Глава 19

Сознание покинуло меня вместе с болью. И за долю секунды, что отделяла разум от очередного провала, я всерьёз посчитала, что умираю. Так больно не было, даже когда меня ранили возле лифта. А ранили меня тогда серьёзно. Не побоюсь этого слова — смертельно.

Но путь мой и в новом мире, к несчастью, окончен. Вот только неясно, зачем это всё затевалось. Ведь не могли высшие силы, или пряхи, которые ткут нити судьбы, удостоить кого-то возможности прожить заново жизнь, которая закончится вот так бестолково. Или могут?

Но тлеющая искра этой самой жизни не затухала.

Что-то всё ещё происходило вокруг меня. Сквозь морок я короткими вспышками на доли секунды успевала увидеть зал суда, напряжённые лица, устремлённые на меня взоры, и с ужасом осознавала, что все здесь — от присяжных до прокурора — люди, которым я в разное время выносила приговор. Нет, это никогда не давалось мне легко, как можно было подумать. Мать двоих детей, убившую своего мужа-изверга, я готова была оправдать. Но закон безжалостен, и все равны перед ним. Они должны быть равны перед ним, а исключения недопустимы.

Сколько их было — преступников и преступлений, где так хотелось решить всё по-людски. Не наказывать подростка за глупость, которую он совершил, не подумав, а отпустить, подарив ребёнку веру в великодушие тех, от кого зависит его судьба. Ведь срок, даже условный, пользы никому не принесёт. Лишь станет главным ударом на пути разрушения личности.

— Невиновны, — услышала я на грани сознания свой голос. Свой прежний голос. Даже как будто рукой взмахнула, чтобы привычно ударить по столу. Но рука куда-то провалилась, и скоро я перестала её ощущать.

— Невиновны, — повторила я, но уже не тем голосом. Он стал тоньше, моложе, заунывнее. — Не могу. Так нельзя.

— Ну тихо-тихо, — ответили мне недовольно. И тогда только сквозь неясные проблески я увидела хрустальную стену храма. Моргнула. Ещё и ещё. А вскоре поняла, что дышу. Рвано, прерывисто. Но дышу. И у меня больше ничего не болит.

Постепенно ощущения возвращались. Стало ясно, что я лежу на чём-то жёстком и не могу подняться. Но не потому, что меня связали или приковали к кровати. Просто не осталось сил, даже чтобы пошевелиться.

— Всё не так, — снова заговорил кто-то. Я повернула голову и увидела человека в белом балахоне с отброшенным на спину капюшоном.

Мы были одни в крохотной, пустой келье. Я и женщина, чьи седые длинные волосы были заплетены в тонкую косу. Она что-то перемалывала в деревянной ступке, а когда закончила, посмотрела на меня и с некоторым безразличием оглядела.

— Всё слишком неправильно, — добавила она, обращаясь будто не ко мне.

Худое, морщинистое лицо с впалыми щеками и глубоко посаженными глазами казалось уставшим. Вернув внимание ступке, женщина придвинула себе небольшой стеклянный пузырёк с розоватой жидкостью, после чего стала ссыпать в него растолчённый порошок. Она сидела на хрустальном стуле возле такого же прозрачного стола. И кроме этой замысловатой мебели, в маленькой комнате не было больше ничего. Я же лежала на мягком облаке, которое буквально зависло в воздухе, вызвав новый приступ головокружения. Почему? Да потому что поселили меня на одном из верхних этажей, и вся стеклянная башня просматривалась насквозь до самой земли.

— Кто вы? — спросила я, ощутив, как защекотало в пересохшем горле.

Женщина ещё с минуту взбалтывала содержимое пузырька, после чего оставила его и, сложив руки на коленях, сказала:

— Меня зовут Жозефина, дитя. Я главная жрица храма, куда тебя привёл господин Дамиан. Надо отдать должное этому смелому человеку. Ведь он чрезвычайно рисковал, беря на себя столь опасную ношу.

Я протяжно выпустила воздух и сомкнула веки от заново овладевшей мной усталости.

— Полагаю, теперь я уже не так опасна? — рискнула предположить, едва ворочая языком и борясь с сонливостью.

— Верно, — ответила Жозефина, поднимаясь из-за стола. — Но это временно. И как долго продлится наша помощь, зависит от тебя.

— Что вы со мной сделали?

— Сёстры собрали каждая по капле твоей силы. Да, это немного. Но взять больше они не могли, потому что не настолько выносливы. Зато тебя меньше станут одолевать вспышки гнева, прекратятся обмороки.

— Спасибо.

— Не за что, дитя. Сейчас мы проведём ритуал и сольём силу в кристалл, который ты должна будешь надеть и не снимать. А теперь будь добра, прими это. Вкус, конечно, оставляет желать лучшего. Но по-другому ритуал не провести.

Я покосилась на женщину. Она стояла возле изголовья моей постели и протягивала пузырёк, над которым только что химичила. Вот тут я напряглась. Даже приподняться смогла на невесомой перине.

— Что это? — спросила, бегая взглядом от лица Жозефины к её руке с зажатой в ней склянке.

— Ингредиентов здесь много и перечислять их можно долго. Считай, что напиток возвращает силы и ставит на ноги.

— Где Дамиан? — вспомнила я очень несвоевременно. — Пусть он подтвердит ваши слова. Тогда я выпью.

Лицо женщины изобразило скуку. Отставив склянку, она соединила перед собой руки в замок и проговорила:

— Боюсь, ничем не смогу помочь. Мужчинам нет входа в эту часть храма. А выйти отсюда до окончания ритуала мы не сможем. Поэтому лучше тебе послушаться меня.

Я ещё раз посмотрела на мутное содержимое, в котором плавали крохотные красно-коричневые кусочки.

Что ж, видимо, отделаться от пойла не удастся.

Нерешительно приняв у женщины пузырёк, я понюхала его. А когда обнаружила, что пахнет варево чем-то пихтовым со сладковатыми нотками, передёрнула плечами, влила в себя лекарство и залпом его проглотила.

Сказать, что вкус и запах разнились — ничего не сказать. Отвратительная, горькая гадость вдобавок ко всему ещё и обжигала неимоверно рот, язык и горло. Я аж с постели подпрыгнула, испытывая единственное желание — залить пожар во рту водой. К несчастью, питья поблизости я так и не отыскала и стала часто-часто обмахивать себя руками и пыхтеть, безуспешно отгоняя пламя, которое охватило рот и спускалось всё ниже по пищеводу.

Я даже за горло взялась, убеждённая, что меня обманули, и сейчас начнётся что-нибудь похлеще недавнего приступа. Хотя куда уж хлеще? Готовилась зарычать, впиваясь полным ужаса взглядом в жрицу, как вдруг ощущения стали понемногу спадать, позволяя мне дышать ровнее. Ещё мгновение, и всё прошло, а на моей шее будто что-то повисло. Опустив недоумённо глаза, я обнаружила на себе незамысловатое украшение — кристалл с фиолетовым отливом, обрамлённый в серебристую оправу на такой же серебристой цепочке.

Когда вновь удалось мыслить логически, я испытующе уставилась на Жозефину.

— А теперь прошу, нет, я настаиваю, объясните мне, что за чертовщина со мной творится, и как мне теперь с этим жить?

— Твоя мать должна была всё тебе рассказать.

— Но вот незадача. Отчим упёк её в дурку, где несчастная вскоре скончалась. И не успела ничего мне рассказать. Будьте так добры, возьмите эту роль на себя. Иначе я что-нибудь сломаю, честное слово.

До того безразличное лицо накрыла вдруг мрачная тень. Отведя взгляд и не меняя позы рук, Жозефина отступила и ушла в глубокое раздумье, забыв, по-видимому, что не одна здесь.

— Жозефина, прошу вас, — я подалась к ней. — Если вы что-то знаете, не молчите! Я очень устала от загадок и недосказанности!

— Господин Сорель решил, что ты особенная, девочка, — ответила женщина. — Живой источник силы. В это несложно было поверить, потому что многое сходится.

Жозефина умолкла и посмотрела на меня с видом человека, который опасается продолжать свою речь. Она знала ещё что-то. Приходилось вытягивать.

— Ну и?

Женщина, в свою очередь, ещё более испытующе посмотрела на меня, выдерживая паузу:

— По причинам, известным лишь мирозданию, тебе дано было могущество, с которым твоя сущность не справится. Иссохнут и рассеются дух и тело. На время излишек силы будет сдерживать кристалл. Но и его сила не вечна.

Я опешила. Этого ещё не хватало. А я ведь даже не просила себе ничего подобного. Вот почему в кино и книгах о потустороннем и сверхъестественном волшебнику так легко и хорошо? Взмахнул рукой, поворожил, и на тебе, что ни пожелаешь. Мои же руки способны лишь к увечьям и разрушению.

— То есть меня этот чёртов дар в любом случае разорвёт изнутри? — спросила я, ощущая одновременно страх и раздражение.

— Да. Но только если ты не успеешь отыскать достойнейшего к моменту, пока не станет слишком поздно.

— Это ещё зачем? В смысле, что мне с ним делать, с этим достойнейшим?

— Ему ты передашь силу.

— Прекрасно, — искренне обрадовалась я, хватаясь за цепочку и готовясь сорвать её. — Значит, не придётся мне эту лямку тянуть в одиночку. При таком раскладе, может, как-нибудь договоримся, Жозефина, и вы кристалл сами передадите этому, как его там? Вы явно лучше меня разбираетесь в магических тонкостях.

Женщина сомкнула веки и покачала головой.

— Ты не понимаешь серьёзности положения, Катрин. Дар внутри тебя, и только ты вправе передать его. Ошибка в выборе может очень дорого стоить. Если твой дар попадёт не в те руки, миру грозит крах.

Понимая, что вот-вот психану, я вдохнула, медленно-медленно выдохнула и посмотрела на Жозефину взглядом, который говорил о многом. Женщина даже будто растерялась на миг. Но быстро пришла в себя.

— А теперь поговорим, как взрослые люди, — отрезала я, скрестив руки на груди. — Снисхождение своё, будьте любезны, оставьте для других. Вы что-то знаете, но не всё мне говорите. А я очень не люблю, когда так делают. В связи с этим я требую, чтобы мне разъяснили всё, указали на человека, которому я передам силу, и сообщили способ, как это сделать.

Я видела, что Жозефина нервничала. Похоже, мне удалось сломать её представления о юных, скромных барышнях. И неготовая морально к такому сопротивлению, она уже не так твёрдо стояла на своём пьедестале.

— Когда придёт время, ты всё поймёшь сама.

— Если доживу.

— Мы и так сделали для тебя достаточно, и ты не вправе требовать.

— В таком случае я останусь здесь, и ваша секта белых капюшонов будет регулярно сливать излишки моей силы, — я уселась на облаке и закинула ногу на ногу, глядя с вызовом. — Решено. Раз уж вы единственные, кто может мне помочь.

— Ты не останешься здесь, несносная девчонка! — не выдержала женщина, вызвав у меня лёгкое ликование. Всё же маленькая, но победа. — Ты должна уйти, потому что нельзя жить по чужой указке! Это твоя судьба, и только тебе принимать в ней решения! Дар — прежде всего большая ответственность!

— Но меня не спрашивали, хочу ли я этой ответственности! Я была не готова и понятия не имела, что меня ждёт! А теперь я что, радоваться должна, по-вашему⁈ Повода не вижу!

Женщина вдруг посуровела. Уголки её губ опустились, а с глазами стало происходить что-то странное. Центр их засветился фиолетовым, а вскоре светом обволокло её волосы и руки, которые женщина протянула ко мне, и стала медленно приближаться, будто летела по воздуху.

— Ничего уже не изменить, Катрин, и ты должна смириться с тем, что было тебе предначертано, — услышала я немного жутковатый, фонящий голос. — Здесь ты не найдёшь больше помощи, чем та, что тебе уже оказана, и больше ответов, чем те, что были даны.

— Тогда что мне делать? Куда идти за ответами? — спросила я, не без изумления наблюдая за женщиной, которая как будто даже приподнялась над землёй в фиолетовом свечении. Она выставила перед собой руки и распахнула их. По широким белым рукавам в ту же минуту потекли фиолетовые всполохи. Они тянулись к раскрытым ладоням женщины, собираясь в небольшие сгустки, который с каждой секундой нарастали и обретали плотность.

Приблизив ко мне свои руки, женщина положила их на мои виски и заставила посмотреть ей в глаза, где сверкали сиреневые молнии.

Боже, как страшно. А ведь давно надо было привыкнуть к чудачествам этого мира.

— Есть вещи, которые от наших желаний не зависят, девочка, — проговорила Жозефина, сковав своими пальцами мою голову. — Не надо думать, что где-то кто-то совершил ошибку, и теперь ты не на своём месте. Всё так, как должно быть, потому что мироздание не ошибается. Ошибаются лишь люди, которые считают, что могут вершить судьбы других, выносить приговоры и решать, кто прав, а кто виноват. Умерь гордыню, тогда многие вопросы отпадут сами собой. Но если нет, задай их матери.

— Мать Катрин умерла, — вырвалось у меня, прежде чем я осознала, что говорю о себе в третьем лице.

— Один раз ты уже победила смерть, дитя, разве нет? — губы дрогнули в улыбке. — Уверена, у тебя всё получится. А теперь прощай. Тебя заждались.

Задать новый вопрос я не успела, потому что после этих слов стала проваливаться буквально там, где стояла. А пространство вокруг пошло вихрями. Я падала в поток всё тех же картинок из калейдоскопа. Только теперь без пламенных объятий Дамиана заносило меня знатно. Особенно на поворотах. Ощущения были как в аквапарке, когда летишь с крутой горки и непонятно уже свободно падаешь прямо в воду или всё же имеется хоть какой-то намёк на опору.

Кувыркаясь в воздухе, я уловила смутный просвет, а когда с громким визгом провалилась в него, до кучи ещё и кувыркнулась пару раз на чём-то жёстком.

Придя в себя, поняла, как болит плечо и бедро с той же стороны.

Ну Жозефина, хороший прощальный подарок ты мне устроила. Ничего не скажешь.

Осознав, что лежу не в поле, куда меня привёл Дамиан, а на полу в собственной лавке, недоумённо уставилась в потолок.

Ничего себе, как работает служба доставки проблемных магинь в этом мире.

Издав мучительный стон, я собралась было переползти в сидячее положение, как вдруг прямо у меня над головой возникло лицо. Совершенно незнакомое мне бледное, худое лицо мужчины, одетого в чёрный сюртук, высокий ворот которого огибал шею и с моего ракурса выглядел как шипы, растущие из плеч.

Интересно, наряд он себе под цвет глаз подбирал? Таких же красных, как воротник?

— Вы кто? — спросила я шёпотом.

Мужчина улыбнулся уголком рта, обнажая не по-человечески длинный клык.

— Антуан Рене Кредони, — ответил он, присаживаясь на корточки и протягивая мне руку. — А вы, полагаю, мисс Бежон?

В первые секунды хотелось ответить нет и уйти. Но здравомыслие всё же пересилило панику.

Сглотнув нервно, я улыбнулась и протянула главе ритуальной службы свою ладонь.