— Венди сука, — бормочу я, складывая всё, что у нас есть, в одну из сумок. Завтра я попрошу Тайсона отвезти меня «по магазинам», а другая сумка мне понадобится, чтобы хранить всё, что мы там наберем.

Мейси зевает со своего места на полу. Когда она закрывает рот, её зубы начинают стучать. Единственное одеяло, которое у нас есть, — это то, что прилагалось к кровати в этой комнате. Я готова поделиться им с ней, но в ванне не хватит места для нас обеих, и я не думаю, что Тайсон влез бы туда. И мы ни в коем случае не поместимся на кровати, даже если бы я позволила ему подойти так близко к Мейси.

Я пока недостаточно ему доверяю, чтобы быть уверенной, что он сдержит своё обещание не трогать её.

Тайсон видит, что я смотрю на кровать. Он снова вкладывает нож в мою ладонь, а затем, не говоря ни слова, направляется к двери. Стоя на пороге нашей комнаты, я наблюдаю, как он распахивает дверь на полпути тёмного коридора. Мужской голос кричит протестующе.

— Ты можешь передать его сам, или я могу его взять, — гремит голос Тайсона.

Через секунду он выходит из соседней комнаты с одеялом и подушкой. Я ожидаю, что он принесёт их мне. Вместо этого он изучает оставшиеся закрытые двери. Кажется, он слушает. Затем он выбивает дверь. На этот раз он выходит с ещё одной подушкой и одеялом, и если мужчина внутри вообще протестовал, я этого не услышала.

Вероятно, он услышал, что произошло в другом конце зала, и решил не доставлять неприятностей человеку, который мог разбить себе лицо в кашу так же легко, как сделать следующий вдох.

Тайсон приносит наши новые принадлежности и бросает обе подушки на кровать. Затем он хватает фонарик и направляется в ванную с обоими одеялами, а я смотрю через дверной проём, как он складывает одно из них в прямоугольник и кладёт на дно ванны. Он кладёт подушку Мейси на импровизированный матрас, а затем жестом предлагает ей устраиваться поудобнее.

— Спасибо. — Она сворачивается калачиком на одеяле, он сгибается над вторым одеялом и накрывает её им.

Наш гигантский, жестокий хранитель только что уложил её в постель, как ребёнка. Я хочу быть поражена этим. Я хочу быть утешенной и благодарным. Но затем мой взгляд падает на кровать, которую я, очевидно, буду делить с ним, и даже добавление двух новых подушек не может исправить ситуацию.

Мне придётся научиться мириться с тем, что что-то не так. Мне придётся научиться радоваться каждому рассвету, который я увижу, и каждому приёму пищи, который я съем, и мне придётся расплачиваться за всё.

Вот такая жизнь здесь. Венди показала мне более чем доходчиво.

Четвертая зона — это то, чем был бы Неверленд, если бы все потерянные мальчики были жестокими преступниками, а Венди — безумной сутенёркой.

— Одра. — Мейси машет мне рукой в ванной, прежде чем дверь между нами закрылась. Я опускаюсь на край ванны, и она садится. Её взгляд находит Тайсона в дверном проёме спальни, где он отвернулся от нас, заслоняя большую часть света фонарика. Она выглядит грустной. Она выглядит… виноватой.

— Больно?

Внезапно я понимаю, о чём она подумала. В конце концов, ей тоже придётся платить. Что она должна будет заплатить. Она может быть молода и до боли невинна, но она не глупа. Она знает, что на Родоне ничто не является бесплатным.

— Он не собирается к тебе прикасаться, — шепчу я, и хотя я не говорила об этом прямо, мои слова — это обещание для неё.

Она кивает в знак признания, её глаза широко раскрыты и обеспокоены.

— Но он касается тебя. Ты в порядке? Это ужасно?

— Я в порядке. Это не ужасно. На самом деле, это было довольно близко к неплохому. — Не знаю, почему я не решаюсь признаться ей в этом. Если она думает, что я страдаю, она почувствует вину за то, что осталась нетронутой, поэтому я должна сказать ей правду: на самом деле я хотела немного большего, чем получила.

Но как бы сильно я ни хотела получить от этого удовольствие, чтобы было легче заплатить цену, большая, активная часть меня считает, что мне не следует получать удовольствие от обмена секса на выживание. То, что мне это понравится, было бы предательством моего собственного самоуважения.

— Поспи немного, — говорю я Мейси. Я закрываю дверь ванной на пути в спальню, где расправляю тонкую использованную простыню и расстилаю сверху скомканное одеяло, стараясь не задаваться вопросом, сколько людей спали здесь с тех пор, как их стирали. Если их вообще когда-нибудь стирали. Затем я забираюсь на маленькую кровать и сворачиваюсь калачиком лицом к стене.

Если он хочет сегодня больше секса, ему придется об этом попросить.

Или он мог просто взять.

Я не уверена, что из этого произойдёт, когда фонарик погас, и я чувствую, как матрас проседает под его весом. Кровать настолько мала, что его тело касается моего, но я не могу сказать, какой части его тела касается мой позвоночник, и не собираюсь переворачиваться и выяснять это. Я лежу, зажмурив глаза, ожидая, когда почувствую на себе его руки. Жду, пока он перевернёт меня и залезет на меня сверху. Или спустит с меня штаны и возьмёт меня сзади.

Возможно, он снова спросит, что мне нравится, и, возможно, на этот раз я попытаюсь ответить. Моего бывшего — единственного, который у меня когда-либо был — похоже, не заботило, наслаждаюсь ли я сексом, и я спала с ним добровольно. Если Тайсон постарается сделать так, чтобы нам обоим было хорошо, я не буду возражать. Мне приходится спать с ним, но мне не нужно его ненавидеть.

Верно?

Я не осознаю, что он заснул, пока не услышала его тихий храп, и вместо облегчения испытываю странное разочарование. Потом я засыпаю рядом с ним и не просыпаюсь, пока на следующее утро восходящее солнце не светит мне в лицо.

Глава 8

Тайсон

Я лежу рядом с Одрой в темноте, слушая её напряжённое дыхание. Должно быть, она устала, но всё же до сих пор не спит. Она напряжена, её позвоночник прижимается к моей руке, остальная часть её тела отодвинута от меня.

Она, очевидно, думает, что я сейчас перевернусь и схвачу её, и не сможет расслабиться, пока не будет уверена, что этого не произойдёт. Поэтому я симулирую тихий храп, стараясь наполнить лёгкие длинными и глубокими вдохами. Притворяться спящим — это настоящая заноза в заднице, и я испытываю облегчение, когда её маленькое тело наконец расслабляется. Она уснула.

Но я лежу без сна часами, пытаясь понять, во что ввязался. Как я завтра доберусь до пункта снабжения с двумя женщинами на буксире. Потому что я не могу оставить их без защиты в нашей комнате. Теперь мы все ходячие цели.

Обычно я бы не беспокоился об уменьшении запасов, если бы мне не требовалось что-то конкретное. Я предпочитаю охотиться за свежим мясом, чем есть безвкусное упакованное дерьмо, которое каждый день сбрасывают шаттлы. Но мне придётся пополнить их, чтобы накормить Одру и ребёнка.

И им не придётся валяться в простынях, от которых исходит чужой запах. Им не придётся ходить в настолько изношенной одежде, что она практически прозрачна.

Я должен им дать больше, чем то, что я им предоставил до сих пор. Завтра я это исправлю.

***

— Скорее, — рычу я Одре, пока она запихивает свои вещи в потёртый рюкзак. — Нам нужно идти.

Она хмурится на мой тон.

— Почему? Я думала, что дроп будет не раньше полудня.

— Возможно, вам так и говорили, но падение может двинуться до часа дня в любую сторону. И мы понятия не имеем, где на самом деле приземлится ящик, потому что они каждый раз бросают его в другое место, поэтому люди в разных местах первыми могут его вскрыть.

Одра закатывает глаза.

— Как будто важно, кто доберется до него первым. Сильный отберёт у слабого то, что хочет, а слабые будут голодать.

— Голодной не останешься, — уверяю я её и слишком поздно понимаю, что всё ещё рычу, по многолетней привычке.

— А ты не будешь хранить целомудрие, — парирует она в ответ.

Я хотел сказать ей, что она не обязана вновь спать со мной — я прекрасно понимаю, что меня не считают привлекательным даже по стандартам Родона — но даже невысказанные слова заставили меня звучать жалко. Поэтому я их не озвучил. Она скоро сама поймёт.

Я перекидываю свою сумку через плечо и толкаю дверь ванной. Малышка ещё спит. Я трясу её за плечо, и её глаза распахиваются, но в них нет узнавания. Она кричит, и её правая рука касается моего лица с эхом пощечины. Я отшатываюсь назад, скорее испуганный, чем обиженный. Хотя удар маленького монстра оказался на удивление сильным.

— Что, черт возьми, ты сделал? — Одра проталкивается мимо меня в крошечную комнату и обнимает ребенка, и наконец крики прекращаются.

— Ни черта. — Я иду в спальню, мысленно считая до десяти. — Я разбудил её, и она ударила меня.

— Ну, ты не можешь просто заходить сюда и так её пугать. — Одра топает обратно в спальню, и я вижу позади неё девочку, выходящую из ванны, её длинные тёмные волосы растрёпаны, линии подушки всё ещё отпечатаны на её лице. — Мы понятия не имеем, через что ей пришлось пройти, — шепчет мне Одра.

— Я думал, ты её знаешь. Ты сказала, что втянула её в это.

— Я встретила её в тюремном транспорте. Я имела в виду, что отправила её сюда, в поселение А, где женщинам не разрешается есть, не раздвинув предварительно ноги.

Едкие комментарии Одры, похоже, не направлены против меня, но слова всё равно ранят. Потому что это правда. Я взял то, что, по её мнению, что она предложила против своей воли. Потому что я провёл всю свою взрослую жизнь здесь, где всё чего-то стоит и где удовольствие с отношениями — высшая роскошь.

Поскольку за столько лет я ни к кому не прикасался без пролития крови, я почти забыл, что такое мягкость и нежность.

— Венди не обратила бы на неё внимания, если бы я не указала на неё, — продолжает Одра. — Хотя, очевидно, я понятия не имела, куда нас уведут.

Неудивительно, что она настояла, чтобы я взял их обеих. Если бы не Одра, ребёнок был бы в относительной безопасности в поселении Б, где хищники могли бы отобрать у неё еду, но почти наверняка оставили бы её тело — и её душу — нетронутыми.

— Дай мне минутку наедине с ней.

— Одна минута. — Я топаю в спальню и впервые внимательно изучаю её. Комната полное дерьмо. Мне было бы всё равно, если бы она была только для меня. Если не шёл дождь, я обычно спал под звёздами, но даже если бы я хотел, чтобы Одра и Мейси жили как кочевники, этот план был бы неосуществим. Мне нужны стены, чтобы защитить их, и какими бы дерьмовыми они ни были, это лучшие стены, которые я смог бы найти.

В комоде у одной стены отсутствуют все ящики, что не имеет значения, если нам всё равно нечего в нём хранить. Но если повезет, мы доберёмся до места дропа и скоро получим настоящие вещи. А это значит, что мне нужно добыть несколько ящиков.

Кровать исправна. Матрас провисает, и я даже не хочу знать, насколько он испачкан, но если мне удастся достать чистые простыни…

Я хмуро смотрю на незаправленную кровать. Я даже не знаю, складывают ли в поставки постельные принадлежности.

— Хорошо. Пойдём. — Голос Одры резкий и всё ещё раздражённый, и я поворачиваюсь и вижу, как она выводит ребёнка из ванной. Мейси смотрит в землю, её плечи ссутулились в слишком большой рубашке, волосы свисают на лицо. Она не создана для этого мира, и я не могу себе представить, что она сделала, чтобы попасть сюда.

Я могу вспомнить только двух девушек до неё, как Мейси, и ни одна из них не прожила и месяца на Родоне. Вторую я похоронил сам, когда нашел её, изломанную, окровавленную, обнажённую, невидяще глядящую на листву глубоко в лесу, окружённую слишком большим количеством следов в грязи, их было невозможно сосчитать.

Я загоняю воспоминания глубже и выхожу в коридор, снова задаваясь вопросом, во что, чёрт возьми, я ввязался.

Мы прокрадываемся через заднюю дверь, надеясь, что нас не заметят, но в этом не было необходимости. Все остальные уже ушли. Сегодня дроп. Они все направляются туда, где планируют наблюдать за небом, надеясь, что их стратегическое расположение окупится. Что грузовой шаттл сбросит ящик достаточно близко, чтобы они могли его перехватить первым и уйти прежде, чем кто-нибудь ещё доберется до него.

Мы собираемся сделать также.

Я веду Одру и Мейси в лес, и как только мы скрываемся из виду, Одра направляется на восток.

— Сюда. — Я поворачиваю голову на юг, и она останавливается и хмуро смотрит на меня.

— Моя интуиция говорит, что нам в эту сторону. — Она делает ещё один настойчивый шаг на восток. Я знаю, что она делает — направляется к поселению Б — и это ужасная идея.

— Они отправят тебя обратно, — говорю я ей. — Я не остановлю тебя, если ты захочешь бежать, но Венди и остальные вернут тебя обратно. Они обязаны.

Её мысленная борьба проявляется во вспышках противоречивых эмоций, когда она пытается признать то, о чём, как мы оба знали, она задумалась. Она красивая, умная и бесстрашная. Но они не сохранят ей жизнь, если она сбежит.

— Что произойдёт, если я не вернусь к Венди? Если они меня никогда не поймают?

Её тщательно незаинтересованное выражение лица разбивает мне сердце. Я хочу сказать ей, что знаю место, где она и ребёнок могут спокойно отсидеть своё пожизненное заключение, не подвергаясь нападкам со стороны остальной части четвёртой зоны, и что никто больше не пострадает из-за её решения. Но жизнь здесь устроена не так.

Ей нужна правда.

— Если они не смогут тебя найти, Джейми соберёт своих людей и отправиться в поселение Б, где потребует компенсацию за потерю. Плюс штраф. Если Венди даст ему то, что он хочет, перемирие сохранится. В четвертой зоне жизнь пойдёт своим чередом.

— А если она не даст ему то, что он хочет?

— Он даст мужчинам свободу брать то, что они хотят, пока не решит, что Венди усвоила урок. Они возьмут гораздо больше шести женщин. И никаких правил не будет. Никаких ограничений по времени.

Её лицо бледнеет.

— Это дилемма поезда.

— Что?

— Это гипотетическое упражнение по теоретической этике.