Алина Чижук назначила встречу в своем загородном доме – туда она с дочерью переезжала сразу же, как только устанавливалась теплая погода. При этом Григорий большую часть времени проводил в городе, он как раз игнорировать работу не мог. А Алине нечего было игнорировать: декрет закончился, но она решила, что монотонность офиса подавляет ее и унижает как личность. Об этом Таиса не догадалась, просто прочитала в блоге.

Куда удобней было бы пересечься в городе, ведь и туда Алина то и дело наведывалась, в основном за покупками. Но такой вариант ее почему-то обидел, и настаивать на своем она начала агрессивно. Таиса быстро сдалась – как будто она не понимала ситуацию! У нее уже был готов предварительный психологический портрет собеседницы, а с более глубоким анализом она не спешила. Понятно, что самой очевидной причиной поведения Алины кажется потеря дочери. Но в эпоху соцсетей не так сложно выяснить, что она была вздорной и склочной еще до рождения второго ребенка.

Алина и Григорий представляли одну из тех пар, у которых разница в возрасте очевидна. Когда они приходили куда-либо вместе, казалось, что это любящий отец вышел на прогулку с повзрослевшей дочерью. Ей сейчас двадцать пять, ему – сорок девять, и скрыть это невозможно, да они и не пытаются. При личной встрече знакомые заверяли их, что они гармоничная пара, а за спиной, конечно, шептались. Люди с трудом принимают нечто иное, непонятное им, так что иначе и быть не могло, и никакое свободомыслие нового времени не погасит древние инстинкты.

Чижуки, похоже, относились к этому спокойно. По крайней мере, Григорий, а при нем и возлюбленная не скандалила. Они были вместе уже четыре года, не самый долгий срок, но отношения, которые можно назвать стабильными. А главное, они пережили чудовищное горе и не разошлись, это тоже показатель.

Насколько удалось выяснить Таисе, – с блогом, в который щедро выбрасывают грязное белье, это было несложно, – познакомились эти двое на работе. Алина, при всем прогрессивном мышлении, зарабатывать сама не очень рвалась, но пришлось: родители просто не могли ее содержать. Она устроилась продавцом в один из магазинов, принадлежавших Григорию. Чижук на тот момент был женат, однако Алину это не смутило. Позже она написала в своем блоге длинную статью на тему того, что женщины, которые толстеют и стареют, должны понимать, что принижают собственную ценность и должны готовиться к любым последствиям, потому что они позорят борьбу за равноправие.

Возможно, Григорий и не был готов к таким радикальным переменам в жизни, но выбора ему никто не давал: Алина почти мгновенно забеременела. Далее последовал развод с предыдущей женой, во время которого новая пассия знатно поупражнялась в публичном остроумии, и белое платье поверх девятимесячного живота.

На этом сложный период в жизни семьи на несколько лет закончился. Алина голосила и агитировала в соцсетях, дома она, вероятнее всего, вела себя менее воинственно. Григорий ее делами особо не интересовался, реальный мир занимал его куда больше, чем виртуальный. Это было пусть и не стандартное, но устраивавшее их «долго и счастливо», которое рухнуло в миг, когда пропала их дочь.

Таиса уже знала, что Григорий до сих пор не потерял надежду. Он назначил в ту пору и так и не отменил вознаграждение любому, кто сможет дать ему ответы. После исчезновения ребенка он заметно постарел – куда быстрее, чем предполагало прошедшее время. Да и на любые вопросы о пропавшей дочери он реагировал болезненно.

Алина то ли справлялась лучше, то ли научилась скрывать свое горе от мира. Ее блог казался прежним – фотографии покупок, рассказы о старшей дочери, борьба за равноправие примерно в одинаковых долях. Но для профайлера это не было значимым показателем, блог – слишком удобная маска.

Впрочем, пока Алина и в реальной жизни казалась вполне спокойной. Она не была роковой красавицей, скорее, ей досталась неяркая красота, которую так и хотелось назвать традиционной. Среднего роста, худощавая, с мягкими чертами лица, голубыми глазами и русыми волосами. Из-за недостатка природных цветов внешность казалась чуть более блеклой и непримечательной, чем на самом деле. Но на фото с косметикой было видно, что Алина умеет обратить на себя внимание.

Она дожидалась Таису в пусть и не элитном, однако добротном двухэтажном домике. На участке не было сада и огорода, только место для машин, декоративный прудик, беседка и детская площадка, на которой сейчас играла очаровательная кудрявая девочка.

Алина встретила гостью у калитки, оглядела с головы до ног и одобрительно улыбнулась. Подавленной она не выглядела, хотя прекрасно знала, о чем зайдет речь. Скорее, пока она наслаждалась своей маленькой победой – даже если победой это было для нее одной.

– Мы поговорим во дворе, – объявила она. Вопросом это не было. – Мне нужно присматривать за ребенком.

Таиса не возражала, она пока продолжала наблюдать. Они устроились на лавочке, удачно расположенной в тени старой яблони. Откуда-то прилетал тонкий аромат ирисов, хотя самих цветов видно не было.

– Спасибо, что согласились обсудить это, – сказала Таиса. – Я понимаю, что вам больно.

– От того, больно мне или нет, ничего не изменится. А нам, женщинам, стоит держаться вместе.

– Что вы имеете в виду?

– Я не думаю, что вы найдете моего ребенка, – пояснила Алина, уверенно глядя собеседнице в глаза. – Но то, что вы добились этого разговора, а мужчина, звонивший мне, нет, уже будет показательно.

Фаза отрицания, значит… Немного затянувшаяся, но бывает и так. Алина доказывала, что ее дочь невозможно вернуть, чтобы не мучаться надеждой. Сейчас она сохраняла абсолютную, непробиваемую уверенность – уверенность нападающего, а не обороняющегося. Так не получилось бы, если бы она постоянно давала волю слезам.

– Я могу задавать вам сложные вопросы? – уточнила Таиса. – Вы имеете право сразу обозначить границы допустимого.

– Нет никаких границ. Уж вы-то должны понимать: то, что я мать, не делает меня слабой!

– Я ничего такого и не подразумевала. Тогда давайте обсудим это… Вы считаете, что Эмилия жива?

– Разумеется, – кивнула Алина. – Как же иначе?

– Есть варианты.

– Это какие? Что ее убили? А зачем идти на такие сложности, чтобы убить ребенка где-то еще? Ее можно было убить там же, вместе с нянькой! Младенца вынести куда-то очень трудно, он же орет по любому поводу… Я не сомневаюсь: тот, кто это предпринял, хотел получить мою дочь живой, и он будет заботиться о ней, раз так старался.

– У вас до сих пор не появилось предположений о том, кто это мог быть?

– Нет. Я сказала это полиции тогда и говорю сейчас: у меня и Гриши никогда не было врагов, способных пойти на нечто подобное! Я ведь думала все это время, вспоминала – и ни одно имя не пришло на ум. Вместе с тем я считаю, что ее украли, именно потому что это наша дочь, а не просто какой-то там ребенок. Иначе, опять же, к чему такие усилия?

– Насколько мне известно, требований о выкупе не поступало.

– Не из-за выкупа. Просто это здоровый ребенок с хорошими генами… Такого непросто получить! Ради этого можно постараться.

– В том числе и пойти на убийство, очевидно. Расскажите о няне – насколько я поняла, вы хорошо знали ее?

Алина заметно помрачнела:

– Да, она сначала сидела со Стефанией, потом мы наняли ее второй раз. Она очень хорошая… была. Иностранка, но из этих, знаете, из наших, которые те же русские, просто с другим паспортом! И очень типичная ситуация: муж ее подставил, бросил с долгами, вот ей и приходилось вертеться! Но по закону он чист и вообще зайчик, у нее же не было выбора, приходилось работать без выходных.

– Она была приходящей няней или жила с вами постоянно?

– По обстоятельствам. В Москве приходила. Здесь, в этом доме, жила постоянно. Я достаточно тяжело переношу беременности, и мне нужен был частый отдых, поэтому она брала на себя заботу о младенцах. В отпуск она с нами не ездила, это первый раз был.

Няня действительно хорошо знала семью – за старшей девочкой она ухаживала два года, пока Алина «приходила в себя». Сама Алина готова была пользоваться ее услугами и дольше, но тут уж воспротивился Григорий. Он намекнул, что жена, вообще-то, ничего больше не делает – готовит за нее кухарка, убирает приходящая горничная, с ребенком сидит нянька… Он задался вполне предсказуемым вопросом: а чем, собственно, занята Алина?

– Гриша очень хороший человек, и я стараюсь влиять на него, как могу, но нельзя отменить тот факт, что он просто родился в другое время, – снисходительно пояснила она. – Он верит, что женщина обязательно должна что-то делать, должна работать. Но она ведь человек, а не инструмент!

– Но ведь сам Григорий постоянно работает, – не удержалась Таиса.

– Потому что ему больше нечем заняться и ему это нравится. Суть равноправия в том, что абсолютно каждый должен заниматься тем, что ему близко!

– «От каждого по способностям, каждому по потребностям», – процитировала профайлер.

– Да! – оживилась Алина. – Как вы замечательно это изложили!

Таиса лишь натянуто улыбнулась, мысленно пообещав себе больше не лезть в философские вопросы. Она пришла сюда за фактами о преступлении, на этом и нужно сосредоточиться.

Алина не отрицала, что именно она настаивала на поездке. Ей это было важно для сохранения семьи: она, конечно, одобряла то, что Григорий много работает и щедро выдает ей деньги, но ее не устраивало то, что из-за этого он мало бывает дома. Поэтому любые выходные и праздники она старалась использовать для «объединения».

Новогодняя поездка до последнего была под вопросом, потому что после родов действительно прошло мало времени. Однако Алина проявила уже привычную упрямую жесткость, и Григорий все организовал меньше чем за неделю.

Отпуск проходил именно так, как она ожидала. Алина не сидела дома, она каталась на лыжах, ходила с мужем на свидания, старалась взять от дней, проведенных на курорте, как можно больше.

– И ваш врач это разрешил? – засомневалась Таиса.

– Моя докторка составила для меня анкету, по которой я должна была каждый день оценивать свое состояние. Не было ни одной причины торчать в четырех стенах, пока мой муж наслаждается жизнью!

И снова в голосе звенела злая гордость, говорившая больше, чем любые слова. Скорее всего, активный отдых давался Алине не так легко, как она пыталась показать. Но она хотела доказать и мужу, и миру, что способна справиться с чем угодно.

Она продолжала кормить ребенка грудью, однако для этого ей не требовалось возвращаться к младенцу несколько раз в день. Она просто сцеживала молоко – и в итоге днем за девочкой следила только няня, родители могли не видеть детей и восемь, и десять часов.

Именно этим воспользовался преступник. На дорогой курорт и правда не приезжали для того, чтобы сидеть в отельном номере. Днем большая часть постояльцев перемещалась на горнолыжные трассы, в зоне вилл почти никого не оставалось, и даже если несчастная няня успела закричать, ее все равно никто бы не услышал.

Преступник замел следы идеально. В домике не осталось никаких отпечатков пальцев, снежная пелена за окнами не сохранила следов, камеры, разумеется, были предварительно отключены. Никто не видел посторонних, и хотя свидетелей, готовых дать показания, хватало, они лишь запутали следствие.

В тот день Алина и Григорий катались на разных трассах – он выбрал вариант посложнее, она решила все-таки поберечь себя и предпочла пологий склон. Тело няни нашла приходящая уборщица, она подняла шум, вызвала охрану и администратора, уже они оповестили Григория, а он позвонил жене.

– Видите, что происходит? – презрительно усмехнулась Алина. – Я мать этого ребенка, мне они должны были сказать первой! Но им показалось, что логично говорить о серьезном с мужчиной. А я что? Сорвусь на рыдания, конечно же, женщины только это и делают!

Таиса ожидала, что она хотя бы сейчас, рассказывая о самом тяжелом моменте той истории, соскочит с любимой темы, но нет, Алина осталась верна себе. Однако это сейчас, а тогда она поддалась шоку, слишком велик был удар.

Алина не участвовала в поисках, да и в целом плохо запомнила первые сутки. В памяти шрамом закрепился лишь образ няни, лежащей в озере крови. Алине казалось, что это страшный сон, что скоро выяснится: муж решил вот так глупо ее разыграть. Сейчас няня поднимется, а малышку вынесут из соседней комнаты и передадут в руки матери!

Только сказочного финала у похищения не было. Ребенка не нашли до сих пор…

– Я знаю, что Гриша многое организовывает, – вздохнула Алина. – И я верю, что шанс еще есть. Но я стараюсь не зацикливаться… Стефания!

Ничего страшного с девочкой не случилось, она просто плюхнулась в песочницу. Вероятнее всего, поднялась бы сама, но окрик матери ее насторожил, Стефания не разобралась, беспокоятся за нее или планируют наказать. На всякий случай она разрыдалась, и в разговоре пришлось сделать долгую паузу.

В это время Таиса все думала о том, имеет ли право на следующий вопрос… С одной стороны – болезненно жестокий. С другой – действительно полезный сейчас. Уверенности она так и не почувствовала, но все-таки решилась:

– Почему вы не спрашиваете меня о возобновлении интереса к этому делу?

– В смысле? – растерялась Алина.

– После исчезновения Эмилии прошел почти год. Допросы давно прекратились. Но вот с вами связывается мой коллега, потом прихожу я… Ни у него, ни у меня вы не спрашиваете, почему мы заинтересовались этим делом.

– И что, из этого сразу следует вывод, что я плохая мать? – мгновенно перешла к обороне Алина.

– Я пока не делаю никаких выводов, я просто спрашиваю.

– Да конечно! Знаете, кого больше всего раздражает феминизм?

– Это не имеет к нашему разговору никакого отношения.

Но Алину уже было не остановить:

– Других женщин! Тех, которым выгодно оправдывать все свои проблемы словами «Я же девочка»! Вот и сейчас тот, другой, который первый звонил, явно подговорил вас унизить меня, вывернуть так, будто это я виновата. Не уберегла дочь, плохая мать! Но там и отец был, и мы в равной степени виноваты! А его так же винить не будут, ему можно, это работа матери – охранять детей! И ладно они это делают… Но вам не стыдно? Лично вам? Вот эта махровая, непробиваемая мизогиния нужна вам – для чего?

При очень большом желании Таиса могла бы с ней поспорить. Например, намекнуть, что упрекать в «жертвенной женственности» чуть ли не единственную профайлера-женщину, работающую в полевых условиях, как минимум наивно. Или рассказать, что за короткое время обучения у Форсова ее уже пытались задушить, зарезать, застрелить, утопить в ледяной воде, но ей почему-то и в голову не пришло просить снисхождения из-за того, что она слабый пол. Намекнуть, что уважение добывают действием, и тот, кто действует, любую высокую идею продвигает лучше, чем тот, кто болтает. А может, напрямую указать, что странно слышать такие упреки от банальной содержанки, которая не работает просто потому, что ей лень.

Но Таиса знала, что все это бесполезно. Алина ее не услышит, потому что возмущается она ради самого возмущения, собственным криком заглушает сложные разговоры. Профайлер прибыла сюда не для того, чтобы самоутверждаться или проповедовать, ей нужна была информация. Так что сейчас следовало угомонить Алину, убедить ее, что никто тут не желает ей зла и нет в визите Таисы тайного заговора шовинистов…

Однако на все это не осталось времени, потому что возле ворот остановилась машина, явившая миру Григория Чижука собственной персоной. Глава семейства не должен был здесь появляться раньше вечера, но прибыл, да еще и сразу в плохом настроении. Увидев, что его жена раскраснелась и вопит на всю улицу, он явно счастливее не стал.

– Вам лучше уйти, – заявил он, игнорируя приветствие.

– Может, хотя бы познакомимся для начала?

– Я прекрасно знаю, кто вы такая. Уезжайте.

В его присутствии Алина вопила меньше, но все равно сумела обозначить, что дальнейший разговор ее не интересует. Она подхватила на руки перепуганную дочь и направилась в дом. Григорий же нависал над Таисой угрюмым столбом, пока она все-таки не направилась к машине.

Да уж… Приехала за ответами, а получила лишь больше вопросов – как всегда!

Первый и главный – состояние Алины. Абсолютная фиксация на эмоционально сложной идее подходит для маскировки горя по всем пунктам, кроме одного… Если бы Алина действительно спряталась от своей боли в коконе благородной борьбы, спектр искренних эмоций, доступных ей, был бы куда меньше. Но ведь она была расстроена смертью няни по-настоящему! А о своем ребенке говорила намного спокойней…

Второй вопрос как раз по этому «своему ребенку». За время их беседы по имени Эмилию называла только Таиса, Алина – нет. Можно было предположить, что она в принципе не способна любить, это затянувшаяся послеродовая депрессия, а то и вовсе социопатия… Однако старшую девочку она совершенно точно любит и искренне о ней заботится, это Таиса наблюдала лично.

В принципе, объяснение можно найти всему – и даже не одно. Возможно, Алина сумела подсознательно вычленить горе, связанное с потерей младшего ребенка, и теперь эмоционально отстранена только от него. Поэтому она не называет Эмилию по имени, поэтому может говорить о ней свободно. Она сочинила для себя историю, в которой Эмилии то ли не было, то ли она до сих пор есть, просто счастлива где-то еще.

Однако ж есть и вторая версия: Алина знает больше, чем говорит. От этого веяло одновременно фантастикой и паранойей, и все же Таиса не могла избавиться от ощущения, что ее собеседница контролирует ситуацию куда лучше, чем кажется.

А может, боится мужа? И ее крестовый поход на тему «сильная и независимая» – обратная психология, крик о помощи? Появление Григория было очень уж странным. Жена его вызвала или он сам не позволил ей встречаться с профайлером? Интересно, проводил ли кто-то допрос только Алины, без мужа, со времен исчезновения их дочери?

Таисе хотелось бы унести с этой встречи больше, но приходилось довольствоваться тем, что есть. И вроде как исчезновение младенца по-прежнему не могло быть связано со смертями двух взрослых мужчин. Но интуиция, которую Таиса научилась слушать, упорно шептала: связь все-таки есть.

* * *

Для успешных деловых переговоров важно дождаться, когда желание убивать людей пропадет или хотя бы чуть-чуть ослабнет. Гарик прекрасно знал все свои слабости, поэтому сначала к Марату Яковлеву даже не приближался. Он собирал сведения на расстоянии – и о том, как там у уголовника жизнь складывается, и о том, кто надоумил его снова сунуться к Майе.

Конечно же, без третьей стороны не обошлось. Но другого Гарик не ожидал, он прекрасно знал, какое впечатление произвел на братьев Яковлевых. Даже увидев Майю по телевизору, они бы и пискнуть не посмели в ее сторону!

Но явился тот, кто преподал им мастер-класс по писку. Звали наставника Иван Леонидович Юпшиц, хотя вариант обращения «господин Юпшиц» он тоже принимал, да не просто принимал, а так любил, что и сам частенько использовал, говоря о себе в третьем лице. Юпшиц представлял собой создание без возраста и четкой формы, но это на первый взгляд. Те же, кто решался на второй взгляд, выясняли, что ему немногим за сорок, он просто невысокий и плотный, вроде как ничего особенного, но он пытается компенсировать недостатки фигуры костюмами сложного строгого кроя и делает только хуже, превращая себя в колобок в коробочке. Волосы – а соответственно, брови и ресницы – Юпшицу достались предельно светлые, и это лишь усиливало сходство с колобком.

Это оказался тот случай, когда внешность обманчива. Глядя на Юпшица, можно было предположить, что он совершенно безобидное, мягкое создание, на такого прикрикнешь – и он испугается, забьется в недра костюма и будет сидеть там месяца два. На самом же деле он был толковым адвокатом, умеющим действовать нагло, порой даже беспощадно. Юпшиц не нарушал закон, он просто наловчился находить лазейки и искажать значение слов так, как ему выгодно.

Ну а еще он любил скандалы. Небольшому круглому человечку очень нравилось находиться в центре внимания, поэтому он брал лишь те дела, которые должны были такое внимание привлечь. Насколько удалось выяснить Гарику, за свою бурную карьеру Юпшиц уже натворил бед. Например, добился солидного срока для женщины, убившей пьяного мужа в момент самообороны, чтобы дети перешли под опеку его родителей – конечно же, готовых рассказать подрастающему поколению, какая их мать на самом деле. Он доказал, что в смертельной аварии, унесшей три жизни, виноват не богатый наследник, сидевший за рулем, а приятель приятеля, примостившийся на заднем сидении. Он сумел объяснить, что жертва изнасилования была склонна к аморальному поведению задолго до знакомства с преступником, а потому сама спровоцировала такую ситуацию, наказывать тут не за что. То, что та самая жертва через неделю покончила с собой, в предсмертной записке напрямую обвинив Юпшица, адвокат счел бесплатной рекламой.

Кого-то другого это могло шокировать: как такое вообще возможно? Если все вокруг видят, что совершается несправедливость, почему это вообще допускают? Но Гарик шокирован не был. Он слишком хорошо понимал, как работают законы.

Закон – это ведь наследие общественного договора, более строгая его форма. Собрались когда-то жители одной общины и сошлись на том, что как-то нехорошо это – друг друга убивать. Поэтому теперь этого делать нельзя, а кто попытается настаивать на своем, тот будет наказан. Убит, например, или в темницу заточен. Красиво же звучит – нельзя убивать людей!

И вот спустя столетия Юпшиц эффектно бросает эту фразу в суде. Обвиняемая и ее адвокат пытаются доказать, что у нее и выбора-то не было: когда на тебя боровом прут два метра агрессии, решения приходится принимать очень быстро. Но таким Юпшица не смутить, и слезы на него не действуют. Он с хитрой ухмылочкой начинает интересоваться: правда выбора не было? Правда-правда? А пыталась ли обвиняемая поговорить с убитым? Успокоить его, сказать, что он ведет себя неправильно? Обвиняемая в шоке, адвокат в шоке, у судьи настроение тоже не очень, но Юпшицу плевать, он хочет услышать ответ. И оказывается – нет, женщина, уже получившая перелом челюсти, не попыталась объясниться с нападавшим. Юпшиц настаивает: значит, она не знает, помогла бы в этом случае теплая беседа по душам или нет! Она убила – а людей убивать нельзя, законы одни для всех!

Казалось бы: разве судья не видит, что правда извращается, а справедливость погребается под бюрократией? Но на самом деле не так важно, что видит судья, потому что судья связан законами точно так же, как все остальные, есть довольно скромный список того, что ему доступно.

Бывали судьи, которые пытались сопротивляться наглости Юпшица и все-таки выносили адекватные приговоры. Его такое никогда не останавливало: он подавал апелляцию, добивался пересмотра дела, да еще и обеспечивал судье максимальные неприятности, на которые был способен.

Юпшицу помогало еще и то, что он вытаскивал из передряги только очень богатых людей. Это обеспечило ему целую армию влиятельных знакомых, готовых защитить его в любой ситуации. В итоге этот маленький невзрачный человечек, умело жонглировавший буквами, мог повлиять даже на тех, кто сделал для мира гораздо больше. Некоторые его боялись, некоторые просто не хотели связываться, и его дело процветало.

И вот теперь он решил прицепиться к Майе. Гарик подозревал, что именно его впечатлили суммы, которые ей удалось собрать на благотворительность, он решил судиться и уже сам вышел на Яковлевых. Это косвенно подтверждалось тем, что не оба брата согласились примкнуть к его авантюре. Младший категорически отказался участвовать в этом.

А вот Марат Яковлев был более чем вдохновлен. Он ведь на самом деле не раскаялся в своем поступке, это на суде он пускал сопли пузырями, лишь бы обеспечить себе срок поменьше. Но по его волчьему взгляду профайлер без труда мог догадаться: в своих бедах Марат винит Майю, а не самого себя. Ведь если бы она умерла там, как положено, никто бы не нашел преступников!

Естественно, Юпшиц не мог обвинить Майю в том, что она выжила. Он зашел с другой стороны: требовал компенсацию за разглашение личных данных. Да, его клиент осужденный преступник, и что же? Он имеет право на приватность! Майе следовало проконсультироваться с ним и получить письменное согласие, прежде чем выставлять его чудовищем перед целой страной!

Обвинение звучало вполне бредово, чтобы в будущем пополнить коллекцию блестящих побед Ивана Юпшица. Поэтому, как бы Гарик ни относился к нему, профайлер вынужден был признать: одним пинком под пухлый зад эта проблема не решится.

Для начала следовало поговорить. Юпшиц отказываться не стал, даже изобразил, что очень рад, и лично пригласил Гарика в свой офис. В место, переполненное записывающими устройствами, тут и сомневаться не приходилось. Кстати, адвокат и здесь поступил умно: объявление о том, что ведется съемка, висело в лифте. Оно не уточняло, где именно эта съемка ведется.

Юпшиц принял Гарика сразу же, не заставил ждать, да и вообще был само радушие. Но иного и не следовало ожидать от человека, который знал, что играет на камеру.

Кабинет оказался именно таким, как ожидал Гарик: грандиозным. Дорогим. Императорски роскошным. Никакого офисного минимализма, только не здесь! Обои явно тканевые, на стенах рядом с многочисленными дипломами висят картины, мебель из натурального дуба, в декоре много золота. Окно, за которым шумел мегаполис, оказалось занавешено тяжелыми шторами, и это тоже стирало чувство времени.

Хотя, нужно отдать ему должное, до откровенной безвкусицы Юпшиц не опустился. Может, этот викторианский кабинет и не был типичным, но стиль выдержали достаточно умело, чтобы это тянуло на элегантность. Необходимые элементы современности тоже были – компьютерное кресло вместо трона, грамотно организованная подсветка. А еще Юпшиц удержался от того, чтобы повесить среди картин свой портрет, хотя Гарик не сомневался: минимум один у него имеется.

Пока что догадки профайлера насчет этого типа сбывались. Мальчик, которого дразнили и не принимали другие дети, вырос в улыбчивого озлобленного дядьку, который теперь мстит всем сразу и самоутверждается за счет любого, кто имел несчастье оказаться рядом. Хотя на того, кто так глубоко не копал, вполне умелая актерская игра адвоката наверняка подействовала бы. Юпшиц пожимал гостю руку с таким радушием и улыбался так искренне, что казалось: любые проблемы были недоразумением, сейчас все решится!

Гость должен был расслабиться, вот и весь секрет. Гарик об этом прекрасно знал и выдал в ответ такую же убедительную улыбку, как у самого Юпшица.

– Рад, что удалось так быстро встретиться!

– А уж я как рад! – кивнул Юпшиц, занимая место за столом. – Наслышан, наслышан!

– Я не был наслышан, но теперь начитан и рад еще больше!

– Ох, но это же взаимно!

Все еще улыбается, но глаза злые. Задеть его было проще, чем ожидал Гарик: похоже, за эти годы Юпшиц отвык от тех, кто способен сразу в нем разобраться. К сожалению, победой для профайлера это не стало, так, мелким бонусом для самооценки.

– Уверен, что при такой взаимной симпатии мы и с некоторыми сложностями разберемся легко! – объявил Гарик.

– Согласен! А что у нас за сложности?

– Да вот, один обладатель солидного тюремного срока взялся названивать своей жертве. Нехорошо, не так ли?

– Это кто же? – всплеснул руками Юпшиц. – Не знаю такого!

– Поступок этот совершил некто Марат Яковлев, – невозмутимо пояснил Гарик. – Слышали о нем?

– Как же, как же, это клиент господина Юпшица! Только вы что-то перепутали, дорогой друг. Он осужденный – это да. Но гражданке Некрасовой он звонил уже как обвиняемой. Он как честный человек посчитал нужным сообщить ей свои претензии лично, чтобы повестка в суд не стала для милой девушки слишком большим потрясением!

Желание ударить вернулось с новой силой, но Гарик готовился к такому, он сдержался.

– Хорошо, что речь зашла о потрясениях для девушки. Я предлагаю ее вообще от них избавить – с учетом всего, что она пережила.

Юпшиц рассмеялся. Гарик предполагал, что звук будет хрюкающий, но тут ошибся – больше напоминало какое-то бульканье. Профайлер отреагировал на это каменным лицом, и адвокат неловко свел смех в кашель.

Уверенности он все равно не лишился:

– Дорогой друг, не мы же пишем законы!

– Она не нарушала закон.

– Это как подойти. Гражданка Некрасова нажилась на истории, в которую была вовлечена не только она.

– Она не нажилась, это была благотворительность.

– Вас дезинформировали! Да, отчасти это была благотворительность, но господин Юпшиц не из тех, кто бросается голословными обвинениями! Некоторые гонорары переводились на ее счета. Также не стоит забывать о моральной компенсации, которая полагается моему клиенту за порочащую его информацию.

– Она рассказала историю своей жизни.

– С его участием. И точна ли она была во всех деталях? Я не сомневаюсь: гражданка Некрасова была уверена, что говорит правду. Но может ли быть так, что она преувеличила на эмоциях? Произнесла слова, которые могут быть истолкованы как оскорбление? Некоторые детали запомнила неточно, исказила финальную историю? Вот это мы и выясним на суде.

– Для суда нет оснований.

– Суд – дело хорошее, и основания для него всегда найдутся, – рассудил Юпшиц. – Видели ли вы, какие комментарии пишут в интернете по мотивам этой истории? Как оскорбляют моего клиента, чем ему угрожают? Он напуган, он угнетен… В какой-то момент он жить не хотел, мне едва удалось отговорить его от самоубийства! Сама того не желая, гражданка Некрасова спровоцировала настоящую травму. Преступления без злого умысла все равно остаются преступлениями, за которые кто-то должен ответить.

– И какой же сатисфакции жаждет ваш клиент?

– Не более, чем ему полагается, только то, что способно покрыть счета за психологическое восстановление после случившегося.

Описанием своих целей Юпшиц не ограничился, он продемонстрировал Гарику вполне конкретную цифру, набранную на смартфоне. Сумма была достаточной, чтобы оплатить медицинские счета Марата Яковлева и всех его потомков в пяти грядущих поколениях.

– Раскатанная губа вашего клиента – тоже результат травли? – уточнил Гарик.

– Тут многое сошлось. Мой гонорар, например – друг мой, господин Юпшиц не Робин Гуд! Признаюсь, я не отказался бы работать только за идею, но счета, еда и прочие напасти не позволяют! – Еще одна пауза на веселое побулькивание. – Также моему клиенту требуется физическая реабилитация, помимо психологической.

– Из-за чего же?

– Он не так давно пережил сложный перелом обеих ног. Он предположил, что вы его очень хорошо поймете. Господин Яковлев – уставший человек, ворошить еще и ту историю ему не хотелось бы. Ему будет достаточно вашей доброй воли. Что скажете?

– Что мне нужно подумать.

На самом деле Гарику хотелось не думать, а избить Яковлева Юпшицем. Если бы речь шла только о нем, он бы с готовностью ввязался в юридические разборки. Адвокат и сам понимает, что на этот раз дело у него мутное. Да, у него связи – так ведь и у Гарика связи! Точнее, у Форсова, но босс войдет в положение. Юпшиц хитрый и осторожный, он наверняка уже все выяснил. Однако ж он рискнул…

И Гарику пришлось смириться с тем, что победу придется отдать без боя. Потому что он в это втянут не один, они могут серьезно ударить еще и по Майе. Да она главная мишень! Гарик слишком хорошо помнил, до какого состояния ее довел один-единственный телефонный разговор с Яковлевым. А если придется с ним встречаться? Снова давать показания, снова погружаться в это? Суд – дело небыстрое и строго регламентированное. Если Майю обяжут присутствовать там, отказаться она не сможет.

Гарик знал только один гарантированный способ ее защитить. Да, придется придавить собственную гордость и запретить себе даже думать о том, что случилось. Да, Юпшиц воспримет это как победу, а Яковлев порадуется, хотя радость ему противопоказана. Но если на одной чаше весов они, на другой – Майя, то и ладно, он вполне мог это выдержать.

Он перезвонил адвокату через пару часов и согласился. Сумма, конечно, конская… Но Гарик мог ее осилить – что-то из своих взять, что-то у Матвея одолжить, на сей раз с обещанием отдать, тут уже вопрос принципа. Юпшиц предсказуемо порадовался, его такая победа устраивала. Хотелось успокоить Майю, но профайлер решил с таким не торопиться, сначала пусть все стороны соглашение подпишут, верить на слово он никому не собирался! На слово он верил только бесплатно.

Уже на следующий день выяснилось, что его осторожность была очень верным решением. Юпшиц позвонил ему лично, не через секретаря, и своим фирменным бодрым тоном сообщил:

– Дорогой друг, есть одно незначительное уточнение!

– Больше денег, да? – усмехнулся Гарик. – Клиент за ночь осознал, что его душевная травма подросла, и выставил новый счет?

– Что вы, нет! Вы знаете, у меня принципы! Господин Юпшиц никогда не работал бы с человеком, который такое себе позволяет!

– И тем не менее, он хочет чего-то еще. Чего же?

– Как я уже сказал, сущую мелочь! Просто формальность – и договор можно считать заключенным. Поскольку речь идет о моральном вреде, о защите чести и достоинства, мой клиент настаивает на том, чтобы гражданка Некрасова встретилась с ним лично, обсудила случившееся и принесла публичные извинения под запись. Вопрос получаса, честное слово! Ну, как вам? Разве не здорово, что мы всё решили так легко?

* * *

Современная фотография – отвратительный источник для первых впечатлений. С одной стороны, камеры научились видеть намного больше, чем их прототипы из двадцатого века. Это не стало благословением, потому что четкость не означает красоту. Машина склонна утрировать, и вот уже легкая тень превращается в грандиозное пятно, мельчайшие мимические морщины напоминают карту каньонов на какой-нибудь далекой планете, а все цвета предстают искаженными, порой почти противоестественными.

С другой стороны, человек научился обманывать машину, доказав, что не такая уж она и умная. Отчасти – договариваясь с ней, накладывая фильтры, превращающие лицо в фарфоровое блюдце. Отчасти – косметикой, которая изначально призвана работать именно с камерой, не с реальной жизнью. Частенько – всем сразу.

Поэтому Матвей допускал, что на самом деле Ирина Ларина выглядит не так великолепно, как на тех постановочных фото, которые пиар-отдел ее компании выделил для многочисленных интервью. Возможно, и не было в ее жизни чудесного преображения, она завязала с дурными привычками, но никак не помолодела! Он отправлялся на встречу готовым к любому из вариантов.

Реальность все-таки выступала на стороне Ирины. Пластические операции точно были, причем великолепные, не превратившие женщину в пластиковую куклу, а лишь устранившие следы многолетних возлияний. Однажды во время задания Матвею довелось общаться с опытным пластическим хирургом, который пояснил: «Я не пытаюсь сделать человека красивее, я лечу старость как болезнь, восстанавливая то, что время отняло». Именно это и произошло с Ириной.

Она, что любопытно, не пыталась казаться моложе, она как раз подчеркивала свой истинный возраст – оставила внушительные пряди седины в волосах, умело пользовалась косметикой. Она явно создавала образ опытной и очень ухоженной женщины, и ей это удавалось.

Когда Матвей пришел к ней, секретарь проводила его к кабинету – светлому и минималистично стильному. Он ожидал, что беседа пройдет там, но Ирина встала из-за стола и направилась ему навстречу. Она подала ему руку для пожатия еще до того, как приблизилась вплотную, демонстрируя, какой вариант приветствия предпочитает. При этом она не была враждебна, она улыбалась ему совершенно искренне.

– Матвей, рада нашей встрече! Только давайте не будем здесь задерживаться, я от этого места подустала. Этот кабинет – для предельно скучных деловых встреч.

– А нас ожидает не такая?

– Вы ведь не заказ делать пришли, не так ли?

Рядом с кабинетом находился просторный зал, объединяющий зимний сад и комнату отдыха. Белые стены, огромное окно и грамотно расположенные зеркала создавали здесь эффект бесконечного пространства, преумножая солнечный свет. Обилие растений дарило иллюзию, что ты вдруг попал из офисного здания на природу, здесь нет безумного ритма и вечных проблем, здесь все обязательно будет хорошо. При этом комната явно была снабжена скрытой вентиляцией, потому что дышалось в ней легко, не было той тяжелой сырости, которая обычно заполняет полноценные зимние сады и оранжереи. Вероятнее всего, это сокращало жизнь хотя бы части растений, но их вовремя меняли, сохраняя для гостей вечное лето. В центре комнаты располагались мягкие белоснежные кресла, окружавшие стеклянный столик на кованой основе.

Матвей был больше чем уверен, что никакого исключения Ирина для него не делала. Она повторяла тот же трюк если не со всеми гостями, то с большинством: «Да, обычно я принимаю визитеров в том скучном кабинете, но вы мне нравитесь!» И вот уже она с гордостью показывает этот сад, похожий на дворик доброй волшебницы, это впечатляет, сбивает с толку. Хороший прием, если задуматься, удачно сочетающийся с артистическим прошлым Лариной, о котором ее гости наверняка знали.

Обсуждать с ней теорию психологических манипуляций Матвей не собирался, смысла не видел, но для себя грамотный подход отметил.

– Благодарю, что уделили мне время, – только и сказал он.

– Вы просто меня опередили – я и сама собиралась пригласить вас в гости!

– Почему же?

– Меня предупреждают, когда кто-то наводит справки о моей компании, – миролюбиво пояснила Ирина. – Это не запрещено, конечно, но, если вы хотите знать, чем я занимаюсь, я в равной степени хочу знать, почему.

– Каким образом те, кто вас предупредил, узнали о моем интересе?

– Пусть это останется моим маленьким секретом.

И оба они знали, что легальным способом такое провернуть нельзя. Похоже, Ирина тратила немалые деньги на обеспечение в том числе и кибербезопасности. При законном бизнесе на подобное не тратятся.

– И что же, каждого, кто вами интересуется, вы спешите пригласить в гости? – уточнил Матвей.

– Не каждого, но о каждом я стараюсь узнать хотя бы немного. Иногда это оказывается достаточно интересно для личной беседы. Вот например – профайлеры… Я даже не знала, что они у нас есть! Это кажется чем-то бесконечно далеким, иностранным… А гляди-ка, оказывается, у нас своя школа!

Матвей не упустил ни одного намека – и то, что она говорила о профайлерах в множественном числе, и то, что через упоминание школы подчеркнула вовлеченность во все это Форсова. Понятно, что она занервничала… Или, вернее, те, кто стоит за ней. Но не настолько, чтобы счесть Матвея угрозой, он подозревал, что они просто прощупывают почву.

– Только это и потребовалось, чтобы зацепить ваше внимание?

Ирина заметно помрачнела:

– Это можно назвать приятной причиной – но была и неприятная. Насколько мне известно, вы занимаетесь расследованием смерти Руслана Щеглова. Он был нашим клиентом. Я не удивлена тем, что вас это заинтересовало – если я правильно поняла суть профайлинга, вам и положено заниматься таким. Если бы речь шла только о Руслане, я бы не стала вас отвлекать. Но тут ваша коллега побеспокоила семью Чижук, и без того не оправившуюся от недавней трагедии. И я предположила, – я не уверена до сих пор! – что вы решили разрабатывать версию, при которой наша компания становится каким-то связующим звеном.

При этом разговоре следовало сохранять хладнокровие, и в целом Матвей справлялся, но это давалось ему чуть сложнее, чем обычно. То, что Ирина приплела к этому Таису, что знает о ней, что за ней тоже следят – и, возможно, за Форсовым, за Гариком… Все это отзывалось гневом внутри. Матвей умел гасить такое, но сам факт!

Сейчас у него не было времени на самокопание, проблему пришлось отметить и отложить, потому что разговор с Ириной оказался опасней, чем хотелось бы.

– Я также разбираюсь в том, что произошло с Александром Литовцевым, но я не знаю, был ли он вашим клиентом.

– Был, – уверенно подтвердила Ирина, не отводя взгляд. – Как видите, я ничего не скрываю. Может, вы не выяснили бы никогда, а может, узнали бы. Мне при любом раскладе важно, чтобы вы все трактовали правильно. У нас очень много клиентов, и даже статистически так должно было случиться, что с некоторыми из них происходят несчастья. Но ведь если ваш знакомый попадет под машину, это не будет автоматически означать, что вы его сбили!

– Несчастья происходят с этими людьми в короткий промежуток времени очень разными способами.

– Согласна, но мы с вами говорим о людях, которые обладают определенным набором личностных черт и выбирают очень специфический образ жизни. Это делает их моими клиентами – и это же порой доводит до беды. Видите? Это вопрос причины и следствия.

– Я живу на свете не первый день, но прежде не замечал, что клиенты ивент-агентств так активно сокращают себе жизнь.

– Я занимаюсь не только тем, что написано в рекламным буклетах.

– Ваш тон предполагает, что эта деятельность не только не рекламируемая, но и не законная. Или я понял неверно?

– Вы все поняли верно, Матвей.

Она и теперь не отвернулась, она знала, что рискует, но к риску этому была готова с самого начала. Что ж, Матвей должен был признать: она перехватила инициативу в этом разговоре вполне умело. Он-то знал, что организацией законных мероприятий все не ограничивается… занимается ли ее фирма таким на самом деле? Но профайлер и не предполагал, что Ирина зайдет в своих признаниях так далеко – даже зная, что он работает с полицией!

Он не собирался вскакивать, бледнеть лицом и бежать прочь из кабинета. Не было даже неловкой паузы, их беседа не замедлилась, и Матвей оставался таким же сдержанно вежливым, как и хозяйка офиса.

– Достаточно смело с вашей стороны рассказывать мне об этом.

– Я пока рассказала не так много – и я надеюсь на ваше благоразумие. Вы не юный идеалист, который бросил бы мне перчатку при любом нарушении закона, и вы не чинуша, у которого начинается неконтролируемое слюноотделение от перспективы штрафа или взятки. Как я поняла, вам важно расследовать ваше дело, а не исправить всё зло во Вселенной.

– Теперь уже вы поняли правильно.

– Приятно. Я говорю вам правду для того, чтобы вы откинули ложную версию, не зацикливались на моей компании, а искали истинную причину смерти этих людей.

– Вы ведь понимаете, что не только честный человек, но и преступник может воскликнуть «Это не я, ищите дальше!» Я хотел бы поверить вам на слово, но я не могу.

– А уж как бы я этого хотела! – Ирина рассмеялась, легко и мелодично, а потом позвала: – Наташенька, принеси нашему гостю подарок, пожалуйста!

В комнату вошла все та же секретарь, которая сначала проводила Матвея, а потом подала Ирине и гостю напитки. Девушка была мила, улыбчива, но говорила ровно столько, сколько нужно. Матвей предполагал, что она – часть маскировки, той ширмы, которой прикрывают истинный бизнес. Однако секретарю, похоже, было доверено куда больше.

Она передала Матвею конверт из бархатной бумаги, в котором находилось приглашение на двоих – только время, место и дресс-код, иных пояснений не было.

– И что это? – спросил Матвей, когда секретарь ушла.

– Возможность взглянуть на то, чем я занимаюсь на самом деле, и убедиться, что это не могло быть связано со смертями и уж тем более похищением детей.

– То самое незаконное?

– Именно. Я настолько убеждена в вашем благоразумии, что готова рискнуть.

Преподносилось это как приглашение, а на самом деле было предложением сделки. Ирина прекрасно понимала: то, что профайлер – это не полицейский, имеет значение не в каждой ситуации. Если он обнаружит нечто откровенно преступное, он обязан будет заявить об этом куда следует. Если же не заявит, он вроде как станет соучастником – и у Ирины появится возможность шантажа.

Она наверняка все просчитала, у нее была возможность защиты в том случае, если Матвей пойдет в полицию, и была возможность мести. Она и правда не связана с гибелью Щеглова и Литовцева, ее раздражает внимание, которое оказалось к ней привлечено, и она готова пойти опасным путем, лишь бы поскорее всё прекратить. А может, это и вовсе ловушка? Если Ирина действительно причастна к тем смертям, необычным и великолепно срежиссированным, она может быть достаточно уверена в себе, чтобы рискнуть и напасть на профайлеров.

Так что идти не следовало бы, куда безопасней было бы собирать информацию со стороны… Но со стороны невозможно увидеть столько же, сколько изнутри. Даже если нелегальный бизнес Ирины не связан с преступлениями, которые расследует Матвей, она может быть права насчет особых черт характера, которые он выявляет – а они важны для достоверного психологического портрета.

Поэтому, нравится ему или нет, Матвей обязан был пойти.

* * *

Николай Форсов крайне редко просил об одолжениях. Он мог бы, и даже среди очень влиятельных людей хватало тех, кто охотно сделал бы такое в подарок, ничего не требуя в ответ. Но психолог слишком хорошо понимал, как много последствий у долгов, особенно неоплаченных, и считал такую привилегию мнимой.

Почти так же редко он требовал подобного рода долги вернуть. Не денежные, нет, к ним он относился куда проще. Моральные долги всегда имели большую значимость – и большую перспективу. Николай уж и не помнил, когда перестал верить в некую глобальную справедливость. Он прекрасно знал: иногда для того, чтобы дело было сделано, требуется чье-то вмешательство. Поэтому сам он оказывал такого рода одолжения охотно и незакрытые долги использовал редко, но помнил про каждый – на крайний случай.

И вот сегодня настал один из таких случаев. Он набрал номер, который мало кто знал. Не набор цифр, который привел бы к секретарю, вежливому, вышколенному – и приученному оберегать покой шефа. Николай не нуждался в посредниках, если он хотел с кем-то поговорить, он делал это напрямую.

Ему ответил голос, привыкший отдавать приказы четко, никогда не повторяя. Ответил резко – так после долгих лет на высоких должностях и бывает:

– Слушаю!

– Добрый вечер, Владимир, это Николай Форсов.

Голос быстро потеплел, причем не льстиво, а совершенно искренне – все должники психолога даже много лет спустя помнили, что он для них сделал.

– Николай Сергеевич, здравствуйте! Не признал. Как здоровье? Слышал про вашу операцию!

– Здоровье физическое давно уже не подводит, благодарю. Здоровье душевное в наши дни сохранить куда сложнее.

– Что-то случилось? – мгновенно насторожился собеседник.

– Среди моих неприятных привычек есть и такая: я проверяю, в каком виде и качестве мое имя упоминается в средствах массовой информации. Репутация в моем деле не менее важна, чем в вашем. А поскольку исправлять всегда дольше и сложнее, чем предотвращать, у меня есть дружеская договоренность со всеми, чье слово имеет значение, о том, чтобы меня о подобных материалах предупреждали заранее.

– Разумно. Вы получили предупреждение?

– Да, о довольно большом и на редкость безвкусном материале, который содержит такие жемчужины мысли, как «Допустимо ли, что школа Николая Форсова не просто игнорирует общечеловеческие ценности, но и втаптывает их в грязь?» и «Вернулись мы в девяностые, где членовредительство заменяет законы, или и вовсе впали в феодализм, где люди с совершенно не свойственным нашей культуре названием профайлеры объявили себя новой аристократией?»

– Ничего не понимаю… При чем тут ценности, какое членовредительство?

– Разделяю ваше недоумение, мне тоже потребовалось некоторое время, чтобы разобраться, каким образом меня втянули в этот параноидальный опыт. Началось все с одного из моих учеников.

– Дайте угадаю… Судя по тону повествования, с Гарика?

– В вашей проницательности я никогда не сомневался. Но и вы меня знаете: в девяти случаях из десяти я позволяю Гарику получить по шее, потому что он на это действительно нарвался. Сейчас тот самый десятый случай, когда он ни в чем не виноват.

Николай понял бы, что к чему, раньше, если бы Гарик потрудился рассказать ему о своем конфликте с Иваном Юпшицем сразу. Но ученик то ли не хотел его беспокоить, то ли не счел достаточно важным. Во втором случае он явно недооценил противника, потому что адвокат оказался на удивление наглой паскудой.

Гарик пытался договориться с ним мирно, однако это определенно было наивностью со стороны ученика, которую Николай мог объяснить лишь сильной эмоциональной вовлеченностью. В других обстоятельствах Гарик наверняка догадался бы, что такие, как Юпшиц, вступают в конфликт не только ради денег, но и ради скандала. Причем если Марату Яковлеву была интересна как раз Майя, то Юпшица привлекала победа над Гариком, а значит, и стоящим за его спиной Форсовым.

Так что в атаку он пошел агрессивно. Он заказал статьи и сюжеты сразу в нескольких изданиях. Суть их заключалась в том, что Майя была не такой уж жертвой, она якобы сама согласилась на отношения с братьями, попросила сочетать секс с насилием, потом попыталась шантажировать их – и нарвалась.

Гарик же был представлен даже большим моральным уродом. Вроде как братья Яковлевы сами пришли к нему с чистосердечным признанием, решив, что договориться с психологом будет проще, чем с полицией. Гарик же воспользовался этим, чтобы избить их обоих, а одного еще и вероломно покалечить. И ему за это ничего не было, потому что у него влиятельные покровители, а жизнь двух простых работящих парнишек оказалась навеки сломана.

Метод мог показаться топорным, если бы Юпшиц не действовал так виртуозно. Во-первых, не все статьи передавали эти идеи напрямую, некоторые ограничивались филигранными намеками, из которых нужные выводы смог бы сделать даже обладатель интеллекта пивной бутылки. Во-вторых, даже те опусы, которые можно было трактовать как оскорбление, писались под псевдонимами. До их истинных авторов сложно было бы докопаться, это отняло бы очень много времени, сил, денег, но никак не привело бы к Юпшицу.

– Иван Леонидович подобен жене Цезаря, – завершил Николай. – Вне подозрений при любом раскладе.

– Все эти статьи ведь не опубликуют, не так ли?

– Эти – нет, но даже сам факт не-публикации может быть использован против меня. Да и потом, я не могу контролировать все на свете. Сегодня мне удалось заметить то, что нужно. Завтра что-то будет упущено, а распространение информации уже не остановить. Вы понимаете, что это означает?

– Понимаю. Я разберусь и свяжусь с вами.

Николай в собеседнике не сомневался, поэтому не стал настаивать на том, чтобы они проговорили все потенциальные проблемы. А ведь такого хватало! Юпшиц раздувал скандал пусть и не на пустом месте, но на очень косвенных доказательствах. Так что потери были бы скорее репутационные, чем юридические, однако для профайлеров и это много. После громкого скандала ни Гарик, ни остальные, если их в это втянут, долгое время не смогут работать под прикрытием. Все дела, в которых они выступали официальными экспертами и свидетелями, могут пойти под пересмотр – тоже с известным результатом, но уже сам факт повторных судов станет серьезной травмой для родственников жертв, да и самих жертв в тех случаях, когда они выжили. Те, кто изначально относился к профайлингу с сомнением, в итоге примут неверные решения. К тому же врагов у Николая и его учеников всегда хватало, они наверняка захотят таким воспользоваться.

А все потому, что у Юпшица эго не вовремя зачесалось!

Но это тоже понятно: Николай просмотрел дела адвоката, он в последние годы побеждал слишком много слишком легко. Не только благодаря талантам, связями он пользовался вовсю, да и грязных методов не гнушался. Он наверняка выяснил все, что казалось ему важным, про Форсова – про возраст, болезнь, операцию за границей… Николай не сомневался: это стало бы поводом для очередного удара.

Ехать к этому созданию лично и пытаться воззвать к его совести психолог даже не собирался. Такие, как Юпшиц, понимают исключительно тот язык, на котором говорят сами. И можно было успокоиться сразу… А спокойствия все равно не было. Юпшиц ведь не дурак на самом деле, мразь и дурак – не обязательно одно и то же. Если он пошел на подобное, он уверен в своей защите, и отрезвить его будет непросто.

Первым намеком на то, что Николай оказался прав и насчет этого, стало затянувшееся ожидание. Прежде при подобных ситуациях ему перезванивали меньше чем через час. Теперь же звонок поступил лишь поздним вечером, и голос на другом конце был куда более усталым, чем при первом разговоре.

– Николай Сергеевич, вопрос закрыт. Ни вас, ни ваших учеников этот человек больше не потревожит. К сожалению, во время переговоров Юпшиц побеспокоил очень многих людей, с которыми мне бы не хотелось лишний раз беседовать. Ради вас я это сделаю, но не ради девушки.

– Девушки? – переспросил Форсов.

– Как я понял, в эту историю вовлечена еще некая Майя Некрасова. Юпшиц пусть и довольно высокой для себя ценой, но добился компромисса. Вы и ваши ученики вне линии огня. Но дело, связанное с Некрасовой, он продолжит. Хотя я посмотрел дело, думаю, он проиграет… А играть перед этим все равно будет.

– Я понял вас, Владимир. Благодарю.

Форсов не собирался скандалить и настаивать, он знал, что дипломатия такого уровня на эмоциях не ведется. Если бы Владимир мог помочь ему во всем, помог бы. Раз не сумел, для него это действительно слишком сложно.

А для Майи все стало не лучше, а хуже… Таких людей, как Юпшиц, Николай знал даже слишком хорошо. После череды блестящих побед адвокат возомнил себя непонятно кем, а тут ему совершенно приземленно напомнили, что у него тоже есть задница, по которой он может получить. Мстить профайлерам он не посмеет, но уж на Майе отыграется по полной. И плевать ему, что она пережила, заслужила это или нет, его моральные ориентиры направлены в другую сторону.

Не сомневался Николай и в том, что Гарик тут тоже не отступит, да и сам он готов был помочь. Но для профайлеров это часть работы, а вот девушка… Николай прекрасно знал, с каким трудом она справилась со всем тогда. И в том, что у нее получится это сделать второй раз, пусть даже с профессиональной помощью, он был совсем не уверен.