Поздно уже. Просидели в клубе у Мику часа два. Как и следовало ожидать, девочки мне не поверили, но, по крайней мере, совесть свою очистил: я им больше не вру и недоговаривать что-либо в их присутствии не намерен. Может, задуматься их заставил, может, вспомнят мои слова, когда проснутся, — неважно.

Проводил девочек по домам, обходя площадь с танцующими, и сейчас иду к себе, а надо бы сходить на остановку: Второй выбрал путь одиночки, так наверняка сейчас там автобус облизывает. Но мне неохота, да и не нянька я ему, пусть вожатая за ним бегает. Вообще, кстати, не факт, что Второй сейчас на остановке: четверо самостоятельно действующих обитателей и минимум трое потенциально готовых проснуться — это я опять про Второго, Мику и Сашу, если что, — переворачивают лагерную жизнь вверх дном. А ведь есть ещё младшие — те же зайцы, или Катя, или Васька, к примеру. Бедный-бедный управляющий компьютер — простите, управляющая ЭВМ. Я, кажется, нашёл одну из причин применения людьми выключателя.

В медпункте светятся окна, подхожу поближе — на занавеске тень от головы, вот она повернулась чуть, и стало видно причёску: ага, хвостики, которые ни с чем не спутаешь. Лена читает. Интересно, вот прочитает она «Унесённых» и не забудет об этом на следующий цикл, и что она будет читать, когда кончатся все книжки в библиотеке? Стучусь в окно, занавеска отодвигается, Лена всматривается в темноту, потом замечает меня и улыбается. Я машу ей рукой — спокойной ночи, мол, — а она кивает головой в сторону входа. Ну, как скажешь, а я с удовольствием — до обеда выспался, спать не хочу.

— Привет, опять у нас свидание? — спрашиваю в шутку у Лены.

— Ну, я не знаю, а ты хочешь, чтоб было свидание?

— Мне Второй тогда голову оторвёт. Ох, прости, — замечаю, как Лена вздрагивает. — Когда ты прятала его в лесу…

— Я понимаю, — перебивает меня Лена. — У него просто выбора не было, но всё равно обидно.

— А ты, получается, один раз и на всю жизнь?

Лена кивает, а я думаю, что в данном случае программа просто совпала с личностью Лены, а ещё думаю, что неизвестно, как я сам в следующем цикле к Лене отнесусь, личность-то отключится. Зато если Второй её выберет, это будет его собственный выбор, а не вынужденный.

— Лен, не сдавайся и не унывай. И давай сменим тему.

А тут у Лены соперниц, в общем-то… Алиса в сочинительство песен уходит, Ульяна при мне крутится, Саша и Мику остаются. Нет, хватит, даже мысленно кости перемывать не хочу, пусть сами разбираются.

— Гришка как?

— Спит.

— А ты тут и заночуешь?

— Нет, доктор обещала сменить меня до полуночи и от линейки меня отпросить.

— Ну, она забудет отпросить — я скажу, что ты здесь была. Я тут с девочками говорил…

И пересказываю Лене разговор с девочками и их скептическую реакцию.

— Это они меня проверяли, — отвечает Лена. — Саша меня утром спрашивала о том же и тоже не поверила.

Ну вот, теперь будут заговор искать или у Алисы с Ульяной спросят.

— …Но про то, что лагерей много, я не знала.

— Триста восемьдесят четыре, если верить Глафире Денисовне, правда, заселены не все. Я же и сам — пришелец из другого лагеря.

И как раз сейчас где-то в каком-то лагере тамошний Семён и тамошняя Лена идут танцевать на пристань. Романтика, но не для нас — мы продолжаем беседовать.

— Глафира Денисовна — это?..

— Доктор наук, бывший замначальника здешней богадельни по научной части. Из оставшихся здесь людей — самая старшая по рангу и возрасту. Тебе известна как повариха баба Глаша, — вываливаю на бедную Лену ещё информацию.

— Дальше?

— Лена, ты готова слушать?

Лена готова, и я продолжаю рассказывать всё, что знаю, зарабатывая мозоль на языке. И о тайниках, и о бомбоубежище, и о двойниках моих, и о беседах с ГД. Рассказываю и об активной фазе, в начале коей она сейчас пребывает, и о конце этой фазы, приводя в качестве примера себя.

Лена гладит меня по щеке.

— Бедный.

— Не надо, Лен. Я всё-таки неплохо прожил эти полторы сотни циклов, и если по мне сейчас не долбанут выключателем, то есть ещё надежда на новое пробуждение. И, пожалуйста, я же не умирать от рака собираюсь, так что не нужно меня жалеть. Считай, что я просто уеду далеко, но, может, ещё и встретимся.

Я незаметно так в разговоре с Леной сформулировал своё собственное отношение к своей судьбе. Пообкатывал мысленно: да, так оно и есть.

— Ну, если ты так говоришь… Но смотреть на тебя больно будет.

— А ты не смотри, ты делай. Видишь лагерь? Мы вчетвером ставим его на уши так, что никакая программа не справляется. Всё же обитатели ведут себя самостоятельно — вон, хоть поджигатели эти, нигде и никогда такого не было. Только и разницы, что четверо обитателей течение жизни меряют циклами, а остальные — днями. Так что придётся тебе за четверых работать, чтобы среди живых жить.

— А что за выключатель?

— Да лежит прибор у меня на шифоньере.

Рассказываю Лене ещё и про выключатель, про его назначение, про то, что это ещё одна забота на мою голову — что с ним делать, потому что мне-уснувшему этот прибор доверять страшно, а выкидывать его нельзя — вдруг кто найдёт.

Лена впитывает каждый бит информации, который я на неё вываливаю. Вспоминаю, как амазонки мои цикл назад меня вопросами засыпали, и думаю: какая жалость, что мне никто ничего не рассказывал, сколько я времени потерял, доходя до всего сам. И ещё…

— Лен, раз уж у нас разговор случился, мне твой совет нужен, а то я голову сломал.

И рассказываю Лене об ответственности, которую, как я считаю, несёт баба Глаша за применение выключателя. Косвенной ответственности, конечно, но всё равно.

— Ты знаешь, ты, скорее всего, махнёшь рукой и отставишь эту проблему как несущественную — я всё-таки неплохо тебя изучила. А ещё не в твоём характере не выслушать вторую сторону. Ты, когда остынешь, пойдёшь к ней разбираться, а уж потом махнёшь рукой.

Тут приходит доктор, подозрительно смотрит на нас, смотрит на топчан — нет, простыня не помята, — заглядывает к Гришке в изолятор.

— Лена, я тебя отпускаю, до утра тут сама посижу. И с Ольгой я договорилась, можешь спать до завтрака. Семён, вы что-то хотели?

— Доктор, с Гришкой как?

— Да нормально с ним всё будет, я надеюсь. Он больше напугался, когда в дыму в дверь не попал, вовремя вы его вытащили. Завтра утром ещё гляну и перед завтраком выгоню, нечего тут отлёживаться, когда товарищи работают.

Прощаемся с доктором — я, к стыду своему, так и не знаю, как её зовут, неужели тоже Виолой? Почему я, кстати, так пренебрежительно о ней думал? Нормальная тётка, неприветливая — да, но не злая и дело, похоже, знает. По крайней мере, при виде Гришки ахать или в ступор впадать не стала, а сразу его в оборот взяла.

Уже и дискотека затихла, только кузнечики трещат — всё-таки с сезонами тут полный бардак творится, вспоминаю фразу, слышанную от отца: «Кузнечик трещит — середина лета». Провожаю Лену, продолжая разговор.

— Я думал, это я за вами наблюдаю, а оказывается, это процесс обоюдный. Что я ещё не знал, о чём мне следует знать?

Лена задумывается.

— Чтобы сказать тебе, что ты не знал, нужно выяснить, что ты знаешь. Хотя… Ты знаешь, что Саша к тебе неровно дышит?

— Саша? Я это про Ульяну думал.

— Ульяна-то? Нет, ты ей нравишься, конечно, но она ещё сама не определилась, вот была бы постарше хоть на год — тогда да. А когда определится, то будет, наверное, как к старшему брату относиться, а может, и нет. А ещё она считает, что только она права на тебя имеет, раз она первая с тобой подружилась. Вот и ревнует тебя ко всем и к Саше особенно. Старается сдерживаться, но нет-нет, а прорвётся. А у Саши серьёзно всё.

— Да уж, сериал наклёвывается. Ну, четыре дня можно перетерпеть, а там и цикл закончится. Но ведь ни одним вздохом себя девочка не выдаёт. Ровное, приветливое и доброжелательное отношение.

— Характер у неё такой. Переживать будет, но внутри, а снаружи сделает вид, что всё хорошо, раз ты на неё не смотришь. Так что не обижай её.

Блин! Ну и что мне делать с этой информацией? Спросил на свою голову. Потом ещё меня же и обвинят, скажут, что я не чуткий.

— Только, Семён, Сашке ни слова. Она это даже от меня прячет.

— Не буду. Но кто мог подумать? Ещё две недели назад была дитё-дитём. Лет пяти, если не меньше.

— А это талант у тебя такой. Все, с кем ты долго общаешься, начинают меняться.

Угу. Все бы менялись. Вспоминаю свой первый лагерь: уж как я там общался. Большую часть активной фазы прожил, и что?

Дошли до домика, распрощались, можно и к себе. Время, кстати, уже за полночь, а мне ещё автобиографию для тайника писать — вдруг ещё прочитаю, чем чёрт не шутит.

От Лены — на площадь и мимо столовой к себе. У себя достаю лабораторный журнал — тот, последний, за 1992 год, незаконченный. Открываю первую чистую страницу и пишу заголовок: «Семён. Запись № 1. Последний цикл активной фазы». Собственно, заголовком всё и заканчивается, минут пятнадцать думаю, что написать, потом решаю, что утро вечера мудренее, и отправляюсь спать.

Мне снится, что я обгорел, вытаскивая Гришку, и сейчас лежу вместо него там, в медпункте, в маленькой палате, но медпункт этот не здешний, а в моём первом лагере. Лежу в медпункте, а Славя принесла мне обед, и вот я старательно скребу ложкой по нержавеющей миске, а Славя смотрит, как я ем, подперев подбородок рукой. Вот она приоткрывает рот, чтобы сказать, конечно же: «А ты волнуешься». Но вместо этого звучит:

— Послушай, у меня такое чувство, что мы уже виделись.

— Конечно, виделись, и не один раз. Последний раз, когда мы виделись, ты стояла на пристани и смотрела в бинокль, как я уплываю от вас, делая двадцать гребков в минуту. Я тебе улыбнулся, а ты опустила бинокль и отвернулась.

Кажется, Славя вот-вот вспомнит — через тридцать с лишним циклов вспомнит. Но я просыпаюсь.

Просыпаюсь и сразу смотрю на часы: пять утра. Чёрт, с этим позавчерашним чтением и вчерашним сном до обеда все ритмы сбились. Подремать бы ещё, а то после обеда буду спать на ходу, но понимаю, что это бесполезно. Какие там у меня великие планы на сегодня? Объявить войну Англии? Ладно, чтобы строить планы, забьём несколько километровых столбов: линейку, завтрак, обед, ужин, тренировку, утром с Ульяной и Александрой окунуться, в пять — волейбол. Сейчас буду заполнять промежутки… Вспомнил! Сегодня же этот кибернетик очкастый теряется! Хотя, конечно, вся программа цикла к чертям слетела, но пойду к клубам проверю. Если Шурик и отправится на поиски приключений, то только оттуда. Мешать не буду, но прослежу, а потом вернусь к приходу физкультурниц. Кстати, вспомнил, как второго Сашиного сателлита зовут: Вика. Забавная, слегка полноватая девчонка одиннадцати с половиной лет, которая пытается похудеть, бегая по утрам.

Проходя мимо столовой, замечаю на той стороне площади сутулую спину. Ага, значит, всё-таки четырёхглазка решился, и великий поход в подземелье состоится. Шурик скрывается в здании клубов, а я прижимаюсь к высоким, выше моего роста, кустам около восемнадцатого домика — между прочим, домика Кати и Вики — и жду. Шурик пройдёт либо через главные ворота, либо по боковой аллее к калитке в старый лагерь. В любом случае мимо меня не проскочит, а если не шевелиться, то есть шанс, что меня не заметят.

Ну да, мимо меня Шурик и не проскакивает: он выходит на крыльцо, осторожно держа в руках что-то завёрнутое в одеяло. Больше всего этот свёрток напоминает мне грудного ребёнка, только атласной ленточки не хватает. Шурик медленно садится на крыльцо, кладёт свёрток рядом с собой и начинает его осторожно разматывать. А ведь в этом свёртке что-то шевелится, да там и вправду младенец, что ли? Вон, кажется, рука мелькнула. Моё воображение рисует картину: ночь, дождь, стук в окно, Шурик открывает дверь, а на крыльце плачущий свёрток, бутылочка молочной смеси и записка: «Как хочешь, но это твой», и подпись: «Когда-то твоя Кибернетика».

Шутки в сторону: Шурик, наконец справившись с одеялом, поднимает содержимое свёртка и сам встаёт рядом. Рядом с крыльцом, вцепившись обоими манипуляторами (?) — нет, руками — в руку Шурика, стоит и крутит головой в разные стороны девочка-кошкоробот. Шурик осторожно высвобождает свою руку, пятясь задом, делает пять шагов по направлению к воротам, садится на корточки и обеими руками манит робота к себе. Та поворачивается к Шурику, потом неуверенно делает первый шаг, едва не падая, потом ещё один, а потом бежит в объятия создателя, а Шурик ловит её, прижимает к себе, вставая с корточек, подбрасывает к небу, ловит и опять прижимает к себе. Кажется, он ещё и плачет при этом. Тут мне нужно, по идее, тихо удалиться — я только что увидел интимнейшую вещь, не предназначенную для меня. А я — я, наоборот, выхожу из кустов, чтобы меня заметили, и стою, замерев посередине главной аллеи, а когда мы наконец встречаемся глазами с Шуриком — нет, он точно только что плакал, — молча показываю ему большой палец, разворачиваюсь и ухожу к себе. Ай да Шурик, ай да сукин сын! Интересно, презентация будет? Наверное, нет.

А новый день в лагере начинается: что-то гремит в столовой; напротив склада меня обгоняет троица бегуний, с которыми я здороваюсь; не заходя в спортзал, прохожу на спортплощадку, сажусь на лавочку и смотрю, как другие работают. Ну, не работают — бегают, но всё равно. Подходит невыспавшаяся Ульяна и пристраивается рядом. Ага, к моему тёплому боку.

— Доброе утро, засоня.

— Не дразнись. Ты почему вчера с танцев сбежал?

— А ты сама-то там была? Я вот им, — показываю на Сашу, — лекцию читал об устройстве мира. Естественно, не поверили, хотя сами же попросили. Хорошо хоть в дурку не отправили.

Ульяна кивает, а потом предлагает:

— А давай и мы пару кругов сделаем? А то я чувствую, как мхом зарастаю. Ты-то старенький уже, тебе можно, а мне всего четырнадцать, почти.

Девочки действительно бегут с видимым удовольствием, и это удовольствие вызывает зависть. Выползаем на дорожку, пропускаем Сашу, пропускаем Вику, пропускаем Катю и пристраиваемся в хвост колонны. Саша на ходу оглядывается на нас и приветливо улыбается. Ну, парой кругов мы не отделались, но всё заканчивается, и вот мы как бежали цепочкой, так и сворачиваем на пляж. Ульяна только забегает в спортзал за полотенцами.

Всё время наблюдаю за Сашей: или Лена ошиблась, или девочка действительно так хорошо маскируется, что ни одним глазом не заметно. Ну ладно, буду делать вид, что я ничего не знаю.

На линейке вожатая опять напоминает о завтрашнем походе, а я ищу глазами Шурика. Шурика нет, неужели сбежал в подземелье? А с походом я смирился, осталось только придумать, где, что и как.

Вопрос о Шурике всплывает на крыльце столовой, но, поскольку меня пока не трогают, я просачиваюсь мимо вожатой, иду к окну раздачи и сталкиваюсь там с бабой Глашей.

— Я понимаю, что вам некогда, Глафира Денисовна, но ответьте мне на один вопрос: что мне с вами делать? Я ведь прочёл все журналы из той папки, в том числе и за последние пять лет. Вы не ждали от меня такой прыти, а я прочёл.

Права Лена, чёрт побери, не могу я не послушать вторую сторону.

Баба Глаша ставит передо мной поднос с завтраком и говорит:

— Садитесь где-нибудь, я сейчас подойду.

А коли так, то приходится идти и искать место.

Столовая спроектирована с большим талантом. Кажется, пока стоишь в очереди, что мест за столами нет и не будет, но к тому времени, когда ты отходишь с подносом от раздачи, обязательно наличествуют два-три свободных столика, и это даже на обеде, не говоря о завтраке или ужине. Поэтому я занимаю ближайший ко входу на кухню свободный столик, половину кусочка масла намазываю на хлеб, половину отправляю в тарелку с геркулесовой кашей и жду бабу Глашу, лениво ковыряя ложкой в тарелке и отгоняя от свободного столика пионеров с подносами.

— Нет, Лена, у меня здесь разговор с бабой Глашей, как ты и предполагала.

Наконец со стаканом чая и коржиком появляется Глафира свет Денисовна, или, может, Глафира тьма Денисовна — кто её разберёт?

Баба Глаша молчит, размачивает коржик в чае и по чуть-чуть от него откусывает. Я тоже молчу, доедаю кашу и примеряюсь уже к своему коржику. Надо что-то сказать, но разговаривать мне с ней совершенно не хочется. Сейчас съем коржик и попрощаюсь. А баба Глаша наконец решается:

— Вот такие мы существа — люди. Всю свою историю мы ищем кого-то, кто посмотрит на нас со стороны: выдумываем богов, шлём сигналы инопланетянам, изобретаем искусственный разум, пытаемся расшифровать язык дельфинов и обучаем обезьян языку глухонемых, а когда осознаём, что у себя под боком сами создаём новую цивилизацию почти таких же, как мы, — пугаемся её и уничтожаем. А потом и вовсе делаем общение невозможным. А я остаюсь тут, расплачиваться за собственное малодушие. Прощайте, Семён, библиотеку и выключатель можете не возвращать — книги я знаю наизусть, а прибор я в руки больше не возьму.

Баба Глаша собирается встать, потом вспоминает что-то и снова поворачивается ко мне.

— И ещё, если вам будет легче, то лично мне вы… Не знаю, это смотря как считать — или отомстили, или помогли. Я ведь чертовски не хотела помирать и организм на замену для себя приготовила, но тянула, пока не стало поздно… А потом пришли вы и за меня решили. Дали пинка этому организму и запустили процесс — он и осознал себя. Это у вас талант такой: изменять всех, с кем общаетесь. Вот и в эту девочку уже не перепишешься, — Глафира Денисовна кивает куда-то мне за спину. — А ждать, пока она проживёт мегацикл, — я и не успею, и не решусь, слишком уж это похоже на… — Баба Глаша не договаривает. — И новый организм выращивать не буду. А всё благодаря вам.

— Я всё-таки загляну к вам ещё, Глафира Денисовна.

Глафира Денисовна вздыхает, поднимается, опираясь о стол, и, не отвечая, уходит на кухню, а я оглядываюсь назад и натыкаюсь на взгляд Саши.

Поднимаюсь и я, отношу грязную посуду на мойку, нахожу футболиста-Артёма, говорю ему, что сбор, как обычно, в половину одиннадцатого на поле, и выхожу из столовой. Дался им этот мой талант, и ведь одними и теми же словами, кстати, о нём — что девочка, что бабушка. Нету у меня никакого таланта, понятно? Опять вспоминаю первый лагерь: хоть кто-нибудь из тех пионеров изменился?

После завтрака иду к погорельцам — смотреть, как дела. А дела совсем даже неплохо: торцевая стена снаружи уже отмыта от сажи, осколки стекла убраны, закопчённые обои наполовину ободраны, новые уже готовятся к поклейке, а в ведре набухает клей. Вся бригада погорельцев обдирает последнее.

— Гриш, как самочувствие?

— Хорошо. Доктор сказала вечером ей показаться и завтра утром.

Интересно, если докторица сказала мне, что всё нормально, зачем ей Гришку смотреть вечером? И завтра утром? Надо будет спросить.

— Сами-то поклеите? — показываю на рулоны обоев.

— Нам Саша помочь обещала.

Ну да, с мелочью тут водимся только я да Сашка.

— Как поклеите — ищите Электроника и договаривайтесь, чтобы стекло вам порезал и вставил. Скажите, что после обеда я смогу ему помочь; на какое время договоритесь — мне сообщите, чтоб я подошёл. Работу сдавать будете или Ольге Дмитриевне, или Алисе.

Ну вот, этих проверил, теперь можно и на тренировку. По дороге перехватываю бегущего в библиотеку Сыроежкина.

— Нет, нету Шурика, до обеда не появится — придётся искать.

Тренировка сегодня не клеится, прямо с разминки не клеится. Все, начиная с меня, косятся на те места в строю, где обычно стоят зайцы и Гришка, и на ту скамейку, где часто сидит с книгой Вася.

Останавливаю процесс, собираю всех вокруг себя.

— И что делать предлагаете? Я же вижу, что вы заставляете себя. Можно потренироваться, без удовольствия, можно просто разойтись, но тогда это последняя тренировка будет, а можно…

Думаю. У мелких идей нет, мелкие моего решения ждут. Ненавижу, но придётся.

— …Ладно, слушайте сюда. Сейчас пять кругов по стадиону, а потом марш погорельцам помогать.

Такое решение мелкие одобряют, и орда отправляется крушить, ломать и курочить, а у меня появляется время, чтобы поискать Шурика. Вообще-то это Второго забота, поэтому, даже если найду, то, если Шурику ничего не угрожает, я просто тихо уйду, никого не беспокоя, и, во-вторых, наверное, Шурик просто в лес ушёл, чтобы со своим электронным детищем без помех пообщаться, поэтому особо углубляться не буду, а пробегу лес по внешнему периметру — от музыкального клуба до старого лагеря и берега.

Уже на подходе к старому лагерю вижу, что на крыльце кто-то сидит. Шурик. Сидит и курит. Интересно, сигареты хранятся там же, где бутылка водки, или где-то в другом месте? И нужны они для проверки герметичности воздуховодов, конечно же. Подхожу и сажусь рядом, Шурик молча бросает взгляд в мою сторону, но ничего не говорит, а только чуть пододвигается. Наконец сигарета заканчивается, и окурок улетает в кучу осыпавшейся штукатурки.

— Ищут меня?

— Пока ещё неактивно — ждут, что сам выйдешь. После обеда начнут меры принимать.

— Понятно.

— Если не хочешь, я никому не скажу, что тебя видел. Пусть тебя Второй сам ищет — это его головная боль, это его вожатая на поиски отрядит.

— Да я и не прячусь. Пошли?

— Пошли.

Мы идём по тропинке к «Совёнку», а перед калиткой сворачиваем вдоль забора к главным воротам. Я не спрашиваю о роботе, Шурик тоже помалкивает, и только перед воротами говорит мне в спину:

— Отпустил я её. Забрать с собой не могу, выключить и здесь в кружке запереть не смогу. А так — электричество в старый лагерь и в бомбоубежище подаётся, где ключи от клубов — она знает, сама себе регламент провести сумеет, всему, что знаю, я её научил. Не пропадёт.

— Познакомил бы ты меня с ней, что ли.

— Если она захочет.

— Само собой.

Расстаёмся у клубов, Шурик — к себе, я — к себе.

— Шурик, как её зовут-то?

— Яна.

Шурик краснеет, назвав имя. Не знаю, о чём он там думает, но пусть сам пасёт своих тараканов.

— Я правильно понял твою молчаливую просьбу — не болтать?

— Да, спасибо. Пока.

— Да пожалуйста. Пока.