось прочитать, с таким-то именем.

— Значит, и Булычёва читала.

Собственно, на этом общие темы для разговора заканчиваются, и дальше мы просто неловко молчим по пути к столовой. Алиса про меня не знает ничего, я про лагерь и про Алису знаю почти всё, и узнавать по новой то, что ещё не успел забыть, не хочу. Боюсь сфальшивить, боюсь, что искреннего интереса в моих вопросах не будет, Алиса это почувствует и начнёт хамить, а мне тогда придётся всё-таки отстраниться от неё до конца цикла. Ну а Алиса — мне хочется думать, что она молчит, потому что стесняется, а не потому что наш диалог не предусмотрен сценарием. Сейчас, на крыльце столовой, чтобы не приумножать неловкости, мне надо бы распрощаться, тем более что Ульяна уже машет из-за стола рукой Алисе, но меня перехватывает вожатая.

— Ну как, прогулялся по лагерю? — и, не дожидаясь ответа: — Садись вон… С девочками.

Ну конечно, с Рыжими — я и забыл об этом моменте, что меня Дмитриевна к ним за стол отправит. Алиса, кстати, спрятавшись за меня, проскочила мимо вожатой в своём бунтарском варианте формы.

А сейчас, боюсь, мне предстоит решать задачу о волке, козе и капусте. Простите — об Ульяне, котлете и сколопендре. Беру поднос с ужином на раздаче, иду к Рыжим. Бандитки о чём-то шепчутся, поглядывая на меня, и хихикают.

— Приятного аппетита.

— И тебе, новичок, — это Ульяна.

Меня провоцируют? Очевидно же, что да, а то сколопендра пропадает. Ай! Угу. Кнопка, канцелярская кнопка на стуле, как отвлекающий манёвр. Ничего нового. Ну и исчезновение котлеты, конечно. Как там: «Мелкая пакость не придумывается при взгляде на ближнего, она приходит в голову сама по себе!» Не дать мне заметить подложенную кнопку, назвав «новичком», и украсть котлету, пока я разбираюсь с кнопкой. Сейчас мне за две секунды нужно решить, какой вариант поведения разыгрывать, а мне вдруг становится всё безразлично: и пионеры, крутящиеся в этих бесконечных циклах и воображающие, что проживают свою уникальную жизнь, и хитрая мордочка Ульяны, и Алиса, с интересом ждущая развития событий. Не хочу и не буду я ничего менять, и я здесь чужой, и все эти люди для меня чужие — пусть сами с собою разбираются, а мне бы с собой разобраться и Славяну найти.

Чёрт, видимо, я отключился слишком надолго, и Ульяна, устав ждать продолжения спектакля, сама пошла по второму варианту. Для начала она преувеличенно громко удивляется:

— Ой, а где твоя котлета? Подожди, я сейчас!

Да жду, жду, неси свою сколопендру уже, и покончим с этим.

— У тебя сейчас такой вид… — подключается Алиса.

— Какой? Скучающий?

Нет, я не собирался вас веселить, прости меня, подлого. Я себя-то последнее время развеселить не могу.

— …Просто ничего нового сейчас не будет. Всё уже придумано сто лет назад. Котлета и сколопендра.

— Нет, перед этим. Ладно, неважно.

Сейчас я зарабатываю репутацию провидца, но мне всё равно. Мне только одно интересно: когда Ульяна успевает утилизовать котлету? Нет, был бы пёс под столом — вопроса бы не было, пёс бы смог. Представил себе прячущуюся под столом несуразную здоровую дворнягу. Серого, добрейшего и умнейшего пса, похожего на овчарку, но с торчащими тут и там из гладкой шерсти отдельными жёсткими чёрными и рыжими волосами, доставшимися от дедушки-эрдельтерьера. Звать его должны непременно Вулкан, дети должны кормить его всем лагерем, а персонал — усиленно делать вид, что не замечает это четверолапое воплощение антисанитарии. Даже показалось, как мокрый нос, холодный и твёрдый, тычется мне в колено. Улыбнулся, а рука сама собой сделала гладящее движение, повторяя воображаемый контур лобастой головы. Всё хорошо, но этот понимающий взгляд Алисы…

— Любишь собак?

Можно ответить в Ленином стиле: «Не то чтобы очень, но они вкусные». И разговор закончится, но ведь это же неправда.

— Не всех и не всяких. Я готов любить собаку за её личность, а не просто за четыре лапы и хвост каралькой. Понятно?

Почему-то решил ответить развёрнуто.

— Понятно. Знаешь, ты приходи к нам вечером, часам к девяти, подкормим. А на Ульяну не обижайся: скучно ей, и новичков проверять положено.

— Вот я и говорю, что ничего нового, да и спектакль ещё не закончен. Передашь ей потом, что она с эмоциями переигрывает.

Подходит Ульяна и с серьёзным видом ставит передо мной тарелку с новой порцией.

— На, ешь, голодающий.

Ставит — и предусмотрительно делает шаг назад. Нет, всё равно я не буду за тобой гоняться. Демонстративно переворачиваю котлету и говорю, обращаясь к Алисе:

— Вот, я именно про это сейчас говорил, что спектакль ещё не закончен. Твоё приглашение — оно ещё действует?

— Приглашение? Ну да, конечно.

— Тогда я не буду это есть, если никто не против.

Выпиваю компот и отношу несчастную, почти утонувшую в пюре сколопендру на мойку. Прямо в тарелке, естественно.

У меня, конечно, есть туз в рукаве, то есть в рюкзаке, в виде консервов. Но сегодня Алиса угощает. Вот, кстати, ещё один похожий на нормального человек в лагере. Уже двое, считая Мику.

Ну и как убить время до девяти? Раньше-то я в это время гонялся за Ульянкой и блуждал по лесу, позже уже не бегал за Ракетой, а, отогнав её для вида, сразу шёл на остановку и там дремал, пока меня не находила Славя. Когда мы были со Славяной, этих проблем вообще не возникало. А после я обычно заранее оставлял на остановке банку консервов и ужинал ими, отойдя подальше и разогрев на небольшом костерке. Славя крутила носом на запах дыма, но ничего не понимала. А тут забыл подготовиться. Ну, правда, меня Алиса подкормить обещала.

Обхожу территорию лагеря по малой дуге, мимо пляжа и лодочной станции, через выход к старому лагерю выбираюсь за забор и вдоль забора иду на остановку.

Жалко, что здесь нет навеса на остановке — сейчас бы растянулся на лавочке; жалко, что у меня нет с собой спичек — сейчас бы отошёл подальше и посидел у костра: у костра уютнее, даже без тушенки, но мне и так неплохо. Отхожу от ворот метров пятьдесят в сторону опоры ЛЭП и падаю в траву, заложив руки за голову.

Господи, кажется, хоть на часок, но можно расслабиться и не следить за тем, чтобы не ляпнуть в разговоре что-нибудь ненужное, не смотреть с опасливым вниманием на обеих рыжих, не выслушивать околонаучный бред кибернетиков, не уклоняться от общества вожатой — можно просто побыть самим собой. Часто одиночество — это не так уж и плохо. Некоторое время просто разглядываю небо, потом начинаю — чёртова привычка — анализировать прожитый день и размышлять о планах на завтра. Вернее, пытаюсь это делать, потому что дальше мыслей «Итак, что мы имеем?» и «А завтра у нас…» дело не идёт. Поэтому я просто лежу и смотрю в постепенно темнеющее небо, пока совсем рядом не слышу шаги — Славя. Подошла и аккуратно присела рядом.

— Вот ты где. Тебе тут удобно?

— Вполне. А меня что, все уже потеряли?

— Нет, ещё не все, только я.

Вот как. Это, конечно, приятно, но в предыдущих лагерях я особенно избегал общества Слави. Уж очень мне не хватало Славяны, а разница между ними неприятно резала по живому. «А в чём, собственно, разница?» — задумываюсь и пробую сформулировать. Не считая причёски, конечно, и программных ограничений. Если брать первый, поверхностный слой, то Славяна, пожалуй, тоньше и мудрее, что ли: она всё так же хочет счастья для всех, но уже понимает, что нельзя никого осчастливить против его желания, не боится, когда необходимо спорить с вожатой, и часто отстаивает свою точку зрения — в отличие от, скажем, меня, который, что греха таить, вожатой скорее манипулирует. Ещё… Мои мысли прерывают.

— …Ты совсем меня не слушаешь.

— Прости, пожалуйста, Славя, я задумался о своём. Не обижайся. И что ты хотела?

— Я и не обижаюсь.

Вот Славяна — та почти не улыбается, очень-очень редко. Представил себе сейчас её рядом с собой, с такой же извиняющей улыбкой.

— …Пойдём, покормлю тебя. А вот ты, пожалуйста, не обижайся на Ульянку — не может она иначе. А так она девочка очень добрая. Знаешь, тут малыши некоторые по мамам скучают, плакали даже в первые дни — так Ульянка от таких не отходила, прямо как нянька. И сейчас как что, так они не ко мне и не к вожатой, а к Ульянке жаловаться бегут. Но вот не озорничать Ульянка не может.

— Ну да. Тот ещё гиперактивный ребёнок.

— Как ты сказал? Гиперактивный? Да, наверное. Поднимайся, пошли ужинать — попытка номер два.

Славя вытаскивает мою руку из-под головы и легко тянет вверх и в направлении лагеря. Вообще-то меня Алиса покормить обещала, и я вроде как приглашение принял. А еду Алиса украдёт, конечно, в той же столовой — те же булки с кефиром, и если я сейчас не придержу Славю на остановке, то рискую остаться без ужина.

— Да я, в общем-то, особо не хочу. Сегодня в автобусе перегрелся.

— Хочешь-хочешь, ты просто ещё не знаешь этого.

— И есть на ночь вредно: от этого, говорят, толстеют. Но спасибо тебе, что обо мне заботишься.

— Вставай-вставай, ничего не знаю. Скажешь тоже — заботишься, — на этот раз Славя улыбается смущённо.

— …Вот если бы я блинов напекла с утра и тебе в домик их на завтрак принесла… Ой!

Славя краснеет, отпускает мою руку и продолжает уже официальным тоном:

— Это товарищеская помощь! И вообще я, как председатель совета отряда и помощник вожатого, отвечаю за здоровье пионеров!

Вот, кстати, и тема для забалтывания, даже две. Но сначала я медленно-медленно поднимаюсь, медленно-медленно отряхиваю себя, медленно-медленно поворачиваю голову к нетерпеливо притоптывающей ногой Славе — она-то подскочила мгновенно, когда увидела, что я начал подыматься, — и быстро-быстро показываю Славе язык!

— Не дразнись!

Но всё равно официоз мгновенно слетает, и что-то озорное проскакивает в интонациях и в улыбке. Ведь могут же быть и нормальными людьми, оказывается, нужно только нестандартно усилия приложить.

— Славя, ну правда не хочется. Ты лучше скажи: я намного опоздал?

— У-у-у! На половину смены! На целую неделю!

— И что я пропустил?

Мы не торопясь идём в сторону ворот, а я заговариваю зубы Славе. Но мне и правда интересно, раньше я никогда не узнавал, что же происходит между началом цикла и моим приездом в лагерь.

— Ну, в первый день заселялись в домики, вожатая спросила, кто хочет быть её помощником, и я вызвалась, так пришлось весь день на складе бельё и форму выдавать. Ты вот сразу в форме приехал, а почти все — нет, а Алиса так вообще в чёрных джинсах и в чёрной футболке с какими-то нерусскими надписями. Как вожатая на неё ругалась — на Алису. Алиса, конечно, девочка резкая и ответила грубо, но нельзя же так на человека орать. Я хотела их помирить, а получилось так, что я теперь главный враг у Алисы. Мику — ты же уже знаком с Мику? Мику в музыкальный кружок вызвалась, Женя — в библиотеку, мальчики наши кружок кибернетики организовали и теперь пропали для общества. На второй день все с обходными бегали, на третий — территорию убирали, и дискотека вечером была. Только наши мальчики совсем не танцуют, оказывается, — тут Славя стреляет в мою сторону глазами и опять смущённо улыбается.

— Славя, я понял твой намёк, — возвращаю ей улыбку. — Но это же мне всех вас перетанцевать придётся. И ещё вожатую. А что там ещё было?

— Ещё? Поза-позавчера пляжный сезон открыли, вчера спортивный праздник был. Вот так рассказывать — скучно выглядит, а на самом деле весело было. То Ульянка напроказит, то Женя Серёжу из библиотеки выгонит и гонится за ним до самого клуба, то Алиса с Мику внеплановый вечер гитарной музыки устроят.

Так за разговором до ворот и доходим.

— Ну вот, одну свою задачу я выполнила. Не дала тебе устав лагеря нарушить, — Славя опять улыбается, но на этот раз чуть лукаво.

— О господи, что ещё за устав — и что я там нарушал?

— Пионеру нельзя самовольно, без старшего, покидать территорию лагеря. А после ужина это просто запрещено.

Угу, то есть когда я шлялся в одиночку по катакомбам — это я устав нарушал? Или когда Сыроега в старом лагере ботинок Шурика нашёл — это он тоже в нарушение устава туда попёрся? Сыроежкин не побоялся нарушить правила? Не верю! И вообще в первый раз про этот устав слышу, да и не нужен он здесь. У здешних пионеров всё же программно задаётся. Или мне сейчас как раз эту часть программы и пересказали?

— Но я же уже покинул территорию. Один, самовольно, без старшего и после ужина.

— Но я же привела тебя назад. Так что всё в порядке.

Ладно, дождусь четвёртого дня, когда Шурик потеряется, — я тебе, русокосая, это припомню. Будешь мне самолично командировочное удостоверение выписывать. А Ольгу заставлю приказ по лагерю издать: «О розыске Шурика». Дальше эту тему не развиваю, а по-быстрому — и получилось, что слегка скомканно — прощаюсь со Славей и двигаюсь в сторону умывальников. По-моему, девушка решила, что я на неё обиделся. Ну и пусть.

Около умывальников снимаю рубашку, мою подмышки, чтоб не воняли, забытым кем-то земляничным мылом, благо вода за день в баке водокачки прогрелась; ещё раз, перед тем как надеть, отряхиваю рубашку от травы и веточек. Что-то ещё? А, вспомнил. Нарушаю никому, кроме Слави, неведомый устав, выбравшись через дыру за забор, и там рву букет полевых цветов. Не то чтобы я на свидание шёл, но с пустыми руками как-то неудобно. Прохожу, не заходя на территорию, к калитке в старый лагерь и оттуда уже — к домику Алисы.

— Ты пришёл.

Кажется, эта фраза и отсутствие интонаций специально приготовлены для таких случаев Алискиной программой. Или это она сама? Демонстрирует, что не больно и ждала? Что ей всё равно, приду я или нет? В общем-то, в её характере, но какая мне разница? Или ей трудно выражать эмоции? Знаю, что трудно, и когда прорывает, то очень болезненно для неё выходит. А вот цветы — те пришлись ко двору. Виду, правда, не показала, но явно понравились. И похоже, это вообще первые цветы в её жизни; жаль только, что этой жизни осталась неделя. Ну, значит, первые цветы в её фантомной жизни. Я, правда, ещё тешу себя слабенькой надеждой, что жизнь наша не фантомная, что мы все здесь настоящие, просто попавшие в какое-то непонятное место, откуда нельзя выйти и где жизнь замкнута в двухнедельной петле. У них хоть в двухнедельной, а у меня — всего в семидневной, но, правда, у меня зато память сохраняется. Не знаю вот только, сохраняющаяся память — благословение это или проклятие.

Ульяна на меня обиделась. Буркнула что-то, не вставая с кровати, и демонстративно отвернулась лицом к стене. Даже ужинать с нами не стала.

— Ну и как тебе первый день в лагере? Неужели всё так плохо? Ходишь тут с кислой мордой: «Я всё знаю, я всё видел, я очень стар и очень мудр!» Рассказывай! А то должок отрабатывать заставлю!

Господи, что за должок-то?

— Рассказывать? Ну, слушай: во-первых, наблюдал растерянную Алису — она хотела на меня посмотреть, но меня не оказалось на месте, я пошёл другим путём. Во-вторых, наблюдал Алису на сцене, которой…

Стоп. А ведь они все меня побаиваются. Едва я начинаю вести себя нестандартно, как у них в глазах мелькает страх. Испуг в глазах у Мику, когда я шагнул к ней навстречу; испуг в глазах у Слави, когда она обнаружила меня перед домиком вожатой, сидящим в шезлонге; испуг у Алисы, причём трижды: когда она потеряла меня на перекрёстке у клубов, когда я на сцене заговорил о ставках в споре и когда я попросил передать Ульянке, что та переигрывает — третий раз, получается, она испугалась за Ульянку. Вот Ульянка — та меня не боялась, или в силу возраста и характера, или хорошо прятала свой страх. Занятная барышня: ужина лишился я, а обижается она. Вечером проверю на Лене — прости меня, Лена, не хочу тебя пугать, но ты крепче, чем показываешь, ты справишься, — и на вожатой. А вот о причинах этого страха мне расскажут, если захотят, конечно, только Мику и ДваЧе. Лена бы рассказала лучше — у ней и склонность к самоанализу есть, но Лена уйдёт в себя; Славя не сознается самой себе в этих страхах; Ольга не сознается мне — вожатой не положено пугаться пионеров. Страх — при том что в сценарий заложена их симпатия ко мне с перспективой дальнейшего развития симпатии во что-то большее. Откуда страх-то?

— Ты заснул?!

— Нет, я задумался. О человеческих отношениях.

Ульянка подаёт голос:

— С таким занудой и тормозом не может быть никаких отношений.

— Ульяна Ракетовна, вот между нами — точно никаких. Если так случится, что мы окажемся в одной постели, между нами будет лежать пионерский значок, я тебе обещаю!

— Думай, что говоришь! — Алиса небольно, но довольно ощутимо бьёт меня по губам. — Она же ребёнок ещё!

— Ничего, это сейчас ей года три-четыре, а уже лет через пятнадцать она наконец достигнет совершеннолетия, это недолго.

Ульяна опять подаёт голос, и голос этот дрожит от обиды:

— Ты ещё и дурак! А мне в сентябре четырнадцать исполнится!

А когда он наступит, этот сентябрь? Набираю воздуха для посыла и сдуваюсь… Стоп! Я-то с чего завёлся?

— Рад за тебя. Алиса, прости меня: ты меня пригласила, да ещё и накормила, а я тут ругаться начал. Пойду я, пока до битья посуды дело не дошло. Да, и спасибо тебе огромное, конечно.

Как ни жаль, но девочку-ракету, кажется, придётся оставить за скобками. Она хороший человечек, и у нас всегда были неплохие отношения, но, видимо, не в этом цикле и не в этом лагере. Пионер ещё сказал бы, что нельзя ботов называть людьми, что отношения с ботом — это бред собачий. А по мне так они люди, ну или я сам бот, а все мы — репликанты. Интересно, как в них происходит борьба между личностью и маской, между собственной волей и сценарием?

Алиса, оказывается, увязалась провожать меня. Идём длинной дорогой: сначала до перекрёстка к кружку кибернетики, а оттуда сворачиваем направо, к Генде. Опять идём молча, опять идём порознь; правда, что-то теперь есть между нами — какая-то тень доверия. Алиса сейчас, кажется, повернулась ко мне своим вторым лицом — дай бог, так и останется, я совсем не хочу тратить силы на войну с аборигенами, мне бы оглядеться и подумать.

— Прости за Ульяну. Она обычно не умеет долго дуться, а тут почему-то взъелась на тебя.

— Ну, я тоже хорош. Не надо было задирать ребёнка, а я ей, наверное, на больную мозоль наступил, когда про возраст заговорил.

Или, может, это у Ульяны испуг так проявляется? Спросить или нет про их страх передо мной? Нет, наверное: мне не настолько доверяют, чтобы открыться.

— Тебе говорили, что ты странный?

— В этом лагере ещё нет.

Но если я уже странный, то моя просьба репутации не испортит.

— Алис, раз уж я странный, то можно тебя попросить об одной вещи?

Алиса с любопытством смотрит на меня: сейчас Семён какую-нибудь глупость скажет. Ну, в принципе, так и есть.

— Запомни, пожалуйста, сегодняшний день от момента нашего знакомства. Даже раньше — от того момента, как ты решила на меня посмотреть. А я за день до отъезда спрошу тебя кое о чём. Мне нужно себя проверить.

— П-ф-ф-ф. Ну, хорошо, но ты точно странный.

— Ничего, я не буйный и для окружающих безопасен.

— Ладно, до завтра.

— Ага, пока.

Расстаёмся перед площадью, на границе освещённого пространства. Алиса уходит, я слышу только шелест её шагов — странно, но здесь почти никто не носит туфли на каблуках, только Мику, доктор и Ольга. Ищу глазами Лену: вон она, вторая лавочка от дальнего правого угла площади — традиционная лавочка Лены. Меня не видит, но, наверное, чувствует моё присутствие. Лена вообще очень тонко чувствует, не чета мне. Подойти? Но о чём с ней говорить — не хвалить же книгу? Я, кстати, так и не прочёл «Унесённые ветром», и всё, что я знаю оттуда, — это «Я подумаю об этом завтра». Лена поднимает голову и смотрит в моём направлении. Видеть меня из света в темноту она не может, но то, что за ней наблюдают, знает наверняка. Раз так, тоже глупо отсиживаться — мне и с Леной тоже неделю общаться. Выхожу на площадь и подхожу к Лене.

— Здравствуй, Лена. Мы два раза уже виделись, но так формально и не познакомились. Меня Семён зовут.

— З-здравствуй. Я знаю.

И о чём говорить дальше? Книгу хвалить не хочу, о погоде разговаривать не хочу, о том, понравился ли лагерь, спрашивать тоже не хочу. Из какого города она приехала, Лена всё равно не скажет, а говорить о том, что я приехал прямиком из предыдущего цикла, я не буду — не оценит. Может, к концу цикла и оценит, но не сейчас.

— Любишь читать до утра, а в домике Мику свет зажигать не даёт?

— Здесь хорошо читать.

— Глаза не испорти, книжный ребёнок, а то темно уже. Я к вожатой — сдаваться. Хочешь, провожу тебя до домика?

Вот сейчас я опять перечеркнул сценарий, первым уходя с площади. Лена оценивающе смотрит на меня.

— Нет, я главу до конца дочитаю.

И прячется в книгу. Ну, раз прячется, то я не буду настаивать. Глубоко вдыхаю пахнущий сиренью и чуть-чуть Лениными духами воздух.

— Ну, тогда до завтра.

— Спокойной ночи.

Делаю пару шагов, а мне в спину летит:

— Семён!

Оборачиваюсь.

— Не обижайся на Ульяну, пожалуйста.

Лена просит за Ульяну, которая изводит её каждый цикл и во всех лагерях. Один раз Алиса, один раз Славя, ещё один раз Алиса — теперь Лена. Кто ещё? Ольга Дмитриевна попросит за свою рыжую головную боль? Да что в этой Ульянке такого?

— Леночка, — я неожиданно для себя называю Лену уменьшительно-ласкательным именем, и вполне искренне называю. — Леночка, ты так говоришь, будто я что-то плохое Ульяне сделать могу. Я уже забыл об этом эпизоде, честное слово, да и тогда не сердился на неё.

Лена решительно захлопывает книжку, поднимается и присоединяется ко мне.

— Ну, раз ты так говоришь.

Мы доходим до развилки: мне направо, к домику вожатой, а Лене — налево; Лена прощается, говорит, что дальше она сама, а я иду к Ольге Дмитриевне.

— Войдите!

Вожатая полусидит-полулежит на кровати, подложив под спину сразу обе подушки — да-да, мою тоже, — и читает.

— А, Семён. Проходи, не стесняйся. Жить будешь здесь — можешь сразу начинать заправлять постель. Бельё в шкафу.

И смотрит на меня, ждёт моей реакции. А я пожимаю плечами, угукаю и раскатываю матрас. Достаю бельё из шкафа, накрываю матрас простынёй, беру наволочку.

— Ольга Дмитриевна, позвольте вас побеспокоить.

И двумя пальчиками легонько тяну подушку из-под вожатой.

— И что, ты не будешь возражать?

— А зачем? Третьим в домике жить — тесно, одного в домике вы меня не поселите, а если и поселите, то по пять раз в день будете контролировать. Пять раз в день и каждые полчаса ночью. Не будете высыпаться, будете днём злобной ходить. Оно мне надо — злая вожатка?

Опять я ломаю сценарий, и что-то мелькает в глазах вожатой, но слишком быстро. Испуг? Нет, не успел разобрать.

— А ещё — где безопаснее всего свить гнездо воробью? Под гнездом орла.

Чувство юмора у вожатой есть. Это хорошая новость.

Заканчиваю с постелью, ищу глазами мыло с полотенцем («В тумбочке», — подсказывает вожатая) и иду на вечернюю помывку. Когда возвращаюсь, свет уже потушен, и Ольга лежит в постели.

— Спокойной ночи.

— Спасибо, и тебе того же.

Не включая свет, раздеваюсь и вытягиваюсь под одеялом.

— Семён, ты на Ульяну…

— Ольга Дмитриевна, извините, что перебиваю, но вы сегодня уже пятая, кто за неё просит. Хотя я и не обижался, и вообще уже и думать забыл. Что такого в нашей Ульяне?

— Дело не в Ульяне, дело в тебе. Но если ты так говоришь, то всё в порядке.

— Э-э-э?

— Всё, спать. Всё завтра.

Ну, завтра так завтра. И было утро, и был вечер. День первый. Спать.

А подушка теперь пахнет парфюмом Ольги Дмитриевны. Хоть и очень слабо, но приятно пахнет.