Глава 22

Голос раздался слишком близко, чтобы мне не увидеть того, кто говорил. Но никого я так и не увидела ни поблизости, ни в дверном проёме, ни где бы то ни было ещё.

Неужели померещилось? Или, что более вероятно, при моём нервном истощении после всех событий крышечка поехала, весело помахивая черепицей. Ну точно. Шизофрения и голоса в голове.

Поймав своё отражение в зеркале, я пригляделась. Нет, зрачки нормальной формы, да и разве сумасшедший признает, что он нездоров? Тогда откуда голос?

Поняла, что всё это время продолжаю крепко сжимать чашку. Снова занесла над ней руку, и тогда уже мне не показалось. Голос повторился. А следом мне на голову что-то упало, и я увидела в зеркале на своей макушке паука! Того самого — здоровенного, с шестью глазами!

Не знала даже, что умею так визжать. Казалось, стёкла вот-вот вылетят из рам, рассыпаясь на множество кусочков.

Паука получилось смахнуть. Успела проследить, как он шлёпнулся о зеркало. Но не упал, повиснув на паутине и потирая бок лапой. Да-да, именно потирая так, как это делают руками люди, когда ушибаются.

— Что ж вы всегда так орёте и лапами машете, умалишённые? — ворчание донеслось от восьминогого существа, во что не так-то просто было поверить. Но никто другой говорить со мной не мог. Разве что в доме имелся шутник, живущий за стенами и ожидавший удобного момента для розыгрыша.

— Ну, чего смотришь, четырёхпалая? — голосу вторили движения крохотных, но жутковатых на вид жвал. А шесть глаз при этом пренебрежительно щурились. — Ты все мои ловушки убрала. Кто дал тебе на это право? Если бы я не вернулся, то и последнюю загубила бы! Столько трудов зря!

Я перевела обескураженный взгляд на чашку. Стараясь не дышать слишком шумно, вернула её на стол и придвинула ближе к пауку.

— Сочувствую, — выдавила из себя, не осознавая до конца, с кем говорю. Вот сейчас мы всё обсудим, и я пойду сдаваться на местную Канатчикову дачу следом за матушкой Катрин. Похоже, фамильное расстройство налицо, и никто её не оговаривал.

— Сочувствует она, — фыркнул паук и, забыв об ушибе, стремительно взобрался на теперь уже чистую раму зеркала, оказавшись вровень со мной. — При хозяине жилось лучше. Он здесь мух развёл и тараканов, — паук мечтательно зажмурился. — Я ел от пуза, и бывало, с одной небольшой ловушки кормился неделю. Но явилась ты и всё испортила!

Он даже лапкой топнул в приступе гнева.

— И ведь я совсем ненадолго отлучился на романтическое свидание с дамой сердца. Одарил её потомством. Возвращаюсь, а тут будто ураган прошёлся! И зачем, скажи-ка на милость, ты это сделала, четырёхпалая⁈

Надо было что-то ответить. Ну я и ответила:

— Хочешь мух и тараканов, переезжай в булочную на конце улицы. А здесь теперь всегда будет порядок.

Для верности я стукнула черенком метлы об пол и строго уставилась на паука.

Нет, мне не мерещилось происходящее. Существо говорило со мной как человек. Оно хмурилось недовольно, выпячивало головогрудь, расхаживало по зеркалу и кидалось упрёками. Но изменить что-либо или помочь ему иначе как посоветовать переселяться к Матильде, я не могла.

— Ишь ты, — паук снова фыркнул, но спеси поубавил. — Порядок. Раньше тебя всё устраивало. Как подменили девку.

— А может, и подменили. Тебе-то какое дело?

— Ладно, ладно! — попятился смутьян, наблюдая, как я направляю на него метлу. — Порядок так порядок. Прогоняешь? Хорошо. Вот только кто тут тебе станет всякую противную насекомую мелочь ловить, а?

По всему видно было, что уходить непрошеный квартирант не хочет. Да и меня, признаться, общество его не угнетало. Наоборот. Когда я ещё с пауком поболтаю? К тому же он мог знать какие-нибудь семейные тайны, если уже давно здесь жил.

Отступив на шаг, я помедлила, провожая неспешно удаляющееся к окну создание, после чего спросила:

— Кто ты? И как здесь оказался? До встречи с тобой я не видела, чтобы насекомые разговаривали.

Паук аж подпрыгнул.

— Насекомое⁈ — взвился он. — По-твоему я насекомое⁈ Нет большего оскорбления для представителя моего вида, чем обозвать его насекомым! Мы паукообразные и с гордостью несём это звание по жизни! А насекомые — это еда!

Он аж затрясся весь, клацая жвалами. Или как эта штука у пауков называется?

— Хорошо, — я примирительно воздела руку. — Говорящих паукообразных я тоже никогда не видела. Так что же?

Не знаю, как устроен дыхательный аппарат у этих существ, но в следующую секунду я отчётливо расслышала тяжёлый вздох. Выдержав паузу, чудесное создание заговорило:

— Я родился в неволе. Вместе с многочисленными родственниками я занимал тесный аквариум в лаборатории одного учёного мага. Он ставил над нами опыты, работая при волшебной академии. Совсем молодой маг, аспирант, он грезил отыскать зерно разума в неразумных существах. Но всякий раз несчастливец терпел фиаско. Его опыты приводили то к созданию огромных и опасных существ, то слишком прожорливых, то чрезвычайно любвеобильных. Последние одновременно резко сократили, но потом также резко повысили популяцию вида.

— Как это? — удивилась я.

— Ну, четырёхпалая, ты ведь знаешь, как это бывает. Одержимые жаждой размножения самец и самка беззаветно отдаются друг другу, после чего самка убивает своего возлюбленного.

Он посмотрел на меня, и ни в одном из шести глаз его не мелькнуло сомнения в том, что я прекрасно его понимаю. Конечно, я про эту особенность паучьей близости представление имела. Вот только почему он решил, что так у всех?

— У людей всё иначе.

— То есть как? Я же сам видел, как ты прикончила хозяина, когда вы…

— Что⁈ О нет! Это совсем не то, что ты подумал! Он опоил меня, но согласия моего не спрашивал. И ему не удалось… Короче, у нас никто никого не убивает в таких делах. Разве что вернётся неожиданно обманутый муж из командировки или жена. И тогда может и до кровопролития дойти. Так что там ты говорил о популяции?

— Ах да. Так вот, — усевшись снова на раму зеркала, паук закинул лапку на лапку и продолжил. — тогда самки убили почти всех самцов. Но через некоторое время у каждой из них родилось множество паучков, среди которых был и я. Вскоре нам стало так тесно в аквариуме, что Клод был вынужден нас расселить.

— Клод — это тот учёный?

— Именно.

— Но откуда ты знаешь обо всём, что случилось до твоего рождения?

— Клод рассказал мне. Я стал единственным пауком, кто выжил после его экспериментов. И мы чрезвычайно сдружились. Он даже готовился к тому, чтобы продемонстрировать меня комиссии, и вполне мог защитить диссертацию, если бы не несчастный случай.

— Что произошло?

— Его сожрал паук. Печальная история.

Я выронила швабру.

— Боже мой, но как же так?

— Я видел всё своими глазами, и картина эта до сих пор встаёт пред ними и вселяет в меня ужас. Клод проводил опыт, в результате которого один из пауков увеличился настолько, что занял собой почти полностью пространство лаборатории. Все аквариумы и оборудование разбились, а паук так быстро оплёл паутиной моего друга, что тот не успел ничего сделать. Последнее, что я помню, как монстр впивается хелицерами в созданный им кокон и за несколько глотков высасывает из него жизнь. Конечно, чудовище обезвредили коллеги моего друга. Но Клод был уже мёртв, а я разбит и подавлен. Ведь больше у меня никого не осталось.

В глазах и в носу предательски закололо, а сердце защемило.

— Мне так жаль, — сказала я.

— О да, четырёхпалая. Жаль — не то слово. Оказавшись в одиночестве, чужой среди своих, я не знал, как дальше жить. Понимаешь? Бездумно охотиться, как прежде, я уже не мог. Меня терзали сомнения, я задавался вопросом, верно ли поступаю, слыша писк обречённой на гибель мухи, застрявшей в ловушке. Но я привык. Ведь муха всего лишь насекомое. А не так давно я обосновался здесь, полагая, что никто не помешает мне пировать.

Он снова укоризненно уставился на меня.

— Я, конечно, тебя не держу. Захочешь — можешь искать себе нового неряху. Но если решишь остаться, так и быть. Только давай договоримся плести паутину не в промышленных масштабах, а чтобы хватало на пропитание одному маленькому паучку. И о каждой отслужившей своё ловушке ты будешь сообщать мне, чтобы я могла её своевременно убрать. Идёт?

— Что значит, в промышленных масштабах? — удивился паук.

— Чрезмерно много.

— Но у меня же только-только!

Я вздёрнула бровь.

— Ну ладно, — паук недовольно постучал по раме лапкой и ткнул ею в сторону чашки. — Только муху не выбрасывай. Я ещё не ужинал сегодня.

На том и порешили. А когда пришло время расходиться, я кое-что вспомнила и позвала паука, успевшего скрыться за рамой:

— Эй? Ты сказал, что у тебя сегодня было свидание. Но ты всё ещё жив. Как так вышло?

Паук хмыкнул.

— Разум, которым наделил меня Клод, всегда при мне, четырёхпалая. Особенно в моменты наибольшей уязвимости. Я сбился со счёта, сколько женщин у меня было, и каждая норовила впустить в меня яд. Но вот я перед тобой цел и невредим. А потому послушай умного паука и никогда не теряй рассудка. Особенно когда кажется, что чувства сильнее разума.

Я усмехнулась.

— Боюсь, когда ты влюбишься без памяти, то заговоришь иначе. И прошу, не зови меня больше четырёхпалой.

— Но я всех людей так зову.

— Вообще-то, у нас есть имена. Ты ведь звал своего друга по имени.

— Да, но…

— Меня зовут Катрин. А тебя?

Паук растерялся.

— Я всегда был пауком.

— Клод разве не дал тебе имя?

— Нет.

— А ты бы хотел его иметь?

— Не знаю.

— Что ж. Оставайся пауком, раз тебе так удобнее.

Я развернулась, чтобы уходить. Но меня остановили.

— Зови меня Клод, — тихо сказал паук. — Мне всегда нравилось это имя и, кажется, так будет правильно.

Я кивнула, улыбнувшись существу, которое неловко потирало передние лапки и проникновенно глядело на меня. Клод так Клод. Вот только паутину по всем углам я разводить не позволю.