Спать совершенно не хочется, поэтому беру архивную папку с лабораторными журналами и сажусь их разбирать. Теперь, когда это непосредственно коснулось меня, необходимость перебраться через эту гору бумаги совершенно не пугает. И я сижу и читаю все эти истории проснувшихся, осознавших себя и опять уснувших пионеров и пионерок. Цикл за циклом, с момента обнаружения и до момента отключения. Сперва обнаруживали по нетипичному поведению, потом, где-то в начале семидесятых, поставили регистрирующую аппаратуру и начали вести таких, как я, с самого момента пробуждения. Потом, лет через пять, отказались от аппаратуры и опять начали выявлять методом наблюдений — в журналах не говорится, почему. Где-то году в 1974 я в первый раз встречаю имя «Славяна». Славя — Славя шла как второстепенный персонаж в истории неизвестного мне пионера. Взаимная активация — акцептор, пять циклов, отключение. Имя, прямо скажем, редкое, поэтому с огромной вероятностью это одна из Славь, живущих сейчас почти в каждом лагере. Потом всё чаще и чаще мелькают знакомые имена, и если Алисы и Ульяны, скорее всего, были те, то про Лен, Жень, Сергеев и Александров, и Александр, кстати, я ничего сказать не могу, хотя, конечно, хочется верить. Однажды, в конце 70-х, попалась Мику. Интересно, как она вообще в этом лагере оказалась? Чем и о чём думали тогдашние люди, когда создавали такого экзотического для Страны Советов персонажа?

Потом начинаю разбираться в системе. С начала 70-х годов же в начале каждой записи идёт цифровой код. Расшифровка кода записана на внутренней стороне обложки пятого по счёту журнала: номер записи, номер узла, номера предшествующей и следующей записей с участием этого пионера. Знать бы ещё нумерацию узлов. Но, в любом случае, чем чаще пионер просыпался, тем больше была вероятность того, что он проснётся в следующий раз. В 1984 году я встречаю себя. И потом уже целенаправленно ищу себя. Неважно, которого себя — любого Семёна. Биографии этих Семёнов стандартные, как у всех прочих проснувшихся, но это есть доказательство моей реальности. Моей личной реальности, пусть она и не совпадает с тем, что хранится в моей памяти. Того, что вот он я, Семён, существую, мерцая, как переменная звезда, разгораясь и притухая, но не исчезая. Я ничего не помню из тех пробуждений, но это неважно, это совершенно неважно. Я, наверное, целый час сижу и думаю, что даже если через пять дней я усну, жизнь не кончается. И даже не моя жизнь, хотя это тоже приятно, а просто перекрученная и стоящая на голове жизнь здешнего мира.

Наконец прихожу в себя, завариваю чай покрепче и начинаю читать дальше. Всё больше знакомых имён, всё чаще и чаще после записи «Конец активной фазы» идёт отсылка к следующей записи, где сначала чернилами, а потом синей шариковой ручкой одним и тем же почерком выведено: «Начало активной фазы». Долго разглядываю этот почерк. Представляю себе улыбающуюся женщину лет тридцати — тридцати пяти, которая с видимым удовольствием пишет: «Начало активной фазы».

А в 1987 году первый раз вместо «Конец активной фазы» встречаю «Применён выключатель» и сразу вспоминаю про ту железную коробочку, что сейчас лежит у меня на шифоньере. Даже на табуретку встал, чтоб заглянуть — нет, лежит, никуда не делась. Мельком гляжу на часы: половина первого, осталось прочитать три журнала, и я, уже догадываясь, что там будет, открываю очередной журнал.

Вспоминаю рассказ бабы Глаши, как тут все в нас влюблялись, от несчастной любви стрелялись, а завлабораторией тихо спился от тоски. Похоже, в — смотрю ещё раз в предыдущий журнал — да, в июне как раз 1987 года романтиков у руля сменили прагматики. Большинство судеб проснувшихся пионеров описывается одной фразой: «Отклонений в течение активной фазы не наблюдается, применён выключатель», где-то после пяти-десяти циклов. А потом ещё проще: «Обнаружен организм в активной фазе, применён выключатель». Так и представляю себе диалог:

— Вась, там этот, как его, организм активировался в семнадцатом узле.

— Да дай по нему выключателем, делов-то. Как будто первый день работаешь!

Кстати, и журналы с 1987 года же заполняются явно другой рукой. На остатках спокойствия долистываю последний журнал. Где-то в июле 1992 года последняя запись: «За последние тридцать циклов активированных организмов не обнаружено, наблюдение возложено на мониторов узлов». Мониторы узлов — это, кажется, отрядные вожатые? Вспоминаю Олин рассказ об её функциях и не нахожу в нём противоречий с только что прочитанным.

Так! Первое, что делаю, — это встаю из-за стола и опять лезу за выключателем. Что-то пропала у меня вера и Оле/Ольге, и бабе Глаше, внезапно взяла и пропала. Может, он там лежит себе на шифоньере и медленно меня отравляет, и рыжих моих вместе с Леной, кстати. Я же не знаю, как он работает. Достаю брезентовую сумку с прибором, достаю из неё прибор и вытряхиваю остальное содержимое на стол: инструкция, запаянная в полиэтилен батарейка и маленькая отвёртка. Отворачиваю четыре винта — нет, батарейный отсек пустой, уже хорошо. Пролистываю инструкцию, собираю всё обратно и убираю сумку с выключателем назад на шифоньер.

Второй вопрос: что мне делать со всем этим знанием? К Ольге вопросов нет, но боюсь, что бабу Глашу я придушу завтра — нет, то есть уже сегодня. Глянул на часы: ой, мама! Время-то уже четыре утра, а линейка в восемь. Лучше сейчас вообще спать не ложиться. Ладно, до линейки и завтрака доживу, а там посплю, хоть до обеда. Ещё попрошу Ульянку меня выручить — поруководить футболистами, благо сегодня день уборки территории.

Хорошо, значит, к Глафире Денисовне мы сегодня не идём. И завтра не идём, и послезавтра. Убивать я её явно не буду, а считать её заей, белой и пушистой, у меня нет оснований, пусть она и сама нас не «выключала» и даже приказов об этом не отдавала — это скорее к Виоле, а Глафира Денисовна — она же физик. Но, как один из руководителей Проекта, эта несчастная бабушка безусловно несёт ответственность перед нами. Вот и буду решать, что мне с ней делать.

Есть ещё две параллельные мысли по прочитанному: первая — это то, что год начала применения выключателя совпадает с годом, который сейчас постоянно установлен в лагере — 1987, а вторая — то, что количество проснувшихся пионеров опустилось до нуля в течение пяти лет с начала применения прибора; вывод: выключатель на какое-то время глушит эту способность.

А думать становится всё труднее и труднее, а голова — всё тяжелее и тяжелее, и я провожу остаток времени до появления Саши с компанией и Ульяны в состоянии полусна.

А девчонки — те сразу понимают, что со мной что-то неладно. Ульяна — та пытается меня растормошить, а Саша — пожалеть и успокоить. Поодиночке, может, у них бы и получилось, но алгоритмы «Соберись, тряпка!» и «Поплачь, и будет легче» друг друга компенсируют. Через две минуты девочки это понимают и ставят ультиматум: или я иду с ними купаться, или речка придёт сюда сама в пожарном ведре.

Ну что ж, приходится подчиняться. Речная вода облегчения не приносит, но, по крайней мере, прогоняет сон на некоторое время. Надеюсь, что хотя бы на линейке я не засну стоя — позора же не оберёшься, хотя репутацию пофигиста я заработал, так что, наверное, можно и заснуть. А девчонки по-прежнему меня не отпускают, требуют рассказать им, что со мной такое случилось. Ответ «не выспался» не принимается.

— Не выспался — это следствие. А ты о причинах расскажи.

Нет, не расскажу. Смотрю на Ульяну: это сколько же раз, Рыжик мой, тебя убивали? Может, сложись иначе, и сидела бы ты тут передо мной сейчас выросшая, похожая на ту, из моего сна? Саше — той повезло, Саша — человек новый и выключатель на себе не пробовала. Стоп, а кто сказал, что его больше не применяют? Бабуля — та, помнится, тоже грозилась. Да и лагерь наш — не единственный, и та же Виола вполне сможет сюда добраться.

— Пойдёмте со мной.

Идём в тренерскую, я опять лезу на шифоньер, в третий раз достаю с него сумку с выключателем. Девчонки смотрят во все глаза: пара синих глаз и пара голубых. Вы, конечно, это забудете, но рассказать я обязан. Открываю сумку и вытряхиваю на стол содержимое.

— Ой, что это?

И загребущая лапка — хвать за прибор. Обозначаю шлепок по этой лапке.

— Ульяна, не лапай, я сам-то его в руки взять боюсь.

А ведь так просто: вставь батарейку, переведи ползунок в положение «Вкл», открой объектив и направь прибор на пионера. После этого нажимаешь третью кнопку, набираешь на диске «два-три-восемь-пять» и ещё раз нажимаешь третью кнопку. Ну а потом, пользуясь таблицей кодов из инструкции, делай с пионером что хочешь. Или, если времени нет, то можно два раза одновременно нажать вторую и третью кнопки, и тогда — полное стирание накопленной личности и возврат к базовой программе, или так же нажать первую и четвёртую и дематериализовать пионера до конца цикла.

— Девочки, постарайтесь запомнить мои слова. Очень сильно постарайтесь.

Обращаюсь больше к ещё не проснувшейся Саше. Или к неактивированной? Нет, всё-таки к непроснувшейся. Ульяна, надеюсь, запомнит и так, хотя её это больше касается.

— …Если увидите кого в лагере с такой сумкой, будьте очень сильно настороже. Ну а если увидите у кого такой прибор в руках, то бегите со всех ног и прячьтесь так, чтобы вас не нашли.

— А что это?

— Это смерть. Смерть или сон, но всё равно это как смерть.

Ульяна понимает — вижу по глазам — и смотрит на прибор уже с испугом. Саша же переспрашивает:

— Это как — «сон, как смерть»?

Сашенька! Я не смогу тебе этого рассказать — ты сейчас либо примешь в штыки, либо слепо поверишь, как пророку, а это ещё хуже, потому что это путь в тупик. Надеюсь, ты сама со временем дойдёшь, ведь должна же, иначе я тут зря свои последние пять дней доживаю. Но подсказку я тебе дам.

— Саша, мир — он ведь не только то, что ты из окна видишь. Вспомни хоть вашу записку, которую вы нашли на банке с вареньем.

Ульяна — та находит объяснение попонятнее:

— Загипнотизируют тебя, поняла? И что захотят, то ты и будешь делать, и будешь думать, что так и надо.

Не знаю, о чём подумала Саша, но краснеет она от этих слов ярче своего галстука. А нам уже пора на линейку, Саша убегает к себе переодеться, а я ловлю Ульяну за руку.

— Ульян, сегодня же день уборки. Поруководишь моими на спортплощадке? Можешь и в футбол с ними поиграть. А я попробую всё-таки поспать до обеда, а если повезёт, то и до вечера.

— Тебе это дорого обойдётся… — Ульяна хочет поторговаться, но потом, ещё раз посмотрев на меня, только кивает.

— Хорошо, отсыпайся, Сёмка. Только ты так и не сказал, почему не спал. Зубы нам прибором заговорил, а почему не спал — не сказал. А я чувствую, это что-то плохое.

— Уля, честно?

Я решиться не могу. Потому что сделать всё равно ничего нельзя.

— …Ты права, но я пока не могу. Когда соберусь, тогда расскажу.

Всё, наверное, не расскажу, но что тебя ждёт после моего ухода, Рыжик, я расскажу обязательно. Несмотря на угрожающее обещание Алисы. Всё должно быть честно.

— Смотри, буду ждать.

А линейка уже начинается. Ульяна с моими проблемами не успевает переодеться и получает втык от вожатой за футболку и шорты. Правда, втыки от вожатой на Ульяну действуют как летний ветерок — ну, на то она и Ульяна. На линейке я всё-таки сплю, сплю стоя и с открытыми глазами, кивая и вставляя реплики в нужных местах. За завтраком ограничиваюсь чаем, потом думаю: куда бы спрятаться, чтоб не нашли? Собственно, пригодных мест четыре: остров Ближний, чердак в старом лагере, поляна на берегу озера, где Лена прятала Второго в прошлые циклы, и моя поляна. Пока иду к себе за верным парусом (или за верной портьерой — это как считать), выбираю свою поляну. Ближний и поляна Второго отпадают из-за Лены — вдруг ей захочется там побывать? А там я, во сне слюни пускаю. В старый лагерь идти не хочется — просто не хочется. Так что остаётся только моя поляна. На спортплощадке нахожу Ульяну, раздающую задания футболистам, отвожу её в сторонку и говорю:

— Помнишь, где нашла меня в прошлый цикл? Вот там я и буду. Но до обеда будить только если Генда сойдёт с пьедестала.

Это чтоб не обижались на меня, что я скрылся в неизвестном направлении.

Забираю с собой подстилку, забираю с собой будильник и бочком, Ульянкиными же тропами, ухожу в лес. В лесу, ободрав бока, пока пробирался через кустарник, заползаю, буквально заползаю (там в одном месте только ползком, Ульянка проходит, а мне только на четвереньках) на свою поляну, разуваюсь, выставляю будильник на 13–00 и засыпаю, завернувшись в парус. Перед сном ещё думаю, что, несмотря на выключатель, что-то в голове всё же остаётся на уровне подсознания. Не зря же я был таким скрытным пионером и начал активничать только уже в самом конце.

Сон, да. Опять этот квартал двухэтажек, опять эта школа, опять этот сквер. Только на этот раз я без провожатого. Пересекаю трамвайную линию и обнаруживаю, что лесенка на обрыв разрушена. От лестницы осталась только часть каркаса. Металлические ступени срезаны и свалены в кучу недалеко от остановки, на трамвайных путях стоит грузовая платформа, и пара рабочих перекидывает на неё эти ступени. А мне нужно туда, наверх, и я лезу по обрыву, ломая ногти, цепляясь за остатки каркаса и понимая, что безнадёжно опаздываю. А когда я уже почти добрался до верха, и мне остаётся преодолеть три метра скалы, и я стою, задрав голову, на какой-то металлической площадке, сверху показывается Ульянка, опять повзрослевшая в моём сне Ульянка; она улыбается мне, что-то кричит, а потом бросает сверху верёвку с альпинистским карабином на конце. Карабин, раскачиваясь, выбивает из обрыва мелкие камешки, камешки со звоном ударяют о металл площадки, этот звон переходит в звон будильника, от которого я и просыпаюсь.

— С добрым утром!

— Мерси.

Только этого мне ещё не хватало. Выпутываюсь из паруса, сажусь, поднимаю глаза — так и есть, Пионер. Вот с кем мне общаться не хочется, так это с ним.

— Ты знаешь, у меня по вторникам неприёмный день, — говорю ему, а сам аккуратно сворачиваю свою подстилку. — Разве что ты захочешь в футбольную секцию записаться.

— А может, всё-таки уделишь мне чуть внимания? Я минут сорок ждал, пока ты проснёшься. Тем более это и в твоих интересах тоже.

Не отвечаю, продолжаю сворачивать подстилку, поднимаю с земли будильник и прячу его в карман. Поворачиваюсь в сторону лагеря. А мне в спину летит:

— Ну и каково себя чувствовать в свой последний цикл? Я загляну дня через два-три, расскажешь? Или, может, всё-таки не в последний?

Интересно. Я в его памяти копаться могу — ну, не во всей, правда, только в ранних циклах, а он, значит, мои циклы считает?

Оборачиваюсь, но Пионера уже нет. «Меня царицы искушали, но я не поддался!» Исходя из того, что он пришёл ко мне, а не ко Второму, да ещё и с намёком на продолжение банкета, нужен ему именно я.

Пока выбираюсь к лагерю, понимаю, что, во-первых, на обед я безнадёжно опаздываю, а во-вторых, есть у меня два часа свободного времени, которое можно как-то потратить, потому что к Глафире Денисовне я точно не пойду. Убивать я её всё равно не буду; будь она помоложе, раза в три-четыре, я бы, не поглядев на разницу полов, влепил ей по физиономии, а словами… Я не хочу с ней разговаривать! Но есть хочется. Идти побираться в столовую — значит общаться с той же ГД; придётся доедать остаток сухпайковых сухарей, и до ужина это всё. Ладно, переживём.

С независимым видом прохожу мимо столовой, как будто так и планировалось, и иду прямо к себе, но на траверсе столовой меня перехватывают всё те же Ульяна с Сашей. Ага, дежурные. Вот не любят они друг друга, недолюбливают, а мало того, что в одной компании оказались, так их и жизнь постоянно вместе сталкивает. Поэтому занимают они места по обе стороны от меня, пользуясь мною как перегородкой. Но друг друга всё-таки признают, и звучит это так: «А мы тебе обед сберегли!» — с ударением на «мы».

— Правда, первое не удалось из столовой вынести. Поэтому только второе и термос с какао.

Ну не нравится мне здешнее какао.

— Какао вам, за труды, а второе — мне. А я чаем обойдусь.

Интересно, как это насквозь правильная, со слов Лены, Саша решила поучаствовать в краже продуктов?

Сижу в тренерской, ем пюре с котлетой, девушки допивают какао.

— Справилась без меня с уборкой, Ульяна?

— А что там справляться? Конечно, справилась, раньше же без тебя обходились. Ой! То есть я не хотела сказать, что ты нам совсем не нужен.

И смущённо замолчала.

— А я и не успел об этом подумать, не переживай. Новенький как?

— Ну как. Ходит, слоняется, бормочет что-то про себя. От вожатой уклоняется. Не мешает никому — и то хорошо. Алиса его припахала площадь подмести — подмёл и свалил.

Ну вылитый я в молодости. А сейчас он в библиотеке должен быть по программе, но, поскольку программа давно уже слетела ко всем чертям… Да пусть ходит где хочет — в конце концов, имеет право. Я тоже имею право послать некоторых персонажей далеко и надолго, и отправляюсь на пляж, чтобы подменить там вожатую, о чём тут же и сообщаю своим прокормительницам. Вот честное слово, если бы баба Глаша сама мне всё рассказала, в том числе и про свою роль и ответственность за применение выключателя по мне подобным, я, скорее всего, её бы не отправлял сейчас в игнор, но нет. Так или иначе, но я на пляже. Девочки разбегаются по своим делам, вожатая, кивнув мне, тоже собирается и уходит, и из старших остаёмся на пляже только мы с Алисой. Ну, у Алисы свои дела, а я тут вроде как за мелкими приставлен следить, поэтому в воду не лезу, а сажусь на песок рядом с Алисой и собираюсь начать светскую беседу.

— На дискотеку-то идёшь? Или за гитару спрячешься?

Ага, щасс, ответила она мне — ко мне является делегация в лице Гришки и обоих зайцев и просит поработать нырятельной вышкой. Совсем страх потеряли! Алиса только смеётся.

— Иди-иди. Работай, физрук.

Разрешил со своих плеч в воду прыгать, так чуть мне глаз пяткой не выбили. Чешу лоб — больно, может, шишка даже будет.

— Всё, я свой прогул загладил, дальше без меня.

— Семён, а почему тебя утром не было?

— Отсыпался я. Не читай по ночам, а то потом днём отсыпаться придётся.

— Семён, а ты продолжение сказки придумал?

— Нет ещё. Всё, хватит меня в воде держать — я на берег пошёл.

Пока малявки прыгали с меня, пока выбрался на берег, Алиса уже ушла — теперь даже и поговорить не с кем. Перебираюсь на своё место, повыше, чтобы обзор был, — сижу, прикидываю планы на остаток цикла.

Что там нас ожидает? Сегодня дискотека, завтра, с огромной вероятностью, придётся выковыривать Шурика из подземелий, послезавтра — поход, от которого не отвертеться, пятница — ничего, и суббота — отъезд и мой последний сознательный день. Что нужно будет сделать? Сегодня — ничего, разве что понаблюдать за Вторым и… Может, посводничать? Электроник и Женя? Нет, пусть этим девочки занимаются.

Опять ко мне та же самая делегация мальков.

— Семён, а как порох поджигают?

— В смысле?

— Ну, когда взорвать что-нибудь хотят, его же поджечь надо.

— А-а-а, понятно. В старину — фитилём, а сейчас всё больше электричеством. Стоп-стоп-стоп, а что это вы взрывать собрались?

Не Генду ли?

— Нет, ничего мы взрывать не собрались. Мы поспорили просто.

— Честно — ничего?

— Честное пионерское!

Ну ладно тогда, хотя проследить стоит за Гендой. Алиса-то его явно не тронет, а завтра по программе попытка подрыва памятника. С системы станется на это дело малолеток отправить.

Продолжаю планировать. Завтра пусть Второй этого очкарика ищет, а я сбегаю с утра в шахту под видом поиска и записку самому себе обновлю — чем чёрт не шутит, вдруг ещё прочитаю. Значит, нужно будет этой ночью автобиографию сочинить. Поход послезавтрашний, будь он неладен, — я подумаю о нём завтра. Пятница… Меня прерывает Электроник.

— Привет, о чём задумался?

Смотрю на него, и, как обычно, меня дёргают за язык.

— Как у тебя с Женей дела?

Электроник только вздыхает и смотрит в сторону.

— Понятно. Опять послала. Ты, главное, не сдавайся — вода камень точит.

«Вредные советы», дополнительная глава от меня.

Тут меня зовут играть, и мы прерываем наш диалог. Волейбол с пяти до половины седьмого стал уже привычным и ожидаемым всей компанией. Правда, на этот раз в регламент мы внесли изменения: вся компания резвится не на спортплощадке, а на пляже. Отвлекают красивые девушки в купальниках, отвлекают. Так что я не играю, а только пялюсь в попытках играть, несмотря на то, что знаком с этими девушками уже бесконечное время, и на ранее декларированное к девушкам братское отношение, хи-хи-хи.

Наконец время, отведённое на игру, заканчивается — заканчивается и «пытка» эротикой.

Алиса смеётся.

— Ну, слава богу, живой, а не робот. В каждой по дырке проглядел, а то мы уже беспокоились, что с нами не так?

— Так вы нарочно, что ли, меня дразнили? Алиса, властью физрука заставлю прыжки и стометровку сдавать.

— Ой, Семён Семёнович, только не бросайте меня в терновый куст.

А когда уже подошли к спортзалу, Алиса хлопает себя по лбу.

— Вспомнила! Дискотечный усилитель не работает, кибернетики его разбирали, починяли, а починить и собрать не успели. Помоги мне с эстрады второй принести.

— Хорошо. Сразу после ужина?

Идём к столовой. Тихо спрашиваю у Лены:

— Заметила? Второй стоял поодаль, смотрел, как ты играешь.

— Заметила. А подойти так и не решился, — Лена вздыхает, опускает глаза и на мгновение превращается в Лену повседневную.

— Леночка, мне нужно рассказать тебе всё, что я знаю. Выбери время до конца цикла.

— Хорошо.

Больше сейчас говорить не о чем, поэтому подходим к столовой молча.

— Семён, не забудь, сегодня дискотека!

Вы только что прослушали традиционное приветствие вожатой при входе в столовую.

— Ольга, я-то не забуду. А вот отдельные пионеры — те могут.

Баба Глаша поглядывает из глубины кухни, но молчит. Я делаю вид, что не замечаю её. Беру поднос с ужином, сам сажусь рядом с амазонками.

— Ульяна, рыбу возьмёшь? А то я минтай не ем.

Та ещё мясорубка — не глядите, что мелкая. От минтаины остаётся только скелет, а я довольствуюсь рисом и жареным луком. Ульяна смотрит на это безобразие в моей тарелке, потом исчезает на кухне и появляется с котлетой на блюдце.

— Ешь. А то скажешь, что тебя объедаю.

Гм. Есть хочется, но моральные принципы — как же они?

— Ульяна, котлету украла или повариха дала?

— Повариха, а что?

— Да ничего, поругался я с ней, правда, она об этом не знает. А эта котлета — это вроде как косточка собачке, чтоб не обижалась.

— Я для себя просила, если тебя это беспокоит.

Спиной чувствую, как баба Глаша поглядывает на нас в окошко раздачи. Несчастная старуха, окружённая тоской и одиночеством. Представляю себе сцену:

Ульяна: — Баба Глаша, а дайте ещё чего, не наелась.

Повариха: — Вон котлеты на сковородке… — и реплика в сторону: — Знаю, что он рыбу почти не ест.

А пофигу. Убила меня выключателем, пусть не лично, но приказы соответствующие отдавала — пусть теперь котлетками надежду на прощение покупает. Так и запишем. Пока размышлял, котлета закончилась.

— Давно хотела тебе сказать. Не делай так, — это Ульяна.

— Как?

— Иногда, когда ты так задумываешься… Тебя как будто нет. Тело — вот оно, сидит, жуёт, а глаза пустые, как у тех пионеров у ворот.

— Уля, я не умею иначе. А заметно?

— Если не присматриваться, то не очень. А если присматриваться, то страшно — вдруг уйдёшь в себя и обратно не вернёшься. Корми тебя потом с ложечки, вытирай тебе попу.

— Да ну тебя, всё бы тебе хиханьки, — сам улыбаюсь, девки улыбаются.

— Ну что, — спрашиваю Алису, — пошли?

Алиса кивает, мы относим тарелки на мойку, выходим из столовой и направляемся в сторону сцены. Но когда проходим по площади и уже собираемся свернуть на аллею, ведущую к сцене, я краем глаза замечаю непонятную вспышку в одном из домиков и слышу хлопок, а потом звон стекла. Обрываю какую-то маловажную беседу с Алисой и бегу туда. Одиннадцатый домик, рядом с Жениным. Домик Васьки и Серёги-зайца. А вот и обитатели: оба жильца и плюс Оксана, а из окна и двери домика выползает густое облако белого дыма.

— Стоять, не двигаться!

Васька не слушает меня и забегает обратно на крыльцо, примериваясь прыгнуть внутрь. Хватаю его за плечо.

— Сдурел?!! Этот домик сгорает за две минуты!

— Гришка там!

О госссподя, — думаю с досадой, — избавь меня от этих подвигов, ну почему, почему я? А сам отталкиваю Ваську, выдёргиваю за ремень уже заныривающую в дверь Алису, юбка с неё при этом сползает, обнажая приятные глазу ягодицы, трещит материя — будет мне потом пендель от девочки, но мне не до этого. Набираю полные лёгкие воздуха и прыгаю в домик сам.

Огня почти нет, только горят скатерть и занавеска, но дыму — мама дорогая! Пока не занялся сам домик, одним прыжком оказываюсь у противоположного двери окна. Разбить стекло, сорвать занавеску, выкинуть в окно занавеску и скатерть, на столе миска с какой-то раскалённой массой — туда же в окно, на столе под тарелкой чёрное обугленное пятно, древесина по центру пятна тлеет — залить её водой из банки, а воздух в лёгких уже кончается, пора на выход, только Гришку найти. Какое счастье, что домик маленький, правда, Гришка ещё меньше. Ладонями провожу по обоим кроватям, заглядываю под кровати — никого. У самого пола, кстати, дыму почти нет и почти можно дышать. Тумбочки, шкафы, пространство за шкафами. Наконец в углу справа от двери обнаруживаю сидящий на корточках объект. Хватаю его на руки и вываливаюсь на улицу. А там уже толпа, но она меня сейчас не интересует. Алиса сидит на траве, закрыла лицо руками и плачет — ясно, помощи не будет. Зайцы стоят, держась за руки, и смотрят на меня, тут же рядом Васька. Выискиваю глазами Ольгу — вот она, в полном ступоре. Докторши не видно.

— Вася, бегом в медпункт! Предупреди доктора, что сейчас Гришку принесу, он дымом надышался и без сознания. Если там доктора нет, то найди его и тащи в медпункт, хоть силой. А вы, зайцы, пойдёмте со мной, по дороге всё расскажете. — Беру Гришку на руки и несу его в лечилище.

Ну, история как история. Детям фейерверк на празднике Нептуна понравился, дети решили украсить дискотеку фейерверком. Поскольку про ракеты в бомбоубежище они ничего не знают, то решили сделать ракеты сами. В процессе приготовления случился бабах. По счастью, вспыхнувшую скатерть и занавеску я успел выкинуть, и пожара удалось избежать, но дыму было…

Пока нёс, пострадавший начал приходить в себя, что несколько порадовало. Донёс. Сдаю с рук на руки — а что за кровищща у него на рубашке? А, так это же моя собственная кровищща — когда окно голой рукой разбивал, порезался, и вот только сейчас заметил. Прошу у докторши бинт и перекись и тут же на крыльце медпункта перевязываюсь, точнее, пытаюсь это сделать. Левой рукой трудно бинтовать правую, прибежавшая Саша отбирает у меня бинт и перевязывает сама. И тут действие гормонов заканчивается, ноги у меня начинают трястись в коленях, и я опускаюсь на ступеньки крыльца, рядом садится и подозрительно всхлипывает Саша. Подходит совершенно белая как мел Ольга, я встречаюсь с ней взглядом, и мы успокаивающе киваем друг другу; Ольга просачивается мимо меня в медпункт и о чём-то там беседует с докторшей, слышны только голоса. А меня, кажется, начинает отпускать. Пиротехники тут же стоят, топчутся, никуда не уходят — интересно, как бы повела себя с ними Ольга? Громко бы кричала?

— Ну что, пиротехники? Я даже наказывать вас не буду. До конца смены домик отмыть от копоти, переклеить обои и вставить стёкла. Со стеклом помогу. На время работ освобождаю вас от тренировок. Всё. Нет, не всё. Вась, за то, что кинулся Гришку спасать — моя личная благодарность. Вот теперь всё.

И уже обращаюсь к Саше:

— Пошли, глянем, как там Алиса, и усилитель принесём наконец. Зачем народ дискотеки лишать?

Поднимаемся с крыльца и идём к одиннадцатому домику. Толпа уже рассосалась, у домика пусто, только Оксана собирает осколки стекла в ведро. Алиса сидит тут же на траве, но, похоже, пришла в себя.

— Алиса, у тебя на складе плёнка найдётся? Окна затянуть, пока стёкла не вставили. И прости — я, кажется, нечаянно юбку порвал.

— Одни расстройства и переживания от тебя. Нет чтобы нарочно её порвать.

Да, Алиса пришла в себя.

— Пойду к себе, юбку чинить после общения с озабоченным физруком.

— Точно, теперь можешь с чистой совестью всем говорить, что физрук тебя домогается, и вот доказательство: юбку порвал.

Всё это произносится обеими сторонами с абсолютно серьёзным видом.

— Как ты, сестрёнка?

Я подхожу практически вплотную, а Алиса на секунду прижимается ко мне.

— Спасибо, уже нормально. Но я очень испугалась за тебя, придурка.

— Испугалась. А сама первая в домик кинулась.

— Сама — не в счёт.

— Ага, я понимаю. Ладно, иди чинись, на дискотеке увидимся.

Идём с Сашей на сцену за усилителем и обратно от сцены на площадь. Я тащу попеременно на плече и в руках эту железяку, Саша несёт свёрнутые в бухту провода, а до меня доходит, что, во-первых, я бы мог в том домике и остаться, он действительно сгорел бы за две минуты, а во-вторых, можно было бы Гришку и не вытаскивать. Уж если я с перебитым стрелой позвоночником очнулся через несколько часов у озера, то и Гришка бы смог. Но ведь полез бы, даже если бы вспомнил об этих наших способностях, всё равно бы полез. И, как прочитав мои мысли, Саша начинает разговор:

— Семён, ты такой смелый!

— Сашенька, я отчаянный трус, если ты об этом пожаре. Я тогда хотел, чтоб пожар случился, когда я был где-нибудь в другом месте. Чтобы не я в домик лез, а кто-то другой. У меня первая мысль была: «Ну почему я?»

— Ну ведь полез же. Почему тогда?

Мы уже пришли на площадь и подключили усилитель, можно разбегаться, но Саша не уходит.

— Я в медпункт, узнаю, что там с Гришкой, и руку покажу.

А я знаю, почему? Но полез, и ещё полезу, хотя и бессмысленно это. Но…

— Во-первых, я, как представитель администрации лагеря, несу ответственность за жизнь и здоровье пионеров.

— Врёшь, ты не такой человек, чтобы из-за этого в огонь лазить.

Что ж ты меня всё на откровенность вызываешь, блондиночка ты моя дорогая? Стыдно мне было бы потом, что мог спасти и не спас, а ещё всё время Славяну бы вспоминал. Как она горела в душевой.

— Саш, это уже личные вопросы пошли, ты не находишь? Однажды одна девочка сгорела в душевой. Я не хочу, чтобы подобное запечатлевалось в памяти и у зрителей, и у участников. Других подробностей не будет.

Ульяна бы дальше допрос продолжила, Саша же отстала с расспросами — переваривает информацию.

— Ладно, я к себе. Пока.

— Ага, пока, Саша.

У медпункта спокойно. Только Ольга сидит на лавочке.

— Как ты, Оль? На тебя смотреть было страшно.

— Испереживалась вся. Знаешь, в первый раз у меня такое.

— Надеюсь, что и в последний. Я этих пироманьяков не стал наказывать. Определил им ремонт домика, чтоб все следы пожара убрали, а пока работают, от тренировок освободил — пусть остальным завидуют. Хочешь покарать — сама карай.

— Наверное, ты прав. Так и оставим. А пока стёкла не вставили, расселим их, третьими в домики.

— Ладно, зайду Гришку проведаю да повязку поправлю, и только и успею, что к дискотеке переодеться.

Гришка уже оклемался и выглядывает из изолятора, но сперва не к нему. Докторица снимает с меня повязку, разглядывает порезы, один порез на внешней стороне предплечья разглядывает особо внимательно.

— Может, зашить? Чтобы не расходилось и большого шрама потом не было.

А смысл? Через три дня всё рассосётся.

— Доктор, я боюсь. Давайте лучше так оставим. Просто беречь пока буду.

— Ну, как знаете.

— Григорий-то как?

— Да что с ним сделается? Переночует здесь, а утром, если всё в норме, отпущу.

— Хорошо, спасибо, доктор. Я с Гришкой ещё побеседую, если вы не против.

— Беседуйте, — докторша кивком отправляет меня в изолятор.

Григорий вовсе не похож на больного, да и глубокого раскаяния в нём не чувствуется. Подбегает ко мне, хватает меня за руку и усаживает рядом с собой на кушетку.

— Семён, а мне на тренировку завтра можно?

— Если доктор отпустит, то… нельзя.

— Почему?

Кажется, перспектива быть отлучённым от тренировок ну очень огорчает Григория. Аж слёзы на серых глазах проступили.

— …Ты нас выгнал?

— Вы вчетвером приведёте в порядок домик, и чем скорее вы это сделаете, тем раньше я вас к тренировкам допущу. Хотя можешь отпроситься у товарищей. Если они тебя отпустят, конечно.

— Не, если так, то нормально, мы быстро управимся.

— Ладно, пока. Да, тебе не страшно тут будет одному ночевать?

— Нет, я смелый. До свидания.

Выхожу от Гришки — докторица заполняет какой-то журнал и на моё «до свиданья» только кивает: пока, мол, — а я иду к себе.

В тренерской глянул на будильник: уже пора на дискотэку. Смотрю на дверь в душевую, смотрю на свою свежезабинтованную руку, потом засовываю руку в полиэтиленовый пакет и прихватываю его горловину изолентой. Душ, причесаться, свежая рубашка — всё, можно идти.

На дискотеку я чуть опаздываю, но не критично. Музыку только-только включили, и публика ещё только начала разогреваться, но вот встречают меня аплодисментами, и, если это продлится ещё тридцать секунд, я сбегу. К счастью, вожатая ставит очередную запись, и пионеры, забыв обо мне, начинают дёргаться в ритме музыки. Оглядываюсь: все здесь, даже Женя с Леной и Семён-второй — сидят, родные, оккупировали каждый свою лавочку. Ко мне подбегает Саша и тянет меня в круг, приходится идти и принимать участие в коллективных конвульсиях, хотя Саша не так проста. Если танцевать вдвоём, то в этом грохоте вполне можно задать нужный вопрос, который никто не подслушает.

— Семён, почему вы что-то не договариваете нам с Мику?

— Ты в этом уверена?

— Абсолютно точно! Раньше только вы трое секретничали, а теперь и Лена стала такая же.

— Саша, ты уверена, что ты хочешь это знать? Я не прячу ничего, я боюсь, чтоб тебе хуже не сделать.

Но если ты это заметила, то, наверное, уже не сделаю. Вспоминаю, кстати, свою первую встречу с Пионером. Сделал он мне хуже? Всё равно проснулся я далеко не в тот цикл, но вот ту встречу помню. Тем более уж я-то точно вреда Саше не хочу.

— Конечно, хочу! Знаешь, каково это — полной дурочкой себя чувствовать! «Иди, девочка, погуляй, не мешай взрослым».

Музыка заканчивается, и мы отходим к скамейке. А я перехватываю взгляд Мику.

— Саш, а ты и от лица Мику говоришь?

— Да.

Тогда приходи сегодня на сеновал…

— Тогда приходите через час в музыкальный кружок. И если Лена с Семёном-вторым танцевать не будет, то и её приводите. Но это лишит вас медленных танцев.

Медляк танцую с Алисой.

— Первый раз тебя вижу в платье. Мне понравилось.

— Спасибо, но юбку-то кто мне порвал? Тот же тип, который не может расслабиться, когда танцует.

— Не может, ты права.

Кавалеров явно не хватает, поэтому некоторые девочки танцуют промеж себя — вот как Саша с Мику. Те танцуют, поглядывают на меня и о чём-то разговаривают. Понятно. Кибернетики — те медленные танцы не танцуют, поэтому отошли куда-то к периферии площади. Но прогресс: Электроник медленно и неуверенно движется к Жене.

— Как ты думаешь, что сейчас произойдёт?

— Ну, или отошьёт, или нет.

Танец заканчивается, и я отхожу в тень от Генды. Ещё несколько быстрых танцев, опять медляк. Нацеливаюсь на Лену, а сам одним глазом слежу за Вторым. Нет, сидит. Значит, приглашаю Лену.

— Ты ждала, что он тебя пригласит?

— Да.

Боюсь, не в этом цикле.

— Терпи. У тебя через две недели ещё шанс будет, а для него — всё по новой.

— Как это несправедливо.

— Леночка, подпишусь под каждой буквой. Но смотри, Женя не прогнала Сыроежкина в этот раз. В первый раз на моей памяти.

— Да, сидят, беседуют.

— О кибернетике.

Лена прыскает и сбивается с шага, но и танец уже заканчивается. Ещё раз улыбаемся друг другу с видом заговорщиков и расходимся по разным углам площадки.

Наконец час проходит, и мы — я, Мику и Саша — разными путями исчезаем с площади. Перед тем как уйти окончательно, я останавливаюсь, чтобы оглянуться, и чуть не сталкиваюсь с Леной.

— Тоже сбегаешь? Ты в каком направлении?

— В медпункт. Доктор попросила посидеть с Гришей, пока он не уснёт — маленький же.