Закончилось очередное отступление, и я возвращаюсь к регулярному описанию мировой экономики. Бесконечно продолжать карантин было невозможно, да и экономику, не только американскую, но и мировую, нужно было каким-то образом восстанавливать. Уровень сбережений домохозяйств в США существенно подскочил, что позволяло какое-то время поддерживать уровень потребления, но было необходимо обеспечить внутреннее стимулирование. Которое, напомню, составляет около 25% от реального ВВП США.
Объяснить логику «команды Байдена» с экономической точки зрения я не могу, да и этот вопрос выходит за пределы экономической теории, тут явно работали политические мотивы, которые описываются теорией Власти. Ясно было одно: старая схема с постоянным ростом частного долга работать перестала (смотри выше сказку о стиральной машине). Кроме того, сильный урон кредитной системе стимулирования спроса нанес ковидный кризис, во время которого слишком много и слишком долго домохозяйствам давали деньги просто так.
И для решения проблемы была разработана новая схема стимулирования спроса, которая удивительным образом напоминала модель, действующую в России в 1995–1998 годы, связанную с именами Дубинина и Чубайса. Суть этой модели в том, что стимулирование экономики (потребления) осуществлялось через прямое бюджетное финансирование. Отметим, что аналогичная схема работает и в Евросоюзе. Разумеется, для этого было необходимо резко увеличить расходную часть бюджета, что и было осуществлено.
Рис. 74. Расходная часть бюджета США в 2010–2024 годах
Поскольку «регулярная» доходная часть бюджета таких расходов обеспечить не могла, денежные власти США начали активно наращивать государственный долг.
Рис. 75. Внешний долг США в 2010–2024 годах
Кроме того, правительство начало «пылесосить» финансовые рынки на предмет перевода «лишних» денег, выданных в период ковида, в государственные ценные бумаги. Разумеется, этот процесс не мог длиться вечно, поскольку домохозяйства полученные из бюджета (тем или иным способом) средства тратили, во многом, на потребление импортных товаров. И, соответственно, эти деньги выходили за пределы внутреннего экономического контура США.
В частности, профицит внешнеторгового баланса Китая начал быстро расти после ковидного карантина.
Рис. 76. Профицит внешнеторгового баланса Китая с США
А в США, соответственно, стал расти дефицит:
Рис. 77. Дефицит внешнеторгового баланса США
Такой механизм стимулирования экономики не мог не вызвать инфляции, и в США начались, даже по официальным данным, мощнейшие инфляционные процессы. Американские денежные власти (по большей части глава ФРС Пауэлл) неоднократно объясняли осенью 2021 года, что «инфляция носит краткосрочный характер», но даже простейший анализ говорил о том, что это станет серьезной проблемой для американской экономики.
Так и произошло:
Рис. 78. Инфляция в США 2020–2024 годов
Но при этом необходимо учесть ряд очень интересных явлений, связанных с инфляцией в США, которые здесь нужно обсудить. Прежде всего термин «инфляция» представители властей используют как синоним потребительской инфляции или индекса CPI. Индекс PPI, который интерпретируется как инфляция промышленная, показывал похожую динамику:
Рис. 79. Индекс PPI в США в 2020–2024 годах
Но индекс PPI считают по конечным товарам в технологических цепочках. А вот индекс промышленных цен по полному объему товаров давал совершенно иную картину:
Рис. 80. Индекс цен по полному объему промышленных товаров
Источник: Federal Reserve Bank of St. Louis (FRED)
Мы видим ярко выраженную и сильную дефляцию, которая совершенно не соответствует показателям инфляции потребительской. Как можно объяснить такое разительное несоответствие?
Ответ на этот вопрос достаточно прост. Дело в том, что произведенные в США товары, издержки на производство которых на фоне высокой инфляции все время росли, были вынуждены конкурировать с товарами импортными. Поэтому стоимость конечной продукции в технологических цепочках носила конкурентный характер. И постепенно проигрывала более дешевому импорту.
А производство промежуточных товаров, естественно, стагнировало и сокращалось, поскольку продажи отечественных товаров на американских же рынках падали. Процесс этот начался задолго до эпидемии ковида, но после карантина и колоссальной денежной накачки потребителей приобрел дополнительный импульс. Какое-то время американские производители пытались сохранить рынок, снижая цены (и, отметим, – качество, что хорошо видно, скажем, на примере «Боинга»), но в конце концов проигрывали и уходили с рынка.
Отметим, что аналогичные процессы проходили и в других регионах мира с «развитой» экономикой (Китай, Япония, Евросоюз), но там они дополнялись разного рода специфическими эффектами. Например, отказом Евросоюза от дешевого российского сырья после 24 февраля 2022 года. Важно здесь то, что инфляционная волна привела к сильному падению реального уровня жизни населения. Что, в свою очередь, требовало изменения потребительского поведения.
Отметим два принципиальных момента, которые произошли в марте 2024 года. Дело в том, что в середине этой книги я много писал о фальсификации статистики, точнее, радикальных изменениях методологии, которые привели, в частности, к принципиальному занижению показателей инфляции. Поскольку в рамках Бреттон-Вудской системы статистические методики унифицированы, это – проблема практически всех стран мира.
Иногда эта проблема попадает в поле зрения (например, в 2008–2009 годах), но затем ее снова заметают под ковер. Официальные лица игнорируют эту проблему, даже если их активно тычут в нее носом, публичные эксперты ссылаются на то, что альтернативных официальных цифр нет. Оценки Фонда экономических исследований Михаила Хазина показывают масштабы инфляционных процессов в США после ковидного карантина, 10–12% в год, но это именно оценки. Но вот как раз в марте 2024 года ситуация разительно изменилась.
Практически одновременно в официальном поле вышли две принципиальные научные работы. Первая касалась изучения рынка труда США группой специалистов при Резервном банке Филадельфии. То есть пусть и не в рамках жесткой исполнительной вертикали, но находящихся под опекой руководства ФРС, в том числе Пауэлла. Они провели исследование, которое показало, что Бюро трудовой статистики (BLS) Министерства труда США существенно завышало количество рабочих мест, создаваемых в стране.
Совокупное количество виртуальных рабочих мест, созданных в 2023 году исключительно в отчетах, было оценено в 800–1400 тысяч (то есть в пределах миллиона), что с учетом месячных данных означает увеличение этого показателя примерно в 1,5 раза относительно реальности. Отметим, что из двух «мандатов» ФРС один как раз связан со стимулированием создания рабочих мест.
Рис. 81. Создание рабочих мест
Здесь нужно сделать небольшое отступление. Я веду более или менее регулярное описание состояния дел в экономике США с 2003 года (вначале на сайте worldcrisis.ru, затем в собственном телеграм-канале) и неоднократно отмечал, что руководство ФРС недовольно качеством статистических данных BLS. Настолько, что оно в какой-то момент начало самостоятельно оценивать трудовой рынок. Так что сигналы поступали достаточно давно, но до такой жесткой оценки дело не доходило.
Ранее такие сигналы Министерство труда игнорировало, но в августе 2024 года (то есть через полгода после выхода описанного исследования) признало, что «нарисовало» 814 тысяч рабочих мест. Обращаю внимание, цифра взята по нижней границе интервала, приведенного чуть ранее. Теоретически можно предположить, что реальная цифра фальсификаций еще выше, но так или иначе этот случай подтверждает и наш вывод начала 2000-х о тотальной фальсификации статистики, и масштаб этой фальсификации.
Но на этом Министерство труда США не остановилось, и в 2025 году продолжило исправление статистики. В феврале все ведущие мировые СМИ радостно рапортовали, что в США было создано 143 тысячи рабочих мест, а декабрьские данные пересмотрели в лучшую сторону: с 256 до 307 тысяч. Следовательно – «экономика прекрасна, а будет еще лучше».
Однако почти никто не акцентировал внимание на том, что предыдущие данные были пересмотры сильно в худшую сторону. Вообще, ретроспективные изменения – частое дело в американской статистике, но тут масштаб был уж очень основательным. Если в августе статистики Министерства труда пересмотрели данные сразу на минус 800 тысяч, то в этот раз на минус 600 тысяч, итого «заминусовали» 1,4 млн! То есть уже по максимуму описанного выше сотрудниками ФРС интервала.
Повторю еще раз, оптимизация методологии и ретроспективная корректировка данных по мере актуализации массивов данных – это нормально. Но ненормально, когда это происходит регулярно, масштабно и только в одну сторону. Резкое накопление ошибки началось с марта 2023-го и достигло пика в сентябре 2024-го, на уровне 711 тысяч рабочих мест, что очень много.
Чтобы понимать масштаб, за год создано около 2 млн рабочих мест, тут двойной пересмотр сократил 1,4 млн (70%, между прочим). Как это пытается объяснить BLS (Бюро трудовой статистики):
• переход на данные UI-налоговых отчетов штатов (более точный учет закрытых предприятий): выявлено завышение занятости в розничной торговле (–129 тысяч), досуге и гостиницах (–150 тысяч) и профессиональных услугах (–358 тысяч);
• обнаружено завышение занятости в секторах с доминированием малого бизнеса;
• проблемы с моделью «рождения/смерти» предприятий: переоценка закрытий бизнесов в 2023–2024 годах на 1,5 млн;
• учет аномалий погоды и праздников, включая последствия пандемии.
Ну, вполне себе объяснения. Проверить все равно невозможно. А к чему привел пересмотр? Ранее среднемесячный прирост в 2024-м был на уровне 186 тысяч, теперь – 166 тысяч, в 2023-м было 251 тысяча, стало 216 тысяч, в 2022 году было 377 тысяч, стало – 380. То есть в последние годы речь идет о вполне значимых цифрах.
Второй случай представляется куда более важным с точки зрения оценки макроэкономических данных, описывающих американскую (а значит, и мировую) экономику. В том же марте 2024 года появилась статья Ларри Саммерса с группой исследователей, посвященная реальной оценке инфляции в США. Роль Саммерса в становлении внешней системы оголтелого либерализма не нужно недооценивать, но в условиях ее острого системного кризиса он, видимо, решил немножко отойти от роли одного из ее базовых адептов.
Суть статьи была в том, что при оценке инфляции для домохозяйств нужно учитывать не только формальный рост стоимости товаров и услуг, но и стоимость заемных ресурсов, особенно в ситуации, когда ставка стала расти с 2021 года. Разумеется, влияние этого эффекта – различное для разных домохозяйств, теоретически оно должно падать по мере закрытия базовых выплат, прежде всего ипотеки. Хотя в реальности картина может и меняться.
В частности, перед кризисом 2008 года многие домохозяйства активно увеличивали свое потребление за счет взятия новых кредитов под гарантии своих домов, которые активно росли в цене. Или же просто улучшали жилищные условия. Но в любом случае уровень инфляции по Саммерсу & Со должен быть значительно выше, чем по официальным данным:
Если переложить официальный график экономического роста США под инфляцию «по Саммерсу», открывается жуткая картина: с осени 2021 года в экономике США наблюдается непрерывный спад. При этом, как видно из рисунка, этот показатель ниже, чем наша оценка, но значительно ближе к ней, чем к официальным показателям. И вот здесь начинается ряд принципиальных моментов, который теоретически описан выше.
Рис. 82. Изменение индекса цен
Во-первых, в отличие от фальсификации данных по рынку труда, которые были признаны, руководство денежных властей категорически отказывается признавать реальные данные по инфляции. Для этого достаточно посмотреть на тезисы выступления главы ФРС Пауэлла, скажем от 17 июля 2025 года на пресс-конференции после заседания Комитета по открытым рынкам ФРС (на котором ставку не изменили, несмотря на требования Трампа):
• Экономика остается устойчивой;
• Инфляция остается немного выше целевого уровня;
• Ожидаю, что инфляция в США продолжит снижаться;
• По моему прогнозу, индекс PCE вырастет на 2,5%, а базовый индекс – на 2,7% за 12 месяцев;
• Тарифы действительно повышают цены на отдельные товары;
• Большинство показателей долгосрочных инфляционных ожиданий остаются в пределах целевого уровня ФРС;
• Замедление роста экономики в целом отражает снижение потребительских расходов;
• Тарифы оказали давление на цены ряда товаров, но их более широкий эффект пока остается неопределенным;
• Наиболее реалистичный сценарий – это краткосрочное влияние тарифов на инфляцию;
• Не исключаю, что инфляционные последствия могут оказаться более устойчивыми;
• Мы не принимали никаких решений о снижении ставки в сентябре;
• Я бы охарактеризовал текущую ДКП ФРС как умеренно ограничительную;
• Уровень неопределенности с момента последнего заседания FOMC остался примерно на том же уровне;
• Ситуация на рынке труда сейчас очень похожа на то, что мы видели год назад: замедлился рост занятости, но и предложение рабочей силы тоже сократилось;
• Остается множество неопределенностей, которые еще предстоит прояснить;
• Когда возникают разногласия, важно получить четкое объяснение, и сегодня мы его получили. Участники внимательно все обдумали и четко изложили свои позиции;
• Мы должны понимать, что сейчас все еще довольно ранний этап в оценке влияния тарифов;
• Существует широкий спектр взглядов на то, где находится нейтральный уровень ставки. Мы будем принимать решения по мере поступления новых данных;
• Мы уже начинаем видеть влияние тарифов на отдельные потребительские цены. Придется внимательно наблюдать за процессом и делать выводы на основе фактов;
• У нас еще впереди долгий путь, чтобы в полной мере понять, какими будут последствия этих мер;
• Ожидаю, что влияние тарифов будет сильнее проявляться в будущих данных по инфляции;
• Передача тарифов в потребительские цены может происходить медленнее, чем мы изначально ожидали;
• Кто-то может сказать, что, не повышая ставку, ФРС как бы игнорирует инфляцию;
• Новый налоговый закон может оказать небольшой стимулирующий эффект, но, по нашему мнению, он будет незначительным;
• В целом мы не рассматриваем этот фискальный пакет как особенно стимулирующий;
• Инфляция почти вернулась к уровню 2%, хотя сохраняется отложенное давление, связанное с прошлыми факторами.
• Инфляция в сфере услуг постепенно снижается, тогда как цены на товары демонстрируют рост;
• То, что мы видим сейчас, это лишь самые первые признаки инфляции из-за тарифов;
• Действительно трудно сказать, будут ли данные к следующему заседанию достаточно однозначными;
• Мы стараемся точно выбрать момент для следующего шага;
• Доллар не был в центре внимания на наших обсуждениях;
• Рынок сейчас оценивает вероятность снижения ставки в сентябре менее чем в 50%;
• В последнем отчете наблюдается небольшое снижение темпов создания рабочих мест в частном секторе;
• Приток рабочей силы заметно замедлился в основном из-за изменений в иммиграционной политике;
• В целом данные по рынку труда указывают на его стабильность, хотя риски снижения сохраняются;
• Во время обсуждения ДКП ФРС большинство пришло к выводу, что инфляция все еще выше цели, занятость соответствует целевому уровню, а ДКП должна оставаться умеренно жесткой;
• Ожидаю, что участники, высказавшие особое мнение, объяснят свои позиции в ближайшие день-два;
• До следующего заседания мы получим два отчета по рынку труда и инфляции, посмотрим, к чему это приведет;
• Мы по-прежнему считаем, что рынок труда – один из самых надежных и информативных источников данных о состоянии экономики.
Я специально дал полный объем тезисов, чтобы показать, насколько Пауэлл повторяется и пытается «зомбировать» слушателей. Отметим, что набор этих тезисов практически не менялся в течение многих месяцев, от заседания к заседанию. В части рынка труда, как мы видим, они не просто не соответствуют реальности, это уже официально признано. А вот в части инфляции руководством ФРС это пока не признается.
И вот здесь пришло время описать теоретическую конструкцию, которую иллюстрируют данные, приведенные в этой главе выше. Как развивалась Бреттон-Вудская модель с 1944 года? На первом этапе она осваивала новые рынки, и эмиссия шла под новые активы. Отметим, что масштаб этих новых активов и структура экономики (например, соотношение цен различных активов) достаточно аккуратно регулировались. Так, капитализация одних и тех же материальных активов (например, запасов в недрах) существенно зависела от того, кто эти недра контролировал.
Если складывалась критическая ситуация, роль тех или иных активов могла быть пересмотрена. Например, цены на нефть во время кризиса 70-х годов резко выросли (то есть доля энергии в структуре себестоимости любой продукции возросла), но доходы от этого были, по большей части, направлены в финансовую систему США. Исключение – доходы СССР от экспортной торговли нефтью, которые позволили резко повысить уровень жизни советских граждан во второй половине 70-х – начале 80-х годов.
Кризис 70-х годов показал, что эта модель исчерпана и начался процесс кредитного стимулирования спроса. С точки зрения приведенной чуть выше модели это означало, что эмиссия стала применяться не в рамках обеспечения обслуживания уже существующих активов, а, наоборот, для появления новых.
Если раньше появлялся актив, а за ним шла эмиссия, которая позволяла этот актив вводить в оборот и капитализировать, то теперь за счет эмиссии создавался спрос, под который создавались активы. Так работают с банками устойчивые предприятия: вначале они показывают банку уже существующие финансовые потоки, а потом начинают увеличивать оборотные средства, кредитуясь под будущие поступления.
Эта схема длилась достаточно долго (с учетом появления новых активов за счет разграбления мировой системы социализма в конце 80-х – начале 90-х годов), однако с конца 90-х начались проблемы. Реакция на них подробно описана ранее в этой книге, важно то, что возможности экономической системы по созданию новых активов были практически исчерпаны к середине 2010-х годов. Новая эмиссия неизбежно стала приводить к росту инфляции, которая обесценивала совокупный спрос.
Можно привести бытовой пример. Если взять сухую губку и положить ее под тонкий поток воды, то первое время вода за пределы губки вытекать не будет. Но, когда она наполнится, любая капля немедленно будет приводить к тому, что из той или иной точки губки вода начнет вытекать. А если еще учесть, что для борьбы с инфляцией ставку повысили, то покупательная способность домохозяйств уменьшилась и стимулирование пришлось увеличивать, из-за чего эмиссия только росла (и долги вместе с ней).
Далее довольно быстро выяснилось (ну, точнее, это было, конечно, известно заранее, но одно дело знать, а другое – использовать), что обеспечить высокую доходность в финансовом секторе значительно проще, чем в промышленном. Поскольку эмиссия концентрировалась в финансовом секторе, там же концентрировалась и инфляция, но если в промышленном секторе рост цен – это плохо, то в финансовом – это хорошо. А если еще учесть, что финансовые активы значительно проще использовать как залоговый инструмент (они куда более унифицированы), то темпы возникновения финансовых активов стали намного превышать темпы появления новых активов в реальном секторе.
Рис. 83. Доля финансовых активов в совокупном числе активов
Как следствие, даже успешные промышленные предприятия стали все доступные ресурсы вкладывать в финансовый сектор, доля финансовых подразделений промышленных предприятий стала быстро расти. А дальше произошел еще один качественный скачок, практически неизбежный в сложившейся модели: промышленные предприятия стали становиться планово убыточными.
Суть этой убыточности была простая: средства, которые должны были идти на ремонты и модернизацию, шли на финансовые рынки. А для того чтобы эта убыточность не бросалась в глаза, ее прикрывали за счет роста капитализации, под которую брали новые кредиты, которыми закрывали балансы.
Рис. 84. Доля финансового сектора в совокупной прибыли экономики
Для понимания этой картинки нужно учесть, что методология статистики полностью поменялась, и данные по полной прибыли финансового сектора (не только финансовых корпораций, но и финансовых подразделений нефинансовых корпораций и доходов физических лиц от спекулятивных операций) больше не публикуются. Поэтому приходится смотреть на те данные, которые есть (то есть доля прибыли чисто финансовых корпораций) и сравнивать со старыми графиками, имея в виду, что картина должна быть примерно одинакова. То есть если при доле прибыли финансовых корпораций в 30% в 1990 году совокупная прибыль финансового сектора была такая-то, то сегодня она будет аналогичная. Реально, конечно, сегодня она у финансового сектора будет больше, но этим моментом мы пренебрежем.
В итоге получаем, что совокупная прибыль финансового сектора сегодня должна быть не менее уровня 1995 года на старом графике.
Этот период приведения промышленности в тотально убыточное состояние длился несколько десятилетий – в результате все производители начали искать возможности максимально снизить издержки. А это можно сделать за счет двух базовых факторов: дешевой рабочей силы и дешевой энергии. Как следствие, к базовой модели снижения доли экономики США в мировой добавилась дополнительная составляющая:
Рис. 85. Рост ВВП США и рост совокупного долга
Рис. 86. Рост совокупной прибыли американских предприятий и рост долга
Рис. 87. Доля экономики США в мировой по ППС
Ну а в самих США начали максимально экономить на текущих и капитальных ремонтах. Краткосрочный эффект это давало (в том числе с точки зрения капитализации), но уже через несколько лет после начала такой политики стали проявляться крайне негативные последствия. В частности, существенно вырос масштаб техногенных аварий.
Нужно добавить еще один принципиально важный аспект. Когда экономика выстроена на модели роста капитализации, чрезвычайно важно не сорваться – либо в резкое падение стоимости активов (типа обвала на бирже 1929 года, который и спровоцировал кризис 1930–1932 годов в связи с падением стоимости залоговых активов), либо в высокую инфляцию. И проблема стерилизации избыточной ликвидности выходит на первый план.
Причем стерилизация должна быть обратимой – в случае необходимости свободные деньги должны быстро появляться в том или ином сегменте рынка. Хотя тут не следует перебарщивать – ФРС всегда может деньги напечатать. Так вот, таким инструментом стерилизации избыточной ликвидности являются финансовые рынки США. Поэтому резко сокращать их масштабы или пытаться их жестко регулировать нужно острожно, в противном случае они могут утратить свой функционал стерилизации денежной массы, что приведет к резкому росту инфляции.
Новая администрация Трампа пытается реализовать ту же программу, с которой Трамп шел на выборы в 2015–2016 годах, то есть возвращения величия США через восстановление промышленной мощи. Напоминаем, что эта мощь во многом строилась в XIX веке за счет изоляционизма, и сейчас Трамп пытается защитить внутренний рынок за счет пошлин. При этом, разумеется, происходит разрушение единой и стройной Бреттон-Вудской системы за счет ликвидации одного из ее базовых институтов, ВТО.
Но главной проблемой Бреттон-Вудской системы является не разрушение системы единых рынков. Да, падение доли американской экономики делает невыгодным для США использование эмиссии доллара, поскольку это фактически поддерживает их конкурентов. С дальнейшим сокращением доли американской экономики в мире главной проблемой этой системы становится стоимость инфраструктуры.
Работа на глобальных рынках, которые уже более 30 лет включают весь мир, радикально перестроила всю инфраструктуру обеспечения реального производства. При этом стоимость этой инфраструктуры не учитывает колоссальные потребности в ремонте и развитии. Внедрение информационных технологий (искусственного интеллекта в том числе) несколько снижает издержки, но базовые проблемы износа никуда не деваются.
При этом в рамках действующей экономической модели вложения в инфраструктуру явно недотягивают до необходимых масштабов. С точки зрения потенциальных инвесторов, даже владельцев существующих промышленных мощностей и недвижимости, это крайне неэффективное размещение капитала. Капитализация инфраструктуры не может быть сравнима с возможностями разного рода финансовых и IT-проектов. И, как следствие, начинаются многочисленные проблемы, которые хорошо видны из новостей о разного рода происшествиях, катастрофах и прочих авариях.
При этом под инфраструктурой подразумеваются не только провода, насосы, трубы и трансформаторы. Например, проблемой является подготовка инженерных кадров. Раньше инженеров «дотягивали» до узкой специализации уже на предприятиях, а институты готовили универсальных специалистов. Потом образование сузили под платежеспособный спрос, а число инженеров на предприятиях сокращалось, и они уже не могли тратить время на подготовку молодежи, квалификация которой снизилась.
Довольно долго эту проблему компенсировали организацией производства, но и эта возможность была в конце концов исчерпана. А вот нагрузка на действующих инженеров и технологов выросла, так что они стали требовать более высокой зарплаты и вообще зависимость от них выросла.
Конкуренция на рынке специалистов тоже требовала роста зарплаты для высококвалифицированных специалистов, но «подпор снизу» резко сократился. В результате сегодня просто не существует нужного количества инженеров, которых можно было бы использовать для обновления и ремонта устаревающей инфраструктуры. Не говоря уже о строительстве новых предприятий. При этом совокупный объем проблем нарастал с каждым годом, и сегодня в принципе невозможно их решить за более или менее обозримый срок.
Кроме чисто технологических, есть и политические причины разрушения инфраструктуры. Речь даже не о «квотных назначениях» на места специалистов (когда роль начинает играть не квалификация, а цвет кожи или сексуальная ориентация), а о чисто политических решениях. Особенно сильно это проявляется в логистике. Закрытие морских коммуникаций для тех или иных стран приводит к повышению стоимости перевозок, что само по себе разрушает систему мировых рынков. А возобновление практики каперства (о которой уже говорят открыто) окончательно поставит крест на общемировых перевозках. Сюда же можно добавить «тарифные войны», которые стали популярны после начала «периода санкций».
И все это происходит на фоне падения совокупного спроса. Не секрет, что любое производство выстроено под некоторые базовые масштабы продаж. Нельзя произвести на заводе больше, чем он способен выдать теоретически, но есть и ограничения снизу. Если производство снижается, то вырастает доля постоянных издержек на единицу произведенной продукции. И в какой-то момент она становится неконкурентоспособной…
Попробую привести пример. Представим себе средний американский город, в даунтауне (центре) которого расположены четыре небоскреба. В них (в среднем) арендуется около 80% площадей, а рентабельность их опускается ниже нуля, когда количество сданных площадей снижается ниже 50%. При такой загрузке стоимость поддержания функционирования здания (от электричества до мытья окон), распределенная на существующих арендаторов, становится слишком высокой.
В результате кризиса совокупный спрос падает в два раза, соответственно в два раза (в реальности – сильнее) падает желание арендовать площади. Вместо 20% в каждом из небоскребов остается 60% свободных площадей, все четыре становятся убыточными. Естественно, долго это продолжаться не может, два небоскреба полностью закрываются, а в оставшихся доля арендованных площадей вновь подскакивает до 80%.
Казалось бы, все в порядке. Однако два пустых небоскреба – это крайне мрачный пейзаж, никто же не будет мыть в них стекла и приводить в порядок фасады… То есть либо их нужно сносить, либо они будут сильно снижать цены в оставшихся двух, что повысит для них предельно необходимую норму загрузки. При этом есть и еще одно обстоятельство – электрические, водопроводные и прочие сети были рассчитаны на спрос и потребности со стороны четырех небоскребов. А их осталось только два. И это значит, что содержание этой избыточной инфраструктуры ляжет на арендаторов оставшихся небоскребов.
Это значит, что цены на аренду придется повышать, что в условиях кризиса снизит желание потенциальных арендаторов снимать площади. И большое количество свободных площадей не будет стимулировать потенциальных арендаторов снимать помещение. Или они будут требовать снижать цены… Фактически вся эта ситуация будет настоятельно требовать некоторого изменения инфраструктуры недвижимости для бизнеса, возможно, с отказом от небоскребов в этом городе вообще.
Такая картина будет по всему миру, но в первую очередь – в США, поскольку именно там максимально стимулировали спрос домохозяйств и спрос государства, то есть конечный спрос в целом. И, понимая, как устроена логика предпринимателей, можно точно сказать, как будет выглядеть эта картина в целом. На первом этапе инфраструктуру сети просто никто не будет ремонтировать. И когда пойдут техногенные аварии, то заниматься ремонтом никто не будет. Соответствующие сети будут просто закрываться, вместе с привязанными к ним объектами. В частности, упомянутыми небоскребами.
Можно вспомнить картину кризисов 1991 и 1998 годов в России. В 1991 году кризис продлился почти на 10 лет, и колоссальное количество производств, сооружений и сетей просто пришлось ликвидировать. А в 1998 году хотя все и остановилось, но уже к началу 1999 начался экономический рост, инфраструктура практически полностью сохранилась и продолжила развиваться.
Начавшийся мировой кризис будет длиться долго, только спад продлится как минимум до начала 30-х годов XXI века (с учетом темпов спада, действующих на сегодня, то есть примерно в два раза ниже, чем век назад). И это значит, что техногенные аварии, постепенно переходящие в катастрофы, будут продолжаться. И современная инфраструктура будет сосредотачиваться во все более и более редких местах.
Если посмотреть на приведенный выше пример, то все арендаторы оставшихся двух небоскребов, как только поймут, что перспектив нет, просто уйдут в другой город, более перспективный. А четыре пустых небоскреба останутся стоять как символ прошлого развития. И через какое-то время придут в состояние, когда даже восстановить их станет невозможно. Аналогичные проблемы ждут аэродромы, порты, каналы и другие инфраструктурные сооружения. Разумеется, эта деградация будет идти разными темпами, но я не исключаю, что и плотины с дамбами будут прорываться, и блэкауты с тотальным отключением электричества в ряде регионов, и другие проблемы будут возникать все чаще.
И вот здесь у любых властей возникнет принципиальный вопрос: за счет какого ресурса эти проблемы в принципе можно решить? Понятно, что апеллировать к «свободному рынку» в такой ситуации не получится, а недовольство беднеющих граждан будет нарастать. И вот обнаруживается, что ресурс-то есть! Правда, не у всех, но у тех, кто сможет его использовать, – отказаться возможности не будет, по политическим причинам.
Ресурс этот – эмиссия национальных валют. На первом этапе – через вытеснение доллара США, что позволит избежать серьезных социальных последствий. Разумеется, этот вариант не пройдет в странах ЕС или Китае (поскольку там эмиссия и без этого превышает все возможные масштабы), но вот в Индии, России, Бразилии, ряде других стран это вполне возможно. И именно для решения абсолютно необходимых задач на внутреннем национальном уровне и придется начать выход из мировой долларовой системы. Тем более что пользы от нее в части получения необходимых инвестиций больше не будет.
Это принципиально важный момент, который я уже неоднократно выше отмечал: вхождение в Бреттон-Вудскую модель приносило практически всем участникам очевидную выгоду. Но, поскольку в процессе кризиса эта выгода исчезнет, а вытеснение доллара даст вполне понятное и очевидное преимущество, – переход к этой политике неизбежен. Поскольку выход из Бреттон-Вудской системы в новой ситуации тоже будет давать ощутимое преимущество. Правящей элите так точно.
Ну а затем крупные страны, которые перейдут к этой политике, начнут предлагать своим соседям «покровительство» под инвестирование своей эмиссионной валютой. То есть фактически будут строить свои локальные валютные системы, повторяя политику США (и СССР) 30–60-х годов ХХ века. В результате и будут оформляться новые валютные зоны, некоторый аналог, на новом этапе, технологических зон XIX–XX веков. Механизм образования только будет другой, из-за чего я и выбрал другое название.
США в первые недели второго президентства Трампа устами нового министра обороны Пита Хегсета фактически прямым текстом признали – у них нет ресурса поддерживать даже такого еще недавно верного союзника, как Евросоюз. Мы не будем вдаваться в политические тонкости (например, кто в Германии поддерживает Лондон, кто – сторонники Клинтона, а кто – Трампа), поскольку с экономической точки зрения это роли не играет. Но Хегсет четко объяснил, что «держать» весь долларовый мир США уже не могут.
Ну а если не могут, то и описанные выше процессы практически неизбежны. Нравится это кому-то или нет. Кризис падения эффективности капитала, который проходил во всех технологических зонах с конца XIX века, привел к неизбежному из описанной выше теории результату. Избежать его не получится, как и «отжать» у кого-то ресурс, – ведь альтернативных технологических зон нет.
Теоретически есть две «кубышки», которые могут несколько продлить агонию всей Бреттон-Вудской системы и США конкретно. Это Евросоюз и Китай. Уровень жизни их населения явно превысил те стандарты, которые могут устроить США, и началась активная работа по перекачке этих ресурсов в пользу американской экономической системы. Собственно, с ЕС эта работа уже в разгаре и скоро приведет к естественному результату – снижению уровня жизни в этом регионе до уровня средних стран Азии. А там и до Латинской Америки с Африкой недалеко. Кстати, философский вопрос – дойдет ли дело до голода в Швеции, Испании или Бельгии?
А про Китай новая команда Трампа уже говорит открыто. Давление на него уже началось, но, скорее всего, в 2025 году это давление резко усилится. Самым главным (на сегодняшний день) инструментом являются таможенные пошлины, но точно оценить, насколько этот инструмент достаточен для повышения инвестиционной привлекательности американской экономики, – достаточно сложный вопрос.
Беда в том, что и в этих регионах капитализация активов осуществлялась в долларах. Поэтому снижение уровня жизни – это снижение внутреннего спроса и, как следствие, падение долларовой капитализации! То есть получается та же самая картина, что и в долларовой метрополии.
Вернемся теперь к сравнению реального и финансового сектора. Высокая доходность финансового сектора и низкая в промышленности – вопрос не абсолютный. Государство может давать разные льготы инвесторам в реальный сектор, в том числе налоговые. В некоторых секторах промышленности доходность локально может и подскочить (например, за счет больших государственных заказов, в том числе в оборонном секторе), так что агония может продлиться. Ненадолго, разумеется.
Например, Трамп повышает ввозные пошлины на товары, которые произведены вне США. И уже обсуждается вопрос о том, сколько это принесет денег в бюджет. Но при этом никто не задает вопрос, насколько это сократит совокупный спрос из-за роста цен. В конце концов, цель пошлин – поднять рентабельность внутреннего производства в США. То есть цены даже на произведенные в США товары будут расти. Что означает снижение уровня жизни домохозяйств.
В заключение этой главы нужно сказать, что объективная невозможность поддерживать устойчивость денежной системы уже привела к запуску большого количества деструктивных процессов, примеры некоторых я привел выше. Можно назвать еще одно обстоятельство, которое носит уже политический характер.
Снижение уровня жизни населения в ЕС и Великобритании ведет к естественному росту антироссийских настроений и повышению милитаризации. В конце концов, это традиционная политика европейских элит – искать виновного и потом объявлять ему войну. Беда в том, что любая война требует денег. Очень больших денег.
ЕС уже фактически объявил о военной программе в (пока) 800 млрд евро. При этом очевидно, что проводить реализацию этой программы параллельно с содержанием НАТО невозможно. То есть речь идет о том, что США будет предложено финансировать инфраструктуру НАТО самостоятельно. Или отдать ее (безвозмездно, то есть даром) новым структурам ЕС (совместно с Великобританией). При этом предполагается, что на эти деньги будет восстановлена военная промышленность Западной Европы.
Делать это нужно будет на базе экономической системы Западной Европы, которая сегодня выстроена в парадигме процентщиков. То есть речь идет о необходимости эмиссии евро. Но сегодня эмиссия евро (как и фунта) идет исключительно в рамках поддержки со стороны ФРС, через долларовые кредиты. Которые, в соответствии с американскими законами, контролю со стороны американского государства не подлежат. И есть два варианта развития событий.
Оба связаны с тем, что у ЕС нет своих институтов стерилизации избыточной ликвидности. И быстро создать их невозможно. Сейчас эта ликвидность через контролируемый обмен на доллары выводится на американские финансовые рынки. А что будет, когда начнется эмиссия под уже объявленные военные программы?
Если Трамп возьмет под контроль ФРС с ее эмиссией и остановит кредиты ЕЦБ и Банку Англии, это приведет к резкому росту инфляции в ЕС и девальвации евро. С учетом импортного характера экономики (собственных ископаемых у региона нет, уже у Гитлера была такая проблема) это резко ускорит спад и общую деградацию экономической системы. И практически нет шансов на то, что эту проблему удастся преодолеть.
А если у Трампа не получится, то евроатлантические элиты, которые сейчас контролируют ФРС, будут продолжать эмиссию евро под долларовые кредиты ФРС в пользу ЕС и Великобритании. Но, поскольку она будет под публичным контролем, это вызовет резкое усиление политического противостояния в США. Фактически можно сказать, что такой вариант возможен только при сносе не только лично Трампа, но и всей национально ориентированной элиты США. С соответствующими последствиями для экономики.
Можно добавить несколько слов по поводу Великобритании. Политическая активность Иудейского проекта на сегодня колоссальна (Азербайджан, Израиль, Турция, Армения), но за счет какого ресурса она может продолжаться? Эмиссия? Если у Лондона раньше был ресурс стерилизации избыточной ликвидности, то сегодня он явно сокращается.
Рис. 88. Капитализация Лондонской биржи в 2019–2025 годах
И это значит, что Великобритания попадает в критическую зависимость от США и кредитов ФРС. Пока что ФРС проявляет некоторую самостоятельность и позволяет себе игнорировать мнение Трампа, но по мере развития кризиса эта самостоятельность будет сокращаться. А Трамп и политическая элита США сильно недовольны активностью Лондона, направленной на ограничения возможностей США в ЮВА. Так что тут у Великобритании начинаются серьезные неприятности.
В конце можно отметить, что количество разного рода проблем Бреттон-Вудской системы, в ее последней редакции «рейганомики», явно превысило возможности ее сохранения. Отдельные реакции тех или иных политических групп в тех или иных странах особого экономического эффекта не дают, зато ведут к резкому усилению конфронтации в общем лагере «Запада». Поскольку реакции эти во многом носят спонтанный и даже истерический характер, предсказать их на уровне экономической теории нельзя. Так что делать мы этого не будем – отмечу только, что моя работа по изучению кризисных процессов в современной экономике будет продолжаться и после выхода этой книги.