Утром поднялся ещё до будильника — всё ещё волнуюсь. Поднялся, открыл дверь и обнаружил сидящих в спортзале Сашу с Ульяной. Сидят, каждая в своём углу, смотрят на меня и молчат. Вот хорошо, что я брюки натянул.

— Барышни, дорогие, вы ко мне?

— Вообще-то нет, но спать не можем, а идти всё равно больше некуда. Ты же нас не выгонишь? — Саша явно испытывает на мне силу своей улыбки.

— Вы не поверите… — широко улыбаюсь в ответ. Ляксандра… Грожу ей пальцем, а Саша уже просто улыбается, без кокетства. — Конечно, не выгоню, знаете же. Ладно, раз пришли, подождите, я умоюсь, а ты, Ульяна, пока чайник поставь.

Я же чайником обзавёлся и электроплиткой. Электроплиткой, потому что электрические чайники на складе кончились, остался только обычный. Эмалированный чайник тёмно-зелёного цвета, вместимостью в два с половиной литра, широким днищем, на всю конфорку, и маленькой, меньше, чем крышка у стеклянной банки, горловиной. Когда вода в чайнике закипает, эта крышка начинает энергично подпрыгивать и дребезжать.

Беру пакет с умывальными принадлежностями, вафельное полотенце вешаю на шею и отправляюсь в душ. Вообще-то умываться в душе неудобно, но топать до общего умывальника мне лень. Возвращаюсь через пять минут, чистый, умытый и дрожащий от ледяной воды.

Чайник ещё только запел, достаю кружки, достаю пол-литровую банку под заварку, достаю пачку чая — «Краснодарский № 36», в оранжево-красной полосатой пачке, достаю коробку рафинада. Достаю пачку сухарей из сухого пайка — привет из бомбоубежища, а Ульянка, увидев и узнав сухари, хитро улыбается и вытягивает откуда-то газетный свёрток, разворачивает, а там несколько картонных трубок. Читает надписи на них, одну оставляет себе, а остальные протягивает мне.

— Держи.

Держу, разглядываю. Картонные трубки, с одного конца закрытые металлическим колпачком, на боку маркировка: «СХТ-40». Сигнальные ракеты из того же бомбоубежища. Алиса будет довольна — пиротехник-любитель наш. А Ульяна зря туда в одиночку лазила, потом выскажу ей своё «фи».

— Небольшое дополнение к сценарию. Когда всё будет готово, следите за лагерем: я подам сигнал, а вы подадите в ответ. И потом, когда к берегу будете подходить, стреляйте, а то пираты какие-то не страшные получаются. Главное, сами не напугайтесь.

— Ты думаешь, я это октябрятам доверю? А мне и русалкам — по статусу не положено. Ладно, пусть будет Алисе счастье.

Чайник вскипел, заварка настоялась, сидим, макаем сухари в чай, а сам чай с шумом и фырканьем втягиваем в себя. Время от времени хихикаем: какие же мы невоспитанно-некультурные люди.

Обращаюсь к Ляксандре:

— Саш, вы с Мику не обижаетесь, что у вас роли такие получились, бессловесные?

— Вообще-то обижаемся, но всё понимаем. Если петь, то дуэтом, а я против Мику никакая, а если танцевать, то наоборот. Но если вам очень нужны живые носовые фигуры на лодках, то мы не против.

— А ты танцуешь? Вот не знал.

Тут вмешивается Ульяна:

— Ты много чего не знал, Царь морской.

— Ну, теперь-то я это знаю, — замечаю в ответ. — Ну что, успокоились, трястись перестали? Пойдём на линейку?

Сегодня, в честь нашего якобы отъезда на фестиваль, линейка и завтрак сдвинулись на час за счёт утренней зарядки. Пионеры явно уже ворчат, ведь все рассматривают это время исключительно как дополнительный час сна. Ничего, развлечения начнутся прямо на линейке.

Выходим на площадь: Ольга уже там, и уже все построились. Девочки бегут занимать места в строю, а я уже привычно встаю на полшага позади Ольги. Ольга Дмитриевна начинает своё выступление:

— Дорогие пионеры! Сегодня команда нашего лагеря отправляется в райцентр на фестиваль, и я надеюсь, что меньше чем первое место мы не займём! Ведь мы так много и хорошо готовились!

В это время я наблюдаю, как позади пионеров проходит баба Глаша, направляясь к лодочной станции. Ольга Дмитриевна тоже её видит и поворачивается ко мне.

— Семён, ваша команда готова?

Начинаю оправдываться и канючить:

— Ольга Дмитриевна, вот ещё бы одну репетицию.

Вожатая принимает устрашающий вид и, надвигаясь на меня, возмущённо восклицает:

— Тогда почему вы ещё здесь? Немедленно в столовую, пусть вас покормят по-быстрому, и на репетицию! Через три часа машина, а у вас ничего не готово! Надежда лагеря, называется!

Всё, процесс запущен. Киваю девочкам, командую: «Футболисты, за мной!» — и мы срываемся в сторону столовой. Быстро-быстро, дольше получаса Ольга удерживать пионеров на площади не сможет, а нам надо отчалить с пристани в наших костюмах без посторонних глаз. В столовой нас уже ждут: на одном из столов стоят шестнадцать стаканов с чаем, две тарелки с бутербродами и блюдо с яблоками. Быстро закидываемся бутербродами, заливаем их чаем, кладём яблоки в карманы — потом съедим — и опять быстрым шагом, почти бегом, спешим к пристани. Я ещё успеваю пробурчать на выходе из столовой, догоняя Мику:

— Извините, ромштексов сегодня не будет.

На полдороги до площади сталкиваемся с пионерами, спешащими на завтрак, находим с Ульяной друг друга.

— Всё в порядке. Ольга их сейчас ещё у входа подержит, время отойти подальше у вас будет. А потом глядите в сторону бани, я оттуда сигнал подам.

— Ни пуха нам всем…

— К чёрту, к чёрту, к чёрту!

Догоняю своих, выходим к лодочной станции. Баба Глаша уже переоделась и разгуливает по пристани в царском облачении, каковое облачение, по задумке Лены, в исполнении Саши и исходя из возможностей лагеря, выглядит как длинное тёмно-зелёное, как мой чайник, платье и небольшая картонная корона, выкрашенная бронзовой краской. Посох тут же, прислонён к ограждению пристани.

Надо ребятишкам дать пинка, чтобы они переключились от повседневности, поэтому выхожу первым на пристань, низко кланяюсь Владычице морской и говорю:

— Матушка, не сочти за дерзость, что явились не по чину одетыми. Дозволь исправить.

Несу полную ахинею, но прокатывает. Матушка только коротко отвечает:

— Поторапливайтесь. И ты, Владыка, не задерживай, а то сухопутные набегут.

Поворачиваюсь к своим:

— Так, слушайте меня: девочкам — переодеваться, мальчикам — готовить лодки, и поторапливайтесь.

— Как тебе, Владыка? — это матушка, с иронией в голосе. — Корона не жмёт?

— Нам, царям, иначе нельзя, а то на шею сядут, — отвечаю. — Зато не злой и справедливый.

На лодки прибивается на живую нитку декоративный фальшборт — раскрашенные полосы оргалита, на них нанесены красной и зелёной краской полосы (на полосах — полосы, некрасиво, а как ещё описать?), имитирующие доски обшивки. На носах лодок укрепляются драконьи головы — тот же оргалит в несколько слоёв, за них будут держаться русалки. Думали, думали, но ничего, кроме драконьих голов, как у викингов, в голову не пришло. Наконец дамы наши выходят во всей красе, я ещё раз кланяюсь им, а они — надо же — леди Алиса с подчинёнными коротко кланяются, а русалки делают реверанс. Всё смешалось в… Ладно, неважно. Девочки переоделись, теперь — мальчики. Выносим из сарая вёсла и перевязи с саблями — всё, мы готовы. Командую:

— Все по местам!

И, уже обращаясь к Владычице:

— Матушка, соизвольте пройти в лодку.

Помогаю ей спуститься и пройти в корму, сам сажусь за вёсла, а леди Алиса устраивается в носу. В двух других лодках располагаются русалки — по одному хвосту, — и пираты — по шесть сабель на лодку; многовато, конечно, но пираты — они лёгкие и мелкие, так что перегрузки не будет. Отчаливаем к Длинному: нужно успеть спрятаться за мысом, пока пионеры не позавтракали и не поплелись на берег.

Добрались, спрятались за мысом Длинного; Алиса выставила наблюдателя — Гришку, я разрешаю сойти на берег и поправить костюмы, но дальше десяти шагов и ближайших кустов от лодок не отходить.

— Гриш, свою задачу знаешь?

— Да, Алиса.

— Повтори для всех, пожалуйста.

— Смотреть в сторону бани, сообщить вам, как только наш человек в лагере подаст сигнал — запустит ракету.

— Всё верно, действуй.

Сидим, ждём, грызём яблоки. Хуже нет, чем ждать и догонять. Оглядываю ещё раз свою команду.

Капитан — леди Алиса. Широкополая шляпа из мушкетёрского гардероба, оранжевый камзол, узкие чёрные брюки и ботфорты. На поясе — сабля, деревянная, как и у прочих пиратов, за пояс заткнуты трубки сигнальных ракет. В брюках узнаю её джинсы, а вот остальной гардероб…

— Миледи, откуда такой наряд?

— Чего только нет на складе, в том числе большой мешок с биркой «Три мушкетёра». Так это из него, наверное, костюм гвардейцев кардинала.

— Понятно, надеюсь, что пионеры костюм не опознают.

Русалки — Саша и Мику. Волосы распущены, в волосах кувшинки: у Александры — жёлтая, у Мику — белая. Купальники. Обе от талии и ниже обмотаны сетками, в которых узнаю остатки гамаков. Сетки покрашены бронзовой и алюминиевой краской и должны символизировать рыбью чешую.

Пираты. Босые. Джентльмены — в одних шортах, на леди ещё дополнительно короткие жилеты. С головными уборами полный беспорядок: на ком-то шляпы, на ком-то банданы, банданы либо чёрные, либо красные. Перевязи с саблями. Пряжки на перевязях тех же цветов, что и чешуя на русалках. Так и зовём отряды: «серебряный» и «золотой».

Наше величество. Наше величество носит парик и бороду салатного цвета, картонную корону — такую же, как у матушки, но побольше. Вооружён я трезубцем, но главное — это костюм. Мой костюм представляет собой сложносочинённый комбинезон из совершенно новой волейбольной сетки — сетка тоже, по мысли Лены, должна символизировать собой чешую. Я босиком, как и пираты, хотя Ульяна с Алисой очень долго уговаривали меня надеть ласты. Ага, Ихтиандра нашли.

Всю эту красоту Саша с Ульяной, засиживаясь за полночь, ваяли в спортзале по Лениным эскизам. Я, признаться, надеялся, что девочки подружатся, но не вышло. С уважением друг к другу относятся, но держатся порознь. Ещё один антагонизм назревает: Лена — Алиса, Саша — Ульяна, кто следующий? И я, бедный, в качестве изолятора — ну, лишь бы не громоотвода.

— Ракета!

Прибежал пират Грег, он же октябрёнок Гриша. Вскакиваю на ноги: две бледно-жёлтые звёздочки взлетели над баней и уже падают на лес. Теперь надо дать Ульяне пять минут, чтобы она, не привлекая внимания, дошла до домика Лены, стукнулась к ней, дошла до кибернетиков, стукнулась к ним, взяла у них радиомикрофон и вышла на пляж. Пока тянутся эти пять минут, мы закрепляем буксиры, а то не пристало Морскому царю вёслами махать. Вспоминаю картину из школьного учебника, где несколько детишек тянут на санках по зимней дороге огромную бочку с водой… Впервые в жизни поеду на детях.

Отталкиваемся от берега, командую Алисе: «Стреляй!» Та достаёт из-за пояса одну из ракет, скручивает с торца колпачок, нащупывает в трубке вытяжное кольцо, вытягивает левую руку с зажатой в ней ракетой, а правой резко выдёргивает кольцо. Хлопок, и в руке у Алисы пустая трубка, а ракета, взлетев, в верхней точке рассыпается на пять красных огней и начинает очень противно и очень громко свистеть. Да, такое только совсем глухой не услышит — думаю, непосвящённые в лагере уже крутят шеями, пытаясь понять, что происходит.

Пираты начинают грести, буксиры потихоньку натягиваются, и ладья с Морским царём, закреплённая за двумя пиратскими, — гм, ну, пусть будет драккарами, — выползает на всеобщее обозрение. Мы пока не торопимся: опытным путём установлено, что наш караван набирает максимальную скорость на дистанции в сто метров, так что зачем ребятишкам зря уставать. Опять же нужно дать пионерам время отреагировать.

Ага, нас, кажется, заметили. Пионеры на пляже начали привставать с полотенец, кто-то побежал в лагерь, Ульянка уже что-то кричит в микрофон — пока не разобрать.

— Леди Алиса, пустите ещё ракету, расшевелим этих сухопутных!

— С удовольствием, ваше величество!

Развлекаемся мы так. Ещё один хлопок — и новые пять красных звёздочек повисают на несколько секунд в небе, и снова режущий уши свист.

— Вожатая прибежала.

И действительно, на отведённом ей месте появляется Ольга. С воды её прикрывают кибернетики, оба в камуфляжных комбинезонах и с арбалетами в руках. Надеюсь, что за ночь новые спусковые механизмы на них не появились — ужасно боюсь всяких ЧП, поэтому вчера после ужина подстраховался: арбалеты отнёс в домик к Ольге, а механизмы по дороге снял и спрятал у себя.

— Алис, костюмы этих охранников тоже со склада?

— Ну да.

— Знал бы раньше — я бы там покопался у вас.

Ольга стоит на помосте и разглядывает нас в бинокль. Всё как давным-давно. Только тогда я думал, что навсегда уплываю из лагеря, а сейчас, наоборот, собираюсь высаживаться на берег. Сегодня Ольга не в форме вожатой, а почему-то в платье.

— Алиса, как называется платье, которое сейчас на вожатой?

— Сафари.

— Спасибо, на языке вертелось, а вспомнить не мог. Странно, что она не в форме.

Баба Глаша вмешивается в разговор:

— Так узнала, что Морской царь неженатый, вот и принарядилась. Вдруг заметишь.

— Кое-кого в лагере такой вариант сильно бы огорчил, — отвечает Алиса на реплику бабы Глаши.

Подумал: интересно, о ком это она? И тут вспомнил о своей ситуации, и кольнуло внутри — когда-то разволновался бы, а сейчас вот кольнуло. Наверное, уже не интересно, а через несколько циклов мне станет вообще всё равно, правда, это уже буду не я. Вот действительно, полная аналогия с застарело-больным зубом — всё хорошо, пока не надкусишь им что-нибудь твёрдое, и сразу боль, потом боль проходит, и опять всё хорошо. Чтобы отвлечься, разглядываю пляжников дальше.

Лена с Женей — те обе в купальниках, прячутся за вожатую. Остальные пионеры уже выстроились неровной шеренгой позади этой пятёрки.

Наверное, пора.

— Алиса, запускай ещё пару ракет, и давайте разгоняться, что ли. А то эффекта не будет.

И, обращаясь к пиратам, добавляю:

— Последней топим вожатую! По тем же правилам, что и остальных!

В ответ с драккаров прилетает вопль восторга. Алиса только молча показывает мне большой палец.

Ещё две ракеты летят вверх, ещё десять красных звёздочек виснут в небе, ещё два раза звучит противный пиротехнический свисток, а наш караван медленно начинает набирать скорость.

Прикидываю, как это выглядит со стороны. Впереди практически борт о борт идут две лодки с пиратами: раскрашенные борта, носы в виде драконьих голов; впереди всех, держась за эти головы, сидят русалки; пираты, привстав на одно колено, гребут, по трое с каждого борта, короткими вёслами, как индейцы на каноэ. За пиратами на буксире идёт наша ладья: баба Глаша на корме, я — в середине, а Алиса — на носу лодки. С мотором в двенадцать детских сил мы уже развили довольно неплохую скорость, уже слышно, как за кормой журчит вода. Берег уже совсем близко, Алиса сдвигается в лодке максимально вперёд и встаёт на ноги, драконью голову в качестве опоры она игнорирует и стоит, скрестив руки на груди. Раз такое дело, то я тоже встаю, стараясь зацепиться ногами за банку, чтобы хоть так подстраховаться от падения. Пираты разогнались, и кажется, что мы несёмся; однажды в детстве я попробовал прокатиться на велосипеде, стоя на седле — ощущения похожие. А буксировщики расходятся в стороны, и наша ладья начинает догонять их, вклиниваясь в промежуток. Перед самым берегом пираты бросают вёсла на дно лодок и, едва лодки касаются носами песка, прыгают с бортов и выбегают на пляж, где выстраиваются клином, прикрывая место высадки. В это время царская ладья врезается в берег, но миледи-капитан легко перепрыгивает через борт и оказывается в основании пиратского клина. Однако толчок довольно ощутимый — Морскому царю удаётся устоять на ногах и даже не покачнуться, хотя синяк на правой голени ему гарантирован.

Легко, но без суеты, перепрыгиваю через борт, прохожу вдоль лодки к корме, предлагаю руку Владычице, помогаю ей встать и сойти с лодки — Владычица морская, оказывается, совсем не тяжёлая. Рука об руку мы проходим в основание того же клина и встаём рядом с капитаном. Забавно, но сам я в этот момент верю, что всё по-настоящему, что позади меня — оставшиеся в лодках русалки, что слева я чувствую плечо капитана, а за правую руку меня держит Владычица морская, матушка моя, а строй пиратов прикрывает нас от непонятной толпы сухопутных. Напротив нас, под охраной двух арбалетчиков, на помосте стоят местная правительница и две её фрейлины, чуть левее на своём небольшом помосте соловьём заливается глашатай. Мгновение — и морок проходит, но ощущение я успеваю поймать.

— Кто это? Кто же это? Пираты? Невероятно — сейчас, в двадцатом веке, в СССР, в пионерском лагере на пляж высаживаются пираты, но кто же это с ними?

Ульянка резвится. Вспоминаю, что, кажется, моя очередь что-то говорить.

— Матушка, вы не знаете, что это за люди? Кто это занял нашу любимую бухту?

Матушка, естественно, не знает. Капитан тоже недоуменно пожимает плечами. В итоге посылаем разведчика — всё того же Гришку. Гришка пробегает вдоль пионеров, рассматривая их, ненадолго останавливается перед вожатой, а потом возвращается к нам. Всё это — для тех, кто не видит, — описывает в микрофон Ульянка. Ульянка в ударе: она бежит с микрофоном в руке следом за Гришкой, рассказывает всем, какое у того выражение лица, сообщает, на кого из пионеров он в данный момент смотрит, подбегает к нам, в деталях, но очень быстро описывает, как мы выглядим, и впервые для пионеров называет меня Морским царём.

Из доклада разведчика следует, что на берегу действительно находятся какие-то люди.

— Пионеры! Они про вас ничего не знают! — гремит над пляжем Ульянкин голос.

Капитан обращается к вожатой с вопросом о том, кто они такие, что они тут делают в нашей любимой бухте, где мы, Морской царь и свита, отдыхаем каждые сто лет. Диалог капитана пиратов с пионервожатой длится минуты две, но весь сводится к одной-единственной фразе: «А ты кто такой?», точнее «А вы кто такие?», а вся задача этого диалога — дать пионерам возможность расслабиться. Наконец Ольга приводит в действие главный аргумент о том, что пионеры — они ребята хорошие, талантливые, танцуют, поют и стихи читают. Сейчас, по замыслу, она должна пригласить выступать кого-то из пионеров. Ага, и тот прочтёт унылым голосом: «Лагерь — наша большая семья…» — пора ломать сценарий.

Впервые беру микрофон в руки.

— А ну-ка приведите мне кого-нибудь.

Первые трое — подсадные. Точнее, подсадной один — номер третий, а за первых двух Саша поручилась, что отыграют как надо. Вот и сейчас она уже отыскала глазами первого, показала его капитану, а капитан, выхватив саблю, указала на этого выступленца пиратам:

— Хватайте вон ту!

С места срывается отделение «серебряных», подбегает к жертве, берёт её под белы руки и подводит пред мои светлы царские очи. Так это же одна из тех девочек, что бегает вместе с Сашей, ой-й-й-й… Катя, кажется. Я стал запоминать «фоновых персонажей» по именам. Различать в лицо и запоминать по именам. Почему я раньше так не делал, почему они раньше меня не интересовали? Оказывается, неплохие люди, совсем даже неплохие. Со своими мыслями, желаниями, чувствами — к сожалению, запертые в двух неделях цикла. Ну хоть как-то их повеселю.

Номера первого действительно зовут Катя. Разговариваю с ней предельно мягко, насколько это возможно для сурового, но справедливого царя. Чёрт, я чувствую себя Дедом Морозом, перед которым поставили на табуретку перепуганную маленькую девочку, от волнения позабывшую свой стишок. Ну не такую уж и маленькую, кстати: где-то на год помладше Ульянки. Кстати, об Ульянке. Что это за штука у меня перед носом? Это микрофон у меня перед носом? Это что, все мои сюсюканья транслировались сейчас на весь лагерь? Кошмар какой, я же суровый! Наконец девочка начинает верить, что её сейчас не принесут в жертву, не утопят, не скормят акулам… Так, а здесь есть акулы? Кажется, ребёнок наконец-то успокоился и расслабился. Ещё пара фраз с моей стороны — и дитё наконец-то прочтёт стишок с табуретки, дедушка Мороз будет доволен, дедушка улыбнётся в бороду, дедушка полезет в мешок и вручит подарок. Пойду работать Дедом Морозом — говорят, на Новый год они неплохо зарабатывают.

— Ну что, будешь что-нибудь исполнять? Мне-то не нужно, но если хочешь.

Поёт. Волнуется, запинается, но поёт. Вот странные люди: я бы наотрез отказался, тем более что разрешили не петь, а она поёт. Ну, раз спела, то на тебе медальку номер один. Если бы не спела, то всё равно тоже вручил бы медальку.

Номер второй — парнишка лет десяти-одиннадцати, зовут Слава. Неплохо поговорили: он рассказал мне о делах в лагере, я ему объяснил, что пиратов во главе с капитаном я захватил в своё время в плен, и они сами попросились ко мне на службу. Нет, больше вакансий нет, разве что с кем из пиратов поменяется. Тоже медалька — и свободен.

Номер третий, наш подсадной. Василий — лучший друг и сосед по домику зайца-Серёжи, лучший друг, но в футболисты не пошёл, сказал, что у него другие интересы, что, впрочем, не мешало ему заходить к нам в начале или в конце тренировок. Его задача — показать пионерам третий путь: не читать стишок, не вступать в беседу с Дедом Морозом — простите, с Морским царём, — а быть облитым водой, но медальку он получит. За храбрость. Главное — убедить пионеров, что это просто игра. Так в итоге и происходит: номер третий молчит, общаться отказывается.

— Ну что, капитан? Этот молчит, выступать и общаться отказался, сказал, что лучше в воду. В воду его?

— Да. Раз сам выбрал, то в воду, ваше величество!

Третьего подхватывают на руки, раскачивают и бросают в воду. Когда он наконец выбирается из воды, говорю, обращаясь к нему:

— Молодец, не испугался. Вот тебе персональная награда, — и вручаю ему одну из брызгалок.

Тот же, кстати, пробел у создателей лагеря, как и с футболом. Взрослые создатели лагеря, а вслед за ними и дети — население лагеря — совершенно не знакомы с некоторыми примитивнейшими вещами. Что может быть проще брызгалки? Бутылка из-под шампуня с продырявленной гвоздём пробкой, но каким же вчера это оказалось открытием — что для пиратов, что для их капитана.

Ольга на паузе. События идут не по сценарию, а ей нужно время на перезапуск. Вряд ли она сейчас начнёт всё запрещать, в самом худшем случае Морского царя начнут просто игнорировать, но пока мы продолжаем ломать комедию.

— Ну что, сухопутные? Кто-то хочет мне что-нибудь сказать?

Находятся ещё люди, которые получают свои медальки, но поток добровольцев иссякает, остальные стоят и жмутся.

— Капитан, ваше мнение об этих людях? Оставить их тут или прогнать?

— Люди здесь неплохие, ваше величество, но…

— Вот именно, но! Но не могу же я общаться с сухими…

По итогам нашего разговора половина брызгалок летит в толпу, а потом звучит клич:

— Защищайтесь, и пусть никто не уйдёт сухим!

И начинается веселье. Мои пираты — они всё-таки сыгранная команда, они тройками носятся по пляжу, поливая тех, кто ещё сухой, и время от времени откатываясь назад для перезарядки. Тех из пионеров, кто активно защищается из брызгалок, особо не трогают, остальным не уйти от пиратов Морского царя, никому. Нет, есть исключения: если человек очень активно сопротивляется, его тоже оставляют в покое — тут и без тебя найдётся, с кем повеселиться. Эпицентр водяной битвы гуляет по всему пляжу, пару раз схватки вспыхивают у самых лодок — тогда достаётся и нам, я только и могу, что прикрыть собой бабу Глашу. Ульянка носится по пляжу, оказываясь одновременно во многих местах, на ней самой не осталось ни одной сухой нитки, но зато она умудрилась сохранить в целости микрофон, в который и комментирует как ход битвы в целом, так и отдельные её эпизоды. Два командующих, Морской царь и Ольга Дмитриевна, со свитами возвышаются над сражающимися армиями, как обелиски. Наконец веселье начинает выдыхаться, и появляются признаки агрессии.

— Семён, пора заканчивать. Меня уже солнце печь начинает.

— Пять минут, баба Глаша, тут ещё только начальница сухая осталась.

Командую:

— Ракету, капитан!

И последняя ракета улетает в зенит. Хлопок, а потом резкий звук заставляют всех остановиться.

— Пираты, к лодкам!

Пираты организованно отходят к лодкам и опять занимают оборону. Я обвожу взглядом пляж и, вспомнив «Остров сокровищ», комментирую:

— Неплохо, неплохо, капитан. Пиратов у нас двенадцать против пятидесяти, а сухопутные теперь мокры почти все — совсем даже неплохо. Передайте команде мою благодарность.

И как бы случайно, но мой взгляд падает на Ольгу с её свитой.

— А эти-то почему сухие?

И пираты с перезаряженными брызгалками устремляются к вожатой. Из толпы пионеров трое или четверо бросаются на выручку начальству — надо будет спросить имена потом, чтобы поблагодарить — бросаются, но не успевают, а дальше всё развивается в общем ожидаемо, за исключением двух моментов.

Шурик — тот даже не понял, что его ждёт, потом бросился прикрывать собой вожатую и попал под перекрёстный огонь. Электроник заметался: сперва дёрнулся к Жене, потом — сбежать, потом дёрнулся к вожатой, но тоже опоздал. Женя ругалась, уворачивалась, потом ей кто-то кинул брызгалку, и она начала отчаянно отбиваться. А вот остальные двое действующих лиц подкинули сюрпризы.

Вожатая. Ольга наконец-то приняла решение, поняв, что сухой ей не уйти. С пулемётным треском кнопок расстёгивается платье и летит на помост, Ольга в одном купальнике, какими-то баскетбольными приёмами уклоняясь от нападающих пиратов и оставаясь сухой, в несколько прыжков оказывается около меня, толчок в грудь — и я лечу спиной вперёд в воду, а сама Ольга пробегает дальше и, не дожидаясь, когда её поймают, ныряет прямо с берега, показавшись над водой уже где-то на полдороги к буйкам. Я уже встал на ноги: я-то всё равно мокрый, не страшно. Ольга что-то весело кричит с воды — или это вместо неё Оля внезапно включилась? — но мне сейчас это не важно, меня занимает Лена. Спасибо бабе Глаше, что обратила моё внимание.

Лена стоит бледная, неподвижно, как статуя, закатив глаза; четверо пиратов окружили её в кольцо и не знают, что дальше делать. Командую Алисе:

— Капитан, ваш выход. Приведите пленницу, — и дальше шёпотом: — Только мягко и деликатно.

Несмотря на то, что они не ладят между собой, Алиса удивительно мягко берёт Лену за руку и ведёт в нашу сторону. Баба Глаша вежливо отстраняет меня и выходит на передний план, берёт Ленины руки и, глядя ей в глаза, тихо о чём-то спрашивает, Лена так же тихо отвечает. Ещё несколько фраз — и мы все видим, как лицо Лены постепенно оттаивает и теряет сходство с посмертной маской.

— Испугали девчонку, — шепчет мне Владычица. — Ободри её.

Что ж ты, Леночка, так? Я был уверен, что тебя вообще ничем не пронять, а тут наше скоморошество тебя подкосило.

— Испугались, барышня? — спрашиваю как можно участливее. А напрасно…

Ещё говорю, пытаюсь шутить, говорю, что царь я хоть и суровый, но пугать никого не хочу, Лена отвечает. Наконец я замечаю, как в мимике Лены начала проскакивать на долю секунды готовность к улыбке, большего от неё всё равно не дождёшься. Пообщаешься с ней — так научишься читать между строк. Но надо как-то завершать процедуру, а то уже и Ольга подплывает, заинтересовавшись, что не так с её подопечной.

— Ты знаешь, что от Морского царя сухим не уходят?

Лена, кажется, сейчас упадёт в обморок, но я шепчу ей:

— Спасай, соглашайся!

— Да, — таким же шёпотом произносит Лена, но Ленин шёпот всем слышен, потому что Ульянка дотянулась до нас своим микрофоном.

Говорю с Леной, а сам протягиваю руку к лодке: умница Саша или умница Мику — не запомнил даже, куда протягивал — уже вкладывает в руку ковшик. Ковшик, который входит в комплект каждой лодки и предназначен для вычёрпывания попавшей туда воды. Набираю ковшиком воду и нежно поливаю из него Ленины голову и плечи. Не знаю, как можно поливать нежно, но я стараюсь. Всё, водные процедуры закончены.

— Лен, ты в порядке?

Лена хочет что-то сказать, потом делает лёгкое движение кистью — в порядке, мол — и отходит к вожатой. Я помогаю Владычице занять место в лодке, капитан командует:

— Все по местам!

Мы отталкиваемся от берега, разворачиваем наш караван по направлению к пристани и начинаем медленно удаляться. Оглянувшись назад, я вижу, как пионеры стоят полукругом вокруг места нашей высадки и смотрят на нас, удаляющихся. Встаю на ноги, опять зацепившись ногами за банку, включаю микрофон — надеюсь, он ещё достанет до усилителя.

— А вы что стоите? А ну всем купаться! Не бойтесь, кто спросит — скажете, что Морской царь разрешил. Ещё увидимся, пионеры!

Сажусь обратно и наконец-то расслабляюсь. Через несколько минут, когда нас с пляжа уже не видно, сбрасываю буксир, сам сажусь на вёсла и начинаю неспешно грести, при этом что-то мурлыча себе под нос. Неожиданно мне начинает подпевать Мику, а когда мы подходим к пристани, оказывается, что мы втроём с присоединившейся к нам Алисой поём «Love me tender». Вполне получается при неторопливой гребле. Баба Глаша молчит, остальные не знают слов, да и вообще все слова знает только Мику, а мы — так, на подхвате.

Наконец причаливаем, выбираемся из лодок на пристань, баба Глаша сразу же уходит в направлении столовой, сказав только на прощание:

— Спасибо, мальчики и девочки, за развлечение. Не опаздывайте к обеду, будет вкусно, если мои помощники чего не напутали.

А я, прощаясь с бабой Глашей, как-то не обратил внимания на окружившее нас с Алисой полукольцо пиратов, в результате чего мы с капитаном оказываемся в воде под звонкий хохот наших русалок. Там неглубоко, мне по пояс, девочкам чуть выше, так что утонуть не получится. Алиса смотрит на свой капитанский костюм, огорчённо произносит:

— Всё, конец реквизиту.

Потом машет рукой и, глядя вверх на остальную компанию:

— А вы что там стоите, а ну все в воду!

Второй раз приглашать никого не приходится. Через полминуты мы уже все дурачимся в воде, а ещё через полминуты прибегает Ульянка и сходу прыгает в середину нашей кучи-малы. Обратно на пристань выбирается уже не Царь морской со свитою, а физрук с футбольной командой и примкнувшие к ним четыре пионерки.

До обеда ещё час, поэтому переодеваемся в том же лодочном сарае; пока девочки переодеваются, разбираем лодки, потом временно прячем реквизит в лодочном сарае — после обеда разберёмся. Только Алиса с сожалением смотрит на потерявшие форму камзол и шляпу.

— Жалко, я в них сама себе нравилась.

— Просуши, расправь и сложи в тот же мешок, откуда взяла. Может быть, они и восстановятся.

Распускаю футболистов по своим делам, а мы впятером — впятером это я, Алиса, Ульяна, Мику и Саша — идём куда глаза глядят. И, как выясняется, глядят они на спортплощадку. Почему туда? Я не знаю, наверное, я считаю уже спортплощадку своим домом, а девочки просто мне доверились. До обеда ещё далеко, заняться совершенно нечем, можно ещё почитать книги от бабы Глаши, но неохота — завтра. Выход находит Ульянка.

— Мячик волейбольный не сдали! Бросили на площадке и убежали, завтра придут просить — я им устрою!

В итоге, выдав порцию ворчания, Ульянка предлагает нам самим поиграть оставшееся время.

— Так народу мало.

— А мы в круг встанем, тогда нормально.

Эти полчаса с небольшим перекидывания мячиком с милыми девушками дарят ощущение полнейшей беззаботности и расслабленности, когда ничего не надо планировать, ни о чём не надо беспокоиться, даже оставшийся мне срок жизни кажется бесконечно длинным. Да, такой волейбол мне понравился. Надо будет ввести в традицию, я же вроде как физрук.

Звучит сигнал к обеду, вспоминаю просьбу бабы Глаши не опаздывать и её обещание, что будет вкусно. Девушки — в душ, я жду их на крыльце, потом меняемся ролями. А когда девушки были в душе, я ещё одну вещь вспомнил: завтра же прибывает автобус со мной, то есть с двойником, надо бы встретить, раз уж Слави здесь нет. Надеюсь, моё присутствие всё же для него безопасно.

Идём к столовой и как-то не сговариваясь сокращаем шаг. А уже на крыльце Алиса спрашивает:

— Девочки, я всё думаю. Мы не сильно облажались сегодня?

Алиса просто буквально озвучивает мою мысль. Кажется, сегодня утром перед праздником так не волновался, как сейчас, когда нужно просто открыть дверь в столовую.

— Да что вы всё трясётесь! Всё же классно было!

— Ага, тебе-то что? Ты просто с микрофоном бегала, а на нас-то все смотрели, я просто чувствовала, как с меня от взглядов кожа слазит.

— Ну не слезла же. Да и если даже облажались, то никто и не вспомнит через два дня, а к следующему циклу только мы сами и будем помнить, а мы никому не скажем.

Ульяна пожимает плечами и заходит вовнутрь.

В зале тихо, то есть никто не свистит при нашем появлении, не кидает в нас хлебными корками, стоит обычный столовский гомон. А потом что-то меняется: я стою в очереди к окну раздачи и слышу, как гул позади меня стихает, а потом то тут, то там раздаётся шёпот: «царь, царь пришёл», а я вспоминаю старую комедию. Беру поднос со своей порцией, отхожу к столику. Народ глядит на меня, я гляжу на народ. Ольги пока нет, надо захватывать власть. Сейчас заору: «На колени, холопы! Пираты, ко мне!»

— Пионеры, праздник понравился?

— Да! — дружный хор.

— Если кого-то обидели, пусть выйдет и скажет, я попрошу прощения персонально. Мы не хотели.

Тишина, обиженных нет.

— Тогда всем спасибо, без всех вас праздник бы не удался. И давайте уже обедать, очень есть хочется.

Есть действительно очень хочется, завтракали-то мы давно и наспех. Ко мне за столик подсаживается Лена, опять обеспокоенно смотрит мне в глаза и сразу же опускает взгляд в тарелку.

— Лен, ещё раз спрашиваю, уже тебя персонально. Я тебя не обидел с этим поливанием?

Лена чуть улыбается.

— Нет, всё хорошо, мне даже понравилось.

— А то ничего мне лучше в голову тогда не пришло. На пристани уже нашёл минимум три пристойных выхода, а тогда — вот так.

— Может, это и к лучшему, первая мысль, говорят, самая верная.

— Ага, скажешь, что с тобой случилось? — осторожно спрашиваю.

— Понимаешь, я сама тебе бороду и парик придумывала, сама костюм рисовала, сама корону клеила. И вдруг поверила, что ты — настоящий Царь морской, и пираты настоящие. И когда ты со мной разговаривал, тоже в это верила.

— Ленка, тогда выходит, что ты действительно разговаривала с Морским царём, хоть его и сыграл физрук из пионерлагеря. Смотри, будут звать в гости — не соглашайся, там сыро.

— Нет, не соглашусь, даже если ты позовёшь, — впервые улыбается. — Ты-то как, нормально? Решил свою задачу?

— Некогда было, Лен. Но, с одной стороны, время ещё есть, а с другой — боюсь, что она нерешаема. Я даже не знаю, с какого конца взяться. Ладно, разберусь. Давай обедать, в конце концов.

— Ага, давай.

Да, а обед действительно удался, где-то на стыке русской и украинской кухонь: борщ с пампушками, голубцы, ватрушки и ягодный кисель. Через некоторое время все разговоры в столовой стихают, и слышен только стук ложек. Киваю показавшейся в окне раздачи бабе Глаше, улыбаюсь и, вспомнив Алису, показываю поварихе большой палец. Баба Глаша в ответ тоже расплывается в улыбке. Уже собираюсь уйти, когда наконец, припоздав, появляется запыхавшаяся вожатая. Появляется и сразу же делает объявление:

— Ребята, давайте поаплодируем нашему Морскому царю, пиратской команде, русалкам и Владычице морской!

Ну вот зачем? Всё же уже закончилось! Или надо мероприятие официально завершить?

Встаю сам, футболисты встают, Алиса, Мику, Саша, из кухни выходит баба Глаша. Всем достаётся по порции аплодисментов, я, красный от смущения, ещё раз благодарю всех в ответ и наконец покидаю столовую. В спортзале дёргаюсь сначала навести порядок, потом смотрю на часы — пора уже в академию на занятия.

— Семён, утомили вы старуху с этим праздником. Давайте сегодня сделаем перерыв, а беседу на завтра перенесём.

— Баб Глаш, а я хотел на завтрашний день отпроситься. Завтра же автобус со вторым мной приезжает. Я его встретить собирался, чтобы глупостей не случилось, неспокойно мне что-то. И как вы думаете, я для него не опасен?

Баба Глаша отвечает, подумав минуту:

— Хорошо, так и сделаем. Сегодня я беру больничный, а завтра в лагере выходной. И думаю, ничего с вашим собратом не случится, встречайте. А чтобы вы не расслаблялись, задание на чтение я с вас не снимала. Всё, свободны, не надоедайте старухе — ей всё-таки голову напекло на вашем пляже.

Прощаемся. Я встаю, берусь за дверную ручку — каморка бабы Глаши настолько маленькая, что до входной двери совершенно не надо никуда идти, — и, когда я уже собираюсь открыть дверь, баба Глаша чуть насмешливо говорит мне в спину:

— Ваше величество, вам не кажется, что сегодня вы изменили этот маленький мирок? Ну и я вместе с вами. Идите-идите, не отвечайте.

Ехидная бабка. Непонятно, шутит она так или всерьёз сказала. Выкидываю эту её фразу из головы и отправляюсь на пляж. Хоть раз честно подменю там вожатую.

На пляже устраиваюсь сначала в тень от грибка, а потом перебираюсь на своё уже привычное место — под дерево, на самой границе пляжа. Народа почти нет, народ накупался утром на празднике, а сейчас воздух настолько прогрелся, что народ предпочитает прятаться от жары в тени домиков. Даже просто дойти до воды пятьдесят метров, когда солнце жарит сверху, а раскалённый песок снизу, — это уже подвиг. Но один раз я такой подвиг могу совершить. Вода в бухте, ограждённой от фарватера островами, прогрелась как бульон. И если бы не двухнедельный цикл и ураган в конце каждого цикла, цвела бы она сейчас зелёными водорослями. Окунаюсь в этот бульон, но легче мне не становится. Хотя нет, если обмотать голову футболкой, а самому лечь на мелководье, то становится чуть полегче и даже приятно. Да, так, в полудрёме, можно провести часок, представляя самого себя аллигатором, высматривающим добычу на берегу. Нет, встряхиваю головой, оглядываюсь — ну, раз нет никого на пляже, то пойду и я. Добегаю по песчаной сковородке до одежды, быстренько накидываю на плечи рубашку и, не надевая шорты, бегу в спортзал.

Каменный спортзал до сих пор, кажется, хранит ночную прохладу, а если тут так хорошо, если желающих заняться физкультурой сейчас нет, то почему бы мне не порадовать наконец Глафиру Денисовну? Быстренько переодеваюсь, беру папку с журналами и черновиком доклада, будь он неладен, достаю оттуда «Журнал № 1», начатый ещё 22 августа 1967 года. Нет, лёжа читать, наверное, будет удобнее. Оставляю папку на столе, а сам с журналом заваливаюсь на кровать.

Впервые в поле зрения науки такие, как я, попали совершенно случайно, и в журнале этот случай описывают задним числом. Солдат привёз на машине обед для караула… Стоп! Солдат! Привёз на машине! Обед для караула! Правильно ли я понял, что в 1967 году в лагерь можно было вот так запросто приехать на машине и привезти продукты из внешнего мира? А в лагере находился караул? Интересно-то как. И куда всё делось? Так вот, привёз обед для караула и для учёных и, пока машину разгружали, пошёл погулять в нарушение запрета. Пошёл погулять и встретил прекрасную пионерку. Кстати, оказывается, тогда это назывался не пионерлагерь, а школа вожатых, и это правильно, а то семнадцатилетние пионеры, гм, удивляют даже меня и даже сейчас. Я прямо представил себе, как солдатик идёт по тропинке… А ведь к старому лагерю он шёл, а караул, наверное, был где-то на месте нынешнего «Совёнка». Так вот, идёт по тропинке, а навстречу ему тогдашняя Славя:

— Привет. Ты, наверное, только что приехал?

Или тогдашняя Лена испуганно глядит с крыльца. Хотя вряд ли тогдашние девочки были копиями нынешних, изменения какие-то в них, то есть в нас, всё же происходят.

В общем, случился у них роман. Да не роман, а нормально влюбились друг в друга. А парень, не зная того, активировал девчонку. Видимо, способностями обладал, ведь что природные люди, что такие, как я, репликанты — они далеко не все могут других репликантов активировать. Ездил он каждый день, обед возил и с девушкой встречался. Никто не знает, о чём они говорили, какие планы строили, что между ними вообще было и было ли. А потом парень ногу сломал и приехал снова только через месяц. А месяц — это два цикла, да ещё с хвостиком. На пять дней бы пораньше приехал… А так приехал, а девушка его просто не узнаёт, он к ней целоваться, а она его по морде, крик подняла. Его от доставки продуктов отстранили и с машины сняли, думали, что просто режим нарушил, а он… В общем, повесился тот парень. Трагедия. Рассуждаю об этом с иронией, но трагедия ведь, никуда не деться, жалко их. Потом переворачиваю страницу, чтобы читать дальше, и понимаю, что сейчас засну — сказывается то, что три дня до этого спал часа по четыре. Кладу раскрытый журнал корешком вверх себе на грудь, закрываю глаза и засыпаю. Если организм просит, значит, ему надо.

Снится мне, что это я — тот солдат, что иду я по тропинке и выхожу к старому лагерю, а навстречу мне с крыльца бежит Ульянка. Старый лагерь ещё совсем не старый, в нём ещё вовсю бурлит жизнь: ещё бегают по площадке дети, ещё следит за ними орлиным взором вожатая, и само здание сверкает свежей побелкой на стенах и новым шифером на крыше. Ульянка подбегает ко мне, хватает меня за руку и говорит:

— Ну наконец-то, я уж ждать устала! Пойдём!

Мы идём, точнее, Ульянка ведёт меня мимо старого корпуса по тропинке, и как-то незаметно тропинка раздаётся вширь и покрывается асфальтом. И вот мы, уже взявшись за руки, идём по улице, прямо по проезжей части. Сама проезжая часть не очень широкая, только-только разъехаться двум машинам. От тротуаров с каждой стороны её отделяет ряд высоких тополей, а между тротуарами и домами есть ещё и палисадники. Ни во время «Совёнка», ни в «моё» время так не строили, да и застроена улица двухэтажками, какие строились после войны. Одно-двухподъездные двухэтажки — какие-то из дерева, какие-то оштукатуренные и покрашенные. Сквозь просветы между домами видны огромные по современным меркам дворы. Лавочки, горки, перекладины для сушки белья, кое-где даже фонтаны или гипсовые пионеры наподобие тех, что охраняют ворота «Совёнка», сараи в самой глубине дворов. Вспоминаю Алису, как она описала свой дом.

— Мы к Алисе идём?

Почему-то говорить трудно, а Ульянка молчит, только ведёт меня дальше. Я замечаю, что это место давно заброшено. Сломанные руки и отбитые носы у пионеров, треснувшие чаши фонтанов, ржавые детские горки, лавочки без сидений. Штукатурка на домах давно уже осыпалась, кое-где даже проваленные крыши и разбитые стёкла, и слой опавшей листвы на крышах на дороге и тротуарах. Осень, приблизительно сентябрь, по моим меркам. Люди не совсем покинули этот город: кое-где замечаю бельё на веревках, иногда слышу, как хлопает дверь или как где-то за спиной проезжает машина, но ни одного человека нам не попадается. Постепенно начинает накрапывать дождик, мелкий холодный осенний дождик, а я обнаруживаю, что на мне брезентовый плащ фасона «почтальон Печкин»; плащ велик для меня одного, но если одной полой укрыть Ульянку, то получается в самый раз.

И вот мы идём вдвоём под одним плащом, я чувствую, как Ульяна прижимается ко мне, чувствую тепло её тела, чувствую её острый локоть. А улица полого, но довольно заметно поднимается и заканчивается школьными воротами. Мы проходим сквозь эти ворота во двор, обходим справа школьное здание — оно той же эпохи, что и двухэтажки, и столь же заброшено, — пересекаем, забирая влево по диагонали, спортплощадку и небольшой садик и попадаем через калитку в сквер. Ну, хотя бы в сквере уже появляются признаки жизни в виде подметённых дорожек и бронзового памятника неизвестно кому. Сквер резко обрывается, ограниченный трамвайной линией. Я вижу вполне современного вида остановку с ларьком и впервые вижу людей, лиц вот разглядеть не могу. Какие-то серые пятна над серыми плащами… Но это люди, я уверен. А Ульянка ведёт меня дальше, через рельсы, за которыми начинается очень крутой и высокий каменистый обрыв. На обрыв зигзагом забирается металлическая лестница с решётчатыми ступенями, и нам нужно туда, и я уже догадываюсь, что там увижу.

Как только мы поднимаемся наверх, дождь заканчивается. Позади нас он ещё идёт, над нами просто пасмурно, а впереди — солнце и лето, да, лето. За обрывом местность начинает полого снижаться, и в самом низу котловины я вижу пионерлагерь. Пионерлагерь «Совёнок». И я понимаю, что мне нужно назад, под дождь, на трамвай, шум которого уже слышен, а Ульяне — вперёд, в лето, в лагерь, но мы оба ещё можем выбрать и перерешить, и выбирать за нас двоих должен именно я.

— Ну же, решайся, — торопит Ульяна.

Она каким-то образом выросла под моим плащом и стоит напротив меня, внезапно повзрослевшая. Ей на вид где-то лет восемнадцать, сейчас она, наверное, даже повыше Лены. Детские черты лица уже практически исчезли: исчезла припухлость губ, обрисовались высокие скулы и небольшой, но чётких очертаний носик; в разрезе глаз едва заметно что-то азиатское — нет, не азиатское, азиатское у Мику, а скорее угро-финское. И Ульянка, слегка прищурив эти синие глаза, глядит на меня ласково и чуть насмешливо.

Я хочу ответить и не могу сказать ни слова. Хочу пошевелиться, чтобы показать рукой, и не могу; наконец, рука медленно-медленно начинает подниматься, но Ульяна этого ещё не замечает.

— Семён, пора.

И неожиданно новый взгляд, который я не могу расшифровать, хотя обычно читаю Ульянку как книгу.

— Семён!

Я просыпаюсь и понимаю, что в тренерской я не один. Поворачиваю голову: за столом на моём месте сидит Ульянка и, кажется, смотрит на меня так же, как в этом сне.

— Семён, ужин проспишь.

— Уже нет. Давно ты тут?

— Минут двадцать уже, а сигнал три минуты назад был. Прибраться пришла, а тут ужин.

— Ну, пошли тогда.

Надо идти, а я сижу на кровати, смотрю на неё и прикидываю к ней нынешней виденный мною во сне её облик.

— И что сидишь?

Нет, ничего. Не говорить же, что мне открылось будущее, которое не настанет.

— Нет, ничего. Не проснулся ещё. Идём.

Ульяна какая-то тихая и серьёзная, идёт и думает о чём-то своём, иногда коротко бросая взгляд в мою сторону. Хочет о чём-то спросить и не решается, я собираюсь ей помочь, но мы уже дошли до столовой, до толпы вечно голодных пионеров, которая разделяет нас. Минуту спустя я уже слышу голос Ульяны из противоположного угла зала, а сам оказываюсь за одним столиком с кибернетиками.

— Спасибо, парни, за участие в празднике. За декорации и за актёрство.

— Это за то, что нас водой облили?

— Вам обидно? Меня вон вообще два раза в реку макнули. Один раз Ольга, а один раз свои же.

— Нет, не обидно, но мог бы предупредить, а то вели себя как идиоты.

— Если бы предупредил, сюрприза бы не было, был бы скучный праздник для галочки. У Ольги полный блокнот со сценариями таких праздников.

— Ты арбалеты-то забери, мы дуги переделали, и спусковые механизмы запасные тоже забери. А то вытащил он их для безопасности. Мы бы и сами их вытащили, не дураки.

Вот за это я перед кибернетиками искренне извиняюсь, как-то не ожидал я от них такой ответственности. Беседуем ещё минуты две, обсуждаем, где лучше стрельбище устроить, и приходим к выводу, что в небольшом овражке на полдороги в старый лагерь. Когда прощаемся, не могу удержаться и говорю:

— Шурик, пойдёшь в старый лагерь за деталями — меня зови.

И ухожу, оставляя их в недоумении. Похоже, мысль о походе туда Шурика ещё не посещала.

На сегодня несделанным осталось ещё одно дело, и я отправляюсь искать вожатую. Ну, то есть как искать: иду на площадь, сажусь на лавочку и жду. Всё равно она здесь окажется.

Мимо пробегают пионеры, одни подсаживаются и перебрасываются со мной парой фраз, другие просто здороваются. Наконец подходит и садится рядом Ольга.

— Ничего, что я тебя в воду столкнула?

— А ничего, что тебя облить хотели, и пришлось, спасаясь, самой в воду прыгать?

— Ну, я тогда уже догадалась, что этим закончится, раз ты остальных начал обливать, а женская интуиция заставила меня платье надеть.

— А я всё думал, кто тебе разболтал. Ведь никому же не говорил, своим сказал про тебя только уже в лодке.

— Невозможно удержаться, чтобы начальника в воду не окунуть. Я просто себя на твоё место поставила — и сразу это поняла.

— Ольга, во сколько завтра автобус придёт?

— А тебе зачем?

— Если я скажу, что сбежать решил, поверишь? Встретить я хочу опоздавшего, если он там будет, конечно.

— В три часа, ну, плюс-минус, сам понимаешь. А почему ты, это же Алисина обязанность?

Спасибо, меня Алиса однажды встретила. В этот раз будет, конечно, мягче, но фингал под глазом моё второе «я» может и получить.

— Ну ты же знаешь Алису. Ещё глаз ему подобьёт, а тут я предупрежу сразу, чтоб не звал её «ДваЧе».

Ольга фыркает.

— Хорошо, как встретишь, направляй ко мне, а я уж разберусь. Ох он у меня и побегает остаток смены, чтобы не опаздывал в следующий раз.

— Оль, ну я-то знаю, что ты не такая, но почему ты с подопечными такой образ выбрала?

Ольга не отвечает, только улыбается, качает головой, встаёт, прощается и уходит.

Лагерь постепенно затихает, начинает темнеть, на площади и на аллеях зажигаются фонари. Как только это происходит, откуда-то сбоку подходит Лена.

— Привет ещё раз.

— Привет, а я знала, что ты меня тут ждать будешь. Вот, возьми. От меня и от остальных.

И Лена протягивает мне две акварели. На одной — карандашный набросок, который я уже видел: я, рот до ушей, и повисшие на моей шее рыжие девки; а на другой — тоже я, в костюме Морского царя, стою, опираясь на трезубец, на фоне ладьи. И на обратной стороне текст, совсем детским почерком: «Для самого лучшего царя!», и имена. Вся компания расписалась, от Гришки до бабули.

Разглядываю первую, потом вторую.

— Вы слишком хорошего мнения обо мне, — и неожиданно для себя добавляю: — Дочка.

Потом спохватываюсь:

— Извини за «дочку», я не хотел тебя обидеть.

— А я и не обиделась, я поняла, что это же ты от лица Морского царя сейчас говорил. Даже приятно.

А после небольшой паузы Лена спрашивает:

— Ну как, решил свою задачу?

Второй раз спрашивает за сегодня. Наверное, её это очень волнует. Ну и я повторяю свой ответ, добавить к нему мне всё равно нечего.

— Нет, Лен, во-первых, некогда было, а во-вторых, боюсь, эта задача не имеет решения. Верчу вот её в голове — и никак.

— И всё равно у тебя всё получится, я знаю. Не может не получиться.

— Может, ты знаешь и почему я тебя тут жду?

Лена молчит и смотрит на меня. Глаз не опускает — очень большая степень доверия с её стороны, я ценю. На мгновение становится так тихо, что я слышу, как мотылёк бьётся о стекло уличного фонаря.

— Тот твой двойник, который завтра должен приехать, о котором мы в прошлую смену говорили? Страшно, вдруг он не вспомнит меня? Или всё закрутится и закончится, не начавшись.

Надо же, помнит, всё помнит. Киваю Лене.

— Я его завтра встречу и к Дмитриевне отправлю, а ты сама ориентируйся по обстановке.

А Лена, не слыша меня:

— Ты знаешь, иногда мне кажется, что я смотрю один и тот же сон. Всё как в твоей сказке. Про то, что я никуда не уезжаю, а остаюсь в лагере, и дом мне только снится. А потом просыпаюсь, и смена начинается снова, и настоящая жизнь — здесь.

Отворачиваюсь к памятнику, чтобы не смущать Лену. Леночка-то вот-вот спросит саму себя: «Где я, кто я, и что со мной происходит?» И начнётся у неё тогда совсем другая жизнь. Но как же интересно ждать этого момента! Практически на моих глазах — как рождение человека. Гм, психоаналитик-акушер-физрук, просто мастер на все руки. Ещё цикл? Два? Или уже в этом? Рискнуть и подтолкнуть? Нет, не сейчас — боюсь.

И вот на этом диалоге мой самый длинный день в цикле заканчивается. Я прощаюсь с Леной и иду к себе, а Лена ещё остаётся на лавочке. Сидит и смотрит куда-то в себя. Я дохожу до начала аллеи, потом оборачиваюсь, вижу замершую Лену и оттуда обращаюсь к ней:

— Запамятовал. Помнишь, я тебе говорил, что когда мы встретимся с моим близнецом, мы предъявим друг другу обрывок пелёнки и соску-пустышку, узнаем по ним друг друга, и все вокруг запоют и начнут танцевать? Так вот, я наврал тебе: не все.

Я таки заставил Лену улыбнуться. Вот теперь на сегодня действительно всё.