Раньше, когда Таиса только начинала работать на Форсова, ей почему-то казалось, что большинство заданий, где жертвы – женщины, будет доставаться ей. Доверительные отношения, солидарность, помощь в момент уязвимости – разве это не должно было возникнуть?

А получилось как раз наоборот: из всех учеников Форсова она куда чаще вызывала недоверие сразу же, при знакомстве, и как раз у женщин больше, чем у мужчин. Гарик, узнав об этом, торжественно объявил:

– Добро пожаловать в мир женщин-хирургов, пилотов и водителей! Об их профессионализме тоже по полу судят. Ты это, если претендуешь на компетентность, хотя бы потрудись приходить с немытыми волосами и в свитере с катышками, плюс килограммов двадцать набери и очки нацепи. А то ходишь вся такая…

Продолжать речь он не стал, но очертил возле собственной груди округлости, которые имели мало общего и с Таисой, и с адекватностью. Хотя даже это было не так плохо, как тот факт, что Гарик сразу же доверительным шепотом сообщил:

– Я тебе польстил – пожалуйста!

Удрал он прежде, чем Таиса успела избить его свернутым журналом по практической психологии. Она же просто смирились с тем, что Гарик не повзрослеет, а ей не победить стереотипы.

Но бывали и обратные ситуации, когда жертв пугали как раз Гарик и Матвей. Правда, не так быстро, как Таиса, а все-таки после общения, но женщины просили «кого-нибудь другого». Причины назывались разные, чаще всего – приглаженные смущенной вежливостью, но даже так их можно было разделить на две большие группы. Гарик представлялся женщинам слишком милым, а потому несерьезным, Матвей же был недостаточно милым, потому пугающим. Таиса тоже восторга не вызывала, но ее приходилось принять как меньшее зло. Она бы с удовольствием вообще не лезла в эти дела, однако Форсов изначально не брался за мелочи, людям действительно требовалась помощь, и их капризы приходилось терпеть.

Проблемой для Таисы стало даже не это, чего-то подобного она от работы профайлера как раз ожидала. Нет, куда хуже оказалось то, что женщины, которым она помогла, начали распространять ее контакты по сарафанному радио – как привычно делились телефонами хороших парикмахеров и маникюрш. А поскольку далеко не все четко понимали, чем занимаются профайлеры, на Таису посыпались предложения найти способ отомстить мужу, который, несомненно, скотина, или наказать подружку, которая слишком выпендривается в соцсетях.

Таиса попробовала прийти за помощью к наставнику, намекнуть ему, что, может, общение стоит проводить через Веру – как в случае с самим Форсовым, он-то никому личный номер не предоставляет. Старший профайлер в ответ задался предсказуемым вопросом: а ему-то это зачем? Зачем отвлекать жену от солений, которые ему очень даже нравятся, на обеспечение спокойствия Таисы, которое ему по большей части безразлично?

Таиса попыталась надавить на коммерческую жилку и намекнуть, что так она и задания будет выбирать самостоятельно, а не через наставника, как обычно. Но Форсов добил ее непробиваемым аргументом: «Да делай ты что хочешь!»

Пришлось привыкнуть к тому, что ей периодически приходится объяснять, что такое личные границы, а то и вовсе блокировать номера. Но с телефоном этот трюк еще работает, а вот с теми, кто умудряется явиться лично, дела обстоят сложнее. Таиса получила очередное напоминание об этом, когда обнаружила на пороге своей квартиры молодую женщину.

На вид гостье было лет тридцать, не больше. Она сразу привлекала внимание, потому что была одета дорого, чуть экстравагантно – и в высшей степени нелепо. Ирония заключалась в том, что выбор одежды и аксессуаров тут оказался ни при чем. Образ она явно подсмотрела на каком-нибудь модном сайте, составлял эту колоритную мешанину стилист с мировым именем и ни в чем не прогадал. Его творение превратилось в пук тряпок по двум простым причинам.

Во-первых, для съемок таких образов обычно приглашали обладательниц фигуры, неуловимо напоминающей черенок от швабры, и модели даже под пятью слоями одежды сохраняли иллюзию хрупкости. Гостье же природа выделила плотно сбитое тело и рост чуть ниже среднего.

Во-вторых, и это главное, для таких нарядов требуется абсолютная уверенность в себе. И тогда даже фигура отходит на второй план, люди подсознательно считывают внутреннюю силу по осанке, взгляду, движениям, перестают хихикать, задумываются: может, так и надо? Так – лучше, чем банальность, перед ними необычный человек, которого нужно уважать…

У гостьи всего этого не было, где-то в глубине души она и сама не сомневалась, что выглядит странно, но брала себя за шкирку и бросала в мир высокой моды. Так что для предварительного психологического профиля Таисе даже общаться с ней не требовалось, и так ведь ясно: ведомая, неуверенная в себе, с детскими травмами за плечами, ныне получившая доступ к большим деньгам, но вряд ли своими усилиями, потому что уверенность это ей так и не принесло. Такие люди легко поддаются страху, однако напугана гостья не была. Она нервничала и злилась, первое было связано с необходимостью приставать к профайлеру, второе – с тем, что и привело ее сюда. В руках гостья сжимала небольшой пакет, но разглядеть, что там, Таиса не могла.

– Вы Таисия Скворцова? – спросила она и тут же продолжила: – Меня зовут Анастасия Баталина, дело в том, что я…

– Нет, это не я, – невозмутимо прервала ее Таиса.

– Э-э… Что?

– Я не Таисия Скворцова.

Гостья удивленно моргнула, потом нахмурилась.

– Нет, я совершенно уверена, что это вы!

– Если уверены, да еще и совершенно, зачем спрашивать? Да и вообще, я по средам не принимаю.

– Сегодня четверг!

– По четвергам тоже не принимаю.

– А когда принимаете?

– В ноябре.

– Что?.. Нет! Я не могу ждать до ноября, это срочно! – затараторила Анастасия. – У моей сестры и так большое горе, а к ноябрю ее просто уничтожат! Я не знаю, что делать, вы моя последняя надежда!

В большинстве своем женщины, которые добывали адрес Таисы и заявлялись к ней без предупреждения, отличались феерической наглостью. Собственно, это и позволило им получить ее контакты. Но эта гостья была другой. Чувствовалось, что Анастасии стоило немалых усилий вот так прийти сюда, она нервничала до дрожи, уже побледнела, в глазах стояли слезы. По сути, эта маленькая перепуганная женщина перешагивала через собственную природу, она бы, может, и ради себя на такое не решилась, а ради кого-то другого смогла.

Это впечатлило Таису достаточно, чтобы она все-таки сдалась:

– Ладно, давайте спустимся вниз, там на первом этаже кафешка, можно поговорить.

– А… – Гостья бросила растерянный взгляд на близкую дверь квартиры.

– Да щас! – поморщилась Таиса. – Если я буду приглашать в гости каждого, кому такого хочется, проходной двор получится. Вы пришли за помощью, а не мои интерьеры оценивать. Так что по пути как-то соберитесь, я пока не гарантирую, что буду с вами работать.

Анастасия восприняла ее слова всерьез. Пусть и немыслимым усилием, она все-таки перестала колотиться. К моменту, когда они заняли столик в кафе, она уже была готова говорить по делу, без лишних эмоций, чувствовалось, что ей действительно важно повлиять на Таису.

Как и следовало ожидать, беда приключилась не у нее. Сама Анастасия жила тихой, мирной и одинокой жизнью. Днем работа, вечером книги и фильмы, компанию составляют подруги и кот – в кратком изложении звучит уныло, но Анастасию это полностью устраивало. А когда родители приставали к ней на тему мужа и детей, она напоминала им, что они, вообще-то, давно получили внуков от второй дочери, так что могли бы и отвязаться!

Ярослава, ее старшая сестра, действительно давно уже была счастлива в браке. Она лет десять как вышла замуж за Михаила Моригина – тихого, неприметного, чуть отстраненного от мира программиста, который, впрочем, умел зарабатывать очень неплохие деньги. Не миллионы за сутки, конечно, но его дохода было достаточно, чтобы Ярослава жила в свое удовольствие. Нельзя сказать, что она довольствовалась исключительно ролью домохозяйки, какая-то деловая активность с ее стороны шла – но скорее показательная, чем толковая. Ярослава стремительно набирала подписчиков в соцсетях, лепила украшения из полимерной глины и сама себя звала дизайнером.

Это была самая обычная жизнь, такая продолжается много лет – и разбивается не естественным путем, а исключительно от потрясения. В этом случае потрясением стала болезнь Михаила. То, что семья сначала принимала за усталость и выгорание, оказалось депрессией.

– Его диагностировали? – уточнила Таиса. – Или они сами так решили?

– Я не знаю, – растерялась Анастасия. – Я в то время не так плотно с ними общалась… Но он пил антидепрессанты, это же считается? Я так думаю, антидепрессанты абы кому не продают!

– Лекарства помогали?

Собеседница кивнула, но по дальнейшему рассказу Таиса поняла, что ее оптимизм был по меньшей мере преждевременным. Да, казалось, что Михаил взбодрился, ему стало лучше. Но люди, действительно страдающие от тяжелой депрессии, далеко не всегда ходят и ноют. Нет, резкий период активности и постоянные улыбки следует считать как раз более тревожным симптомом.

Вот и в случае Михаила выздоровление оказалось иллюзией. Все закончилось в день, когда он погиб, выпав из окна. На этот счет до сих пор не было единой версии ни у полиции, ни у семьи погибшего. Ярослава признавала, что муж мог сделать это по собственной воле – чисто теоретически! Но настаивала она на том, что он просто хотел подышать и посмотреть на мир, а потом у него закружилась голова.

Как бы то ни было, он погиб. Для семьи это стало страшным ударом, но история, как бы цинично это ни звучало, все равно была рядовая. А вот дальше все пошло по уникальному сценарию: Ярослава написала книгу.

Анастасия открыла сумку и извлекла оттуда пусть и тонкую, но хорошо изданную книгу. На глянцево блестящей обложке серебряные буквы обозначали: «Ярослава Моригина. Я все еще чувствую тебя».

– Это автофикшн, – пояснила Анастасия. – По большей части жизнь их семьи, но кое-что изменено, потому что… Яся считала, что Миша не всем бы хотел делиться, да и людям не нужны совсем уж страшные подробности! Для нее это было способом преодолеть боль, рассказать сыновьям о папе, помочь другим женщинам в похожей ситуации… По большому счету, это была такая терапия… Вы же понимаете? А потом книга взлетела.

История Ярославы действительно очень быстро набрала популярность. Первый скромный тираж разошелся меньше чем за месяц, издательство мгновенно сделало охотничью стойку и выпустило книгу в обновленном формате – больше копий, дороже оформление. Выше цена, разумеется, но и это многих не смутило.

Ярослава стала популярна, она получала все больше приглашений на ток-шоу, она активно проявляла себя в социальных сетях. Еще недавно ей казалось, что ее собственная жизнь кончена, ей только и остается, что полностью посвятить себя детям. Теперь же она обрела новую миссию, и для нее это стало тем самым добром, которое, как в расхожей фразе, приходит вместе с худом.

Так что у трагической истории мог бы быть счастливый финал – если бы не сторона погибшего.

– Сначала все нормально было… По крайней мере, с его родителями, – вздохнула Анастасия. – Понятно, что при жизни Миши у них с Ясей, может, и не идеальные отношения были… Но общая боль объединяет, да и вообще, им нужно было и дальше сохранять с ней контакт, чтобы видеться с внуками. Насколько я знаю, идея с книгой им не сильно зашла, они просто приняли это… А потом вылезли его дебильные друзья и все испортили! Они и сами гадости начали делать, и родителей Миши накрутили… И пожалуйста!

Родные и близкие Михаила безжалостно настаивали на том, что его вдова просто наживается на трагедии. Причем трагедии не случайной, а, возможно, ею и спровоцированной! Потому что совместная жизнь супругов Моригиных была не такой радужной, как показано в книге. Михаил подумывал пусть и не развестись, но пожить отдельно. Меньше чем за месяц до смерти он обсуждал с матерью возможность поселиться у родителей, но в итоге отказался от этой идеи, придавленный общественным стереотипом «Ты ж мужик, справляйся!»

Только вот он не справился.

У Ярославы и Анастасии на все находилось объяснение. Михаил был тревожен и печален? Так у него же депрессия! И вообще, воспоминания родителей сейчас искажены горем, им многое представляется по-другому. Друзья и вовсе влезли, куда не просили. Когда нужна была помощь, что-то никто свой нос из норы не высовывал! Но когда у Ярославы хоть что-то получилось, когда она позволила себе не просто быть скорбящей вдовой, а двигаться дальше, тут же нашлись «доброжелатели»!

Это могло быть правдой, но урон уже был нанесен. История Ярославы из трагической постепенно превращалась в скандальную. Ток-шоу были посвящены не только смерти ее мужа, а всему, что последовало дальше. Продажи книги заметно упали, издатели, которые уже намекали на экранизацию, теперь сурово хмурились.

А прекратить это по щелчку пальцев было нельзя. Чем больше Ярослава сопротивлялась в публичном пространстве, тем более виноватой выглядела. Она впадала в панику, боль после смерти мужа вернулась с новой силой, вдова особенно остро ощутила, что теперь она в мире одна.

– Они ведь настойчивые, – тяжело вздохнула Анастасия. – Что друзья Миши, что старики эти… Им же делать нечего, они ходят, пишут во все инстанции! Дошло до того, что снова проводится проверка… А вы ведь знаете, как все трактует интернет! Не важно, что правда, что – нет, важно, как это звучит!

– На каком этапе в эту историю вступаете вы?

– Когда Яся решила больше времени уделять карьере писательницы, я стала кем-то вроде ее личного менеджера. Поэтому я знаю, как она старается, на какие жертвы она пошла! То, что на нее обрушили… Это ведь нечестно… Это подло!

– А от меня вы чего хотите?

Анастасия парировала встречным вопросом:

– А как восстанавливается репутация? Важно не только что говорят, но и кто это делает. Те, кто атакует Ясю сейчас… Они громкие, как стая дворняг! Но и уважения к ним столько же. Если за Ясю заступится кто-нибудь уважаемый, такой, как вы… или…

– Или Николай Форсов, – усмехнулась Таиса. – Ну, стоило догадаться, что к этому идет.

– Я не хотела вас обидеть, – смутилась Анастасия. – И ваше мнение очень важно, чем больше уважаемых людей будут ее защищать, тем лучше!

– Я пока не вижу смысла влезать в это. Даже мне, не говоря уже про Николая Сергеевича. У вас там очередной скандал, который утихнет сам собой.

– Да, но он может утащить с собой на дно мою сестру! Яся и так еле держится, эта книга стала для нее спасением… Я не знаю, справится ли она. И она точно не заслужила такого! Таисия, вы, пожалуйста, представьте… Если бы это была ваша сестра, разве вы не сделали бы для нее все, что в ваших силах?

Таиса невольно вспомнила Женю, раз уж речь зашла о сестрах. Да, она бы для Жени сделала все. Только старшая сестра ни о чем бы не попросила. Для Жени проблема – это не тролли в интернете, а ее собственный позвоночник, выпавший на тротуар. Нечто меньшее она основанием для беспокойства близких не считает.

Но люди разные, и, возможно, эта Ярослава, всю жизнь прожившая под крылом мужа, действительно не справится… Опять же, это работа психолога, а не профайлера!

Пока Таиса размышляла об этом, Анастасия протянула ей книгу.

– Возьмите, пожалуйста. Почитайте. Яся передала это специально для вас. Тогда вы гораздо лучше поймете, что вся эта история значит для моей сестры!

Яся действительно передала это Таисе, о чем свидетельствовала надпись на внутренней стороне обложки: «Дорогой леди профайлеру от благодарного автора. Я желаю вам веры в правду, которая становится маяком надежды даже в самую темную ночь! У слабых и оскорбленных нет сил бороться за себя, спасибо, что становитесь нашим голосом в этом жестоком, потерявшем традиционные ценности мире!»

Накатило ощущение, что ее заставили съесть лимон вместе с цедрой, и Таиса едва не поморщилась, но в последний момент сдержалась. Покрасневшие от слез глаза Анастасии светились такой надеждой, что обижать ее попросту не хотелось. Поэтому книгу Таиса приняла, но никаких обещаний давать не стала, сказала, что сама позвонит, если действительно заинтересуется этим делом.

Покидая кафе, она была уверена, что никакого звонка точно не будет. Собственно, Таиса и книгу читать не хотела, ей надписи на обложке хватило! Может, в иное время она сразу забыла бы про встречу, а книгу… Ну, не выкинула бы, совсем уж некрасиво было бы, просто передарила бы кому-нибудь другому.

Однако порой важны не только события, но и сопутствующие им обстоятельства. Иногда это приводит к чему-то хорошему – люди встречаются, побеждают, изобретают… Иногда – к плохому, и случаются врачебные ошибки и неверные судебные приговоры. Вот и теперь Таисе не давала покоя надпись на обложке. «Я все еще чувствую тебя». Банально до дрожи, конечно, но заставляет признать и некую неприятную правду о себе, ту, от которой можно отстраниться, однако не искоренить ее в себе полностью.

Тут бездарность книги даже могла принести пользу, если задуматься. Сейчас Таиса была не в состоянии игнорировать тяжелое чувство, поселившееся внутри. Но вдруг, если завалить его банальными истинами и пошлыми фразами, станет легче?

Так что за книгу она все-таки взялась…

И книга была прекрасна. Да, никаких новых истин об этом мире она не открывала. Но такие истории и читают не ради познавательных фактов! Под обложкой притаилась светлая грусть прошлого, которое было действительно чудесным, и горечь разлуки, убивающей нелепостью, несправедливостью… и необратимостью.

Имена в книге упоминались редко, чаще – «я» и «он». Это создавало у читателя иллюзию того, что история личная, исповедь, может, отчасти про него или кого-то, кого читатель знает… Даже Таиса, которая как психолог понимала основные принципы, использованные в книге, не могла полностью отстраниться от ее влияния.

И вот этому активно сопротивлялись родители Михаила? Странно… В книге их сын был безупречен, даже если Ярослава его изменила, она сделала его лучше, не хуже. В ее истории он не был пластиковым принцем, он был действительно хорошим человеком, смерть которого стала трагедией. Ярослава создала мужу пусть и незримый, но памятник. Разве не должны были близкие ему люди благодарить ее за это?

Так что конфликт в том виде, в каком его передала Анастасия, упорно не клеился. При этом сама Анастасия не врала, она верила своим словам. Это, впрочем, не защищало ее от искренних заблуждений.

В одном Анастасия была права: книга действительно сыграла свою роль. Таиса по-прежнему не была уверена, что возьмется за это дело, но она уже хотела узнать больше.

Прежде, чем собирать сведения о семье и друзьях Михаила, она решила внимательней присмотреться к Ярославе. Быть может, дело вообще не в книге? Может, писательница, сама того не желая, оскорбила мужа на ток-шоу? Она ляпнула, не подумав, его родные истолковали это неверно – и завертелось. Грандиозную лавину порой сдвигает крошечный камешек.

Поэтому Таиса нашла в интернете записи тех самых первых шоу, с которых и началось продвижение книги – да еще скандал с семьей Моригиных. Она допускала, что придется долго их пересматривать, искать тончайшие намеки, подвох, который затаился между строк… Но истина в этом случае была очевидной, как удар сапогом по лицу.

Ярослава не скорбела. Она не говорила ничего страшного про мужа, нет, ее убеждения как раз совпадали с тем, что написано в книге. Однако все это она делала очень бодро. Она ни на одну передачу не пришла в черном, ее платья были цветасты и пышны. Накрашена она была так, будто собиралась на сельскую свадьбу, а потом ей часа два пришлось стоять на тридцатиградусной жаре. Это потом уже, когда книга стала популярной, она явно наняла стилиста, в начале пути Таиса наблюдала более… аутентичный вариант.

На одной из передач речь зашла о том, что Михаил любил играть на гитаре. Сама же Ярослава призналась, что ей гитара всегда казалась переоцененным инструментом, ей в детстве очень хотелось играть на аккордеоне, но аккордеона в музыкальной школе возле ее дома не было, и пришлось учиться на баяне. По просьбе ведущего в студию вынесли баян. Ярослава тут же неумело сыграла что-то бодренькое.

И вот ведь какое дело… Скорбь, истинная скорбь, бывает разной. Далеко не всегда она проявляется в бурных рыданиях и отстраненности от мира. Иногда она требует действия, ухода в работу с головой. Иногда она даже превращается в веселье, нервное и неуместное, слишком громкий смех, слишком частые, нелепые шутки.

Но это был не случай Ярославы. Таиса не торопилась с выводами, она просмотрела долгие часы шоу, потом нашла в Сети, которая, как известно, ничего не забывает, видеоролики Моригиной, снятые еще при жизни мужа.

Ярослава наслаждалась популярностью, она активно продвигала книгу. Ее взгляд оставался живым, она была «здесь и сейчас», а не пряталась в прошлом под бодрым фасадом настоящего. Смерть мужа ее не изменила, и о том, что написано в книге, она говорила ровно и уверенно.

А еще Таиса наблюдала косноязычную, плохо образованную женщину. Да, далеко не все писатели владеют речью так же хорошо, как текстом. Но им чаще мешает стеснительность, недостаток артистизма, уровень владения языком не понижается. Ярослава же оставалась бойкой, но безграмотной, она не то что оговорки допускала – она ляпала ошибки во всем и даже не догадывалась, что это ошибки.

И чем дольше Таиса наблюдала за ней, тем острее становился вопрос…

Кто же все-таки написал эту книгу?

* * *

Когда Матвей добрался до дома, Гарик уже ждал его там. То, что никакого предупреждения после долгих месяцев отсутствия не было, младшего профайлера явно не смущало, равно как и то, что замок был заперт, а сигнализация – включена. Гарик даже не потрудился вести себя так, как полагается приличному гостю, он просто взгромоздился на большой обеденный стол, скрестив под собой ноги.

Впрочем, когда вошел Матвей и увидел его, изображать декоративную композицию он мигом прекратил. Но и ситуация от этого более адекватной не стала, потому что Гарик ринулся вперед с воплем:

– Софья!!!

– Пошел вон, – вздохнул Матвей.

– Вообще-то, тебе положено кричать «Алешка»! Прикинь, у Форсова в клиентах сейчас реально Софья есть, как в тему пришлось, а?

– Вон. Ты знаешь маршрут.

То, что Гарик здесь устроился, не вызвало особого удивления. Матвей изначально предполагал два варианта: в аэропорту или дома. Он даже с легким подозрением присматривался к таксисту, но нет, с того усы не слетели. Так что Матвея насторожила бы скорее пустота в доме.

Ну а то, что Гарику известно время его возвращения, вполне логично. Не зря же он годами хакеров подкармливает! Матвей путешествовал под своим именем из известного пункта отправления, отследить момент, когда он зарегистрировался на рейс, было не так уж сложно.

Так что теперь Гарик попытался устроить приветствие с объятиями, однако вместо этого получил в руки чемодан.

– Хочешь принести пользу – займись этим, – велел Матвей.

– Так я пользу буду нести или чемодан?

– Да.

– Я знал, что ты скучал по мне, – еще шире ухмыльнулся Гарик. – И конечно, я смиренно принимаю твою благодарность за то, что я не рассказал о твоем возвращении Таисе.

Вот теперь Матвей напрягся. Во время своего отсутствия он общался с Гариком, но редко и в основном по делу. То, что произошло в новогоднюю ночь, они ни разу не обсуждали. Да и не должны были, но статус друга у некоторых стирает границы дозволенного.

К счастью, даже Гарик не был готов зайти так далеко. При всех шуточках, он явно и сам не знал, как вообще теперь строить отношения с другими учениками Форсова… Найти бы того, кто это знает!

Пока же Гарик просто сменил тему:

– Кстати, в качестве подарка на возвращение я приготовил твое любимое – фото мертвой женщины!

– Не смешно даже по твоим извращенным стандартам.

– Так а я и не смеюсь! Я сейчас одно дело веду… Оно паскудное. Не самое, конечно, но в монархической иерархии паскудства оно дотянуло бы до кронпринца. Там нелишним будет мнение со стороны, и я уже готов был подкинуть пару ночных кошмаров Тае, а ты как почувствовал и примчался на помощь, закрывать ее от меня своим мрачным лицом.

– Говори, чего хочешь, и все-таки проваливай.

К тому, что Гарик действительно подкинет ему работы, Матвей как раз не готовился, но от этого стало легче. Работа понятна, она контролируема, сейчас он только в таком и нуждался.

Дело рэпера и правда оказалось тяжелым, тут Гарик даже не преувеличил. Пока он рассказывал об этом, Матвей просмотрел документы, которые незваный гость приволок с собой. Так или иначе, в этой истории все сходится, нельзя сказать, что полиция проявила очевидную халатность. Хотя чувствуется, что дело пытались закрыть побыстрее, так это и понятно, каждому, кто участвовал в расследовании, хотелось поскорее завершить свою часть работы и забыть навсегда. Как будто такое возможно забыть…

– Сплетни вообще по большей части сказочными оказались, – вещал Гарик. – Например, то, что этот Лас Курс и убитая Ульяна встречались. Она его знала, но на дух не переносила. Общались они лишь потому, что к музыкальному дарованию Курса тепло отнесся ее настоящий бойфренд – Виктор Костенко. Со слов матери погибшей, Ульяна была влюблена в него до безумия, потому что он весь из себя идеальный. Я так лопаткой этого Костенко поковырял и могу тебе сказать, что он красив как мокрая пятка и обладает интеллектом табуретки. Но женское сердце непредсказуемо, тебе ли не знать? Впрочем, Ульяна в какой-то момент решила думать не сердцем, а органами, для этого предназначенными. С бойфрендом у нее отныне были конфликты. С Лас Курсом конфликтов не было. Сам он не помнит, на кой приперся к ним домой – и вот это любопытно.

– За дозой пришел, – безразлично пожал плечами Матвей.

– Ты вот умный, прям как полицейский, они тоже этой версией дыру в сюжете закрыли. Но он ведь уже был под кайфом!

– Возможно, меньше, догнался уже там.

– Мать погибшей утверждает, что Ульяна старалась держаться подальше от наркотиков.

– Матери всегда такое говорят. Я больше верю отчету судмедэксперта. Здесь, если ты вдруг опять не утруждался чтением, сказано, что у нее был порядочный коктейль в крови.

Гарик с многозначительным видом поднял палец вверх:

– Вот! И это уже странно!

– То, что она была хуже, чем предполагала мать?

– Знакомые Ульяны тоже утверждают, что она не употребляла. Тот же эксперт написал, что состояние организма намекает, что у нее не было стажа употребления как такового. Ну и держи вишню на свой торт, а то без вишни некрасиво: она родила меньше года назад. От Костенко, вестимо.

– Роды теперь защищают от наркомании?

– Семья считалась социально опасной из-за многочисленных шалостей Костенко, ну и про то, что он балуется дурью, многие знали. Поэтому пасли их знатно, детеныша проверяли, заодно и мать. Она кормила грудью, долго, я даже не знаю, перестала ли, сейчас модно детей до пенсии подкармливать. Но суть в том, что ребенок был в порядке… Пока все намекает, что в тот день Ульяна приняла наркотики первый и последний раз. И я ж не думаю, что ее нарик фаршировал, чтобы вкуснее было!

– Уважение к смерти, – напомнил Матвей.

– Я это уважение проявляю тем, что хочу наказать настоящего убийцу!

– Пока все, что ты перечислил, может служить основанием для твоей проверки, и то с большой натяжкой.

– Ну, натягивать так натягивать! – объявил Гарик. – Мы подошли к тому этапу, где очень даже пригодишься ты.

Насчет фотографий погибшей он не обманул – он добыл и это. Естественно, снимки не могли заменить полноценный осмотр тела, но несчастную женщину по понятным причинам поторопились похоронить.

Матвей знал, к чему готовиться, и все равно, когда он взглянул на фото, по спине будто волна холода прошла – сырого такого, какой у свежей могилы бывает. Никакое описание не могло передать то, что на самом деле осталось от жертвы. Матвей видел среди файлов и прижизненный снимок Ульяны, она была молода, красива и явно рассчитывала на куда лучшую жизнь… Но в таких расчетах многие уже ошиблись.

Гарик не пояснил, на что стоит обратить внимание, видно, хотел непредвзятое мнение. Однако Матвей понимал: если это заметил и не профессионал, там не мелочь будет. Поэтому он не присматривался к каждой царапине, он искал нечто серьезное – и нашел.

– «Травма, нанесенная тяжелым тупым предметом», – прочитал он. – Это что?

– Это вон, рядом кованая подставка для зонтиков валяется, – подсказал Гарик. – С нее пряди волос свисают, они как бы намекают. Стояла в прихожей, могла подвернуться под руку буйному нарику. Якобы Курс сначала ударил жертву по голове сзади, потом уже набросился. Силы удара, увы, оказалось достаточно, только чтобы свалить Ульяну с ног, сознание она не потеряла и почувствовала многовато. И вот смотри, что мне тут не нравится… В смысле, мне все не нравится, но только этот удар по затылку не укладывается вообще никуда.

– Верно, слишком обдуманное и практичное действие, – кивнул Матвей, снова рассматривая фото.

– Вот! Как будто Курс был способен планировать… Но, если сохраняется хоть одна мозговая клетка, никто людей не жрет! Одно не сочетается с другим… Или удар по затылку, или звериная ярость! Да и потом, ты видел этого урода? Он Ульяне никогда не нравился, а уж обдолбанный – тем более. С фига ли она пустила его в дом? И уж тем более повернулась к нему спиной!

– Что говорит полиция?

– Я к ним еще не приставал, сначала хотел услышать твое мнение. Но, боюсь, начнутся их любимые песни про домысел и недостаток оснований. А оснований там хватает!

Кто-то мог бы подумать, что Форсов поступил жестоко, назначив на такое задание бывшего наркомана. Матвей же считал, что это отличный выбор – даже если не учитывать, что в тот период у наставника не было особых альтернатив. Гарик знает мир этих людей, их поведение – и даже ту чудовищную ярость, в которую впал Лас Курс. Что-то он испытывал сам, что-то наблюдал предельно близко. Да и потом, он невольно будет воспринимать это как личное хотя бы отчасти, так что он не отступит.

– Что по отпечаткам на этой подставке? – уточнил Матвей, возвращая снимки.

– А отпечатков там как раз нет! Якобы случайно смазаны. Дивная случайность, а?

– Да уж. Вот что еще нужно учесть… Я там заметил, что рост подозреваемого, мягко говоря, небанальный. Рост погибшей – метр пятьдесят два.

– Да, мелкая и худенькая была, – печально ответил Гарик.

– При такой разнице он бил бы сверху, но место удара выглядит так, будто нападавший был не настолько выше Ульяны. Думаю, метр семьдесят – семьдесят пять.

– Но полиция, конечно же, начнет доказывать, что это нарик так изогнулся… Ничего, при них показательно Костенко померяю!

– Что планируешь делать? Помимо измерений Костенко.

– С матерью ее скооперируюсь, она только этого и ждет, – отчитался Гарик. – Ульяна и ее принц не были женаты, так что мать – ближайшая родственница, может, этого хватит для эксгумации. Плюс пошуршу по камерам, понятно, что Костенко подчистил известные ему, так могли быть и неизвестные! Сейчас из каждого скворечника широкоугольный объектив торчит. И еще плюс – проверю, что за алиби у этого Костенко и нельзя ли там найти что-нибудь интересное.

– Если понадобится помощь, обращайся.

– А ты сомневался, что я обращусь? – удивился Гарик.

– Нет. Просто хотел создать наивную иллюзию того, что мое мнение что-то да значит.

Несоответствия, которые нашел Гарик, и правда были достаточной причиной для дополнительной проверки. Но пока что они ничего принципиально не меняли. Каковы шансы, что Костенко использовал бы как орудие убийства сумасшедшего наркомана? Хотя опыт Матвея подсказывал, что и такое возможно.

Гарик все-таки направился к выходу. При иных обстоятельствах врожденная вредность заставила бы его мешать Матвею чуть дольше. Но ему и правда хотелось разобраться с этим, так что он не мог позволить себе слишком долго сидеть на чужих столах.

И все же у двери он задержался, сказал спокойно, без своей обычной ухмылки:

– Она не знает, что ты прилетел, я не сказал. Но узнает, и лучше бы от тебя.

– Готов предоставить эту сомнительную честь тебе.

– Я-то могу, ты знаешь, мне такое сквозануть – дело секунды! Но разве она не заслуживает чуть больше?

Ответа у Матвея не было, да Гарик в нем и не нуждался. Он все-таки ушел, предоставив Матвею возможность осваиваться – и обнаруживать новые последствия набега. Например, холодильник оказался забит, и это могло бы считаться жестом заботы, если бы он не оказался забит черствыми булочками для гамбургеров и дешевой имитацией крабовых палочек. На батареях были развешаны женские трусы не меньше пятьдесят восьмого размера. В безупречной черно-белой гостиной стояла стеклянная чаша с грустным хомяком, который понимал, что он тут делает, не лучше, чем Матвей.

И хотя сообщение, которое уже надиктовывал Матвей – трубку кое-кто предусмотрительно не брал – было лишено дружелюбия, был во всем этом хаосе и несомненный плюс. Напряжение, появившееся еще на другом континенте, понемногу начало отступать. Матвей прекрасно знал, что самый страшный враг чаще всего внутри, и не сомневался, что прибытие домой неизбежно принесет с собой мысли, к которым он может оказаться не готов.

Но Гарик обеспечил ему другие мысли. Вместо того, чтобы рассуждать о всех сделанных ошибках, Матвей был вынужден бродить по дому с мусорным мешком, а потом еще и спасать хомяка от очень не вовремя заглянувшего кота с легко запоминаемым именем Кот.

Это не означало, что ему будет просто, но тот самый первый шаг в холодную воду случился будто бы между делом. Скорбь и абсурд уживаются плохо.

И он все равно не был готов к личной встрече с Форсовым – но в соседний дом он отправился.

* * *

Гарик прекрасно понимал, что нынешний конфликт не завершится по щелчку пальцев. Хотелось бы, но нет. И Матвей не прекратит обдумывать то, что десять раз обдумано, и сам себе конструировать препятствия на ровном месте. И Таиса наверняка уже натренировала перед зеркалом вид униженный и оскорбленный на случай, если Матвей все-таки вернется, а не осядет в прериях. И Форсов по такому случаю вполне может достать из кладовки ружье… Ну и пусть. Лично Гарик планировал оставаться тем, кто держится за более приятный вариант реальности, и надеялся, что остальные подстроятся.

Первый шаг прошел неплохо. Чувствовалось, что изначально Матвей готовился к активной обороне – не сомневаясь при этом, что Гарик заведет болтовню про отношения, дружбу и любовь. Но Гарика пока куда больше волновала погибшая Ульяна Романова. Шутить он мог сколько угодно – если в таких кровавых делах не шутить, не воспринимать их через защитный фильтр, с разумом придется распрощаться очень скоро. Однако никакая защитная реакция не означала, что ему плевать на эту девушку. Нет, тут даже что-то личное просачивалось… Пожалуй, то, что Ульяна неуловимо напоминала ему Майю. Не внешне и не по образу жизни, просто тем, что в ее реальность вдруг ворвалось нечто невообразимо чудовищное… Просто Майя справилась, а Ульяна – нет.

Кто-то другой, может, и сказал бы, что она сама виновата, раз столько лет жила с наркоманом и даже не попыталась от него удрать. Вон, ребенка родила! Разве это не означает, что она заслуживала такой судьбы?

Но Гарик даже не сомневался: не означает. Он на таких за свою не самую долгую жизнь уже насмотрелся. Работа профайлера не предполагает частое общение с психически стабильными людьми, так что ему доводилось сталкиваться со всеми этими адептками философии «ну я же его люблю» не раз. Некоторые даже не любили, просто боялись, что уже не выклянчат у судьбы лот получше, потому и держались за какого-никого мужичонку, пока он им череп топором не пробивал. А некоторые действительно любили – не человека, а придуманный ими образ.

Это не значит, что прозрение не наступало естественным путем. Нет, у тех, что поумнее, глаза открывались довольно быстро – а было уже поздно. Потому что от многих преступников, даже если они не наркоманы, не особо-то и уйдешь. Они воспринимают женщину как собственность, они находят десятки способов удержать ее возле себя. Например, грозятся похитить ребенка, угрожают родителям, преследуют друзей, понемногу сокращая круг общения. И у жертвы возникает ощущение, что никуда она не денется, никогда, и пытаться нет смысла. Все идет как обычно, но внутри происходит перелом, невидимый окружающим, и женщина просто перестает пытаться что-либо изменить.

Похоже, это и произошло с Ульяной – или она была на грани подобного. Да, у нее была богатая влиятельная мать, которая хотела ей помочь. Так ведь и в бойфренды Ульяна выбрала не подзаборного алкаша! Навести справки об этом Викторе Костенко оказалось не так уж сложно. Он не преступник международного уровня и не гений криминального мира, но при этом он местный уголовник средней руки. Для того, чтобы удержать впечатлительную молодую мать, этого более чем достаточно.

И все же, все же… Насколько вероятен такой дикий способ убийства?

Гарик не отказался бы побеседовать об этом с самим Костенко, но тот пока оставался вне зоны доступа – уехал примерно неделю назад, пока не вернулся. Для него это, похоже, привычно. Сам он утверждал, что просто любит охоту и рыбалку. Гарик подозревал, что он лично ездит за товаром. А ведь если Ульяна знала, куда именно он ездит и с кем там встречается, это вполне тянет на мотив…

Но если рассматривать эту версию, Гарик, получается, прямо сейчас отправлялся на беседу с орудием убийства.

Дела у Лас Курса были предсказуемо плохи. Не только потому, что он совершил серьезное преступление – собственно, в изолятор тех, кто просто накрошил пончиком на тротуар, не сажают. Тут дело было еще и в невероятной жестокости, которая сделала его изгоем среди всех. Да к нему недавние друзья боялись приблизиться, чтобы не замараться в этой истории! Вот какая у человека жизнь, такие и друзья.

Гарик добился встречи через адвоката. Защищать этого буйнопомешанного никто не рвался, пара защитников уже слилась, но совсем оставлять его без поддержки по закону не положено. В итоге сомнительная часть была навязана женщине неопределенного возраста… Гарик при первой встрече даже не сразу определил, женщина это или очень грустный парень в очках. Голос тоже подсказок не дал, но адвокат обозначила себя как Елена Александровна, и это решило гендерный вопрос.

Она была уставшей от всего, причем явно до встречи с Курсом. У нее даже не осталось сил, чтобы его бояться, ей явно хотелось, чтобы это поскорее закончилось. В суде она вела линию помешательства – мол, ее клиент болен, а потому ни в чем не виноват. Но даже это она делала неубедительно и без огонька, так что пока будущее подозреваемого выглядело безрадостно.

Узнав, что Гарик – психолог-криминалист, она отказываться от помощи ему не стала. Ей как раз требовался очередной свидетель, способный профессионально оценить состояние ее клиента. А если этот человек даже способен дольше десяти минут воздержаться от воплей «Урод!» и «Монстр!», так и вовсе замечательно. Подробности грядущей беседы адвокат узнать не попыталась, то ли ей было все равно, то ли она боялась спугнуть удачу.

Гарик собирался пообщаться с Курсом наедине, знал, что иначе толку не будет. И если адвокат сразу согласилась, то дежурные смотрели как-то странно, недовольно… Это не шокировало, Гарик сразу догадался, к чему дело идет, а очень скоро в допросную, чуть пошатываясь, вошло подтверждение.

– Ничего себе! – присвистнул Гарик. – Мужики, вы б себе хоть какое стоп-слово придумали, а то скоро списывать его придется, как просроченные котлеты!

В человеке, который кое-как вошел в комнату, едва узнавался Лас Курс, еще недавно щедро отсыпавший понтов на своих страницах в соцсетях. Пожалуй, теперь только по татуировкам опознать можно… Хотя такая мешанина, как у него, сейчас на каждом втором зумере, поди ж ты, отличи одного от другого…

Те, кто проводил задержание, а потом следил за Курсом, не сдерживались. Гарик чуть сгустил краски, до смерти задержанному было далеко, но избили его знатно. Не прямо сейчас, травмы успели поджить, но само их количество говорило о многом: вопреки тому, что показывают в сериалах, с преступниками так не обращаются.

Однако Курс стал исключением во всем. Его избили, голову обрили налысо, да и что-то еще явно случилось, слишком уж сильно он дергался, слишком затравленным стал взгляд.

– Он упал, – невозмутимо пояснил дежурный.

– Он у вас каучуковый, что ли? – заинтересовался Гарик. – Упал и начал активно отскакивать от стен и потолка?

– У него спросите.

– Я упал, – послушно повторил Курс, ни на кого не глядя.

Другой адвокат уже пользовался бы этим вовсю. Елена Александровна просто хотела кое-как дотянуть до пенсии.

Судя по напряженным взглядам, с которыми дежурные выходили из допросной, они опасались, что уж теперь кто-то озадачится защитой прав убийцы. Но это они зря: Гарик был убежден, что каждый должен заниматься своим делом. Кто-то ищет справедливости для погибшей женщины, а кто-то интересуется, почему сожравший ее наркоман кубарем катается в непригодных для этого местах.

Поэтому профайлер сразу обозначил границы:

– Слушай, я тебе не друг. Ты мне даже не нравишься.

– Да я тут никому не нравлюсь, – усмехнулся Курс, продемонстрировав, что фраза «Зуб даю» очень скоро будет к нему неприменима. – Себе тоже не очень.

– Об этом поноешь своему психотерапевту, я же считаю, что ты и музыкант бездарный, и как человек говно.

– Эй! – вдруг окрысился Курс. – Ты про мою музыку ни хрена не знаешь! Я не на сцене ее убил, не смешивай одно с другим!

Как интересно… Похоже, на себе он вполне искренне поставил крест, потому и готов был терпеть любые издевательства. Однако даже в его изуродованном мире музыка имела хоть какое-то значение.

Это не подразумевало, что он непонятый гений. Гарик из научного интереса познакомился с его сочинениями и обнаружил ровно тот унылый бубнёж, который создает большая часть рэперов, так и остающаяся безымянной. Но объективная оценка его способностей тут вообще ни при чем, гораздо важнее, как все воспринимает сам Курс.

– Короче, расклад такой: я не сомневаюсь в том, что ты ее убил, – заявил Гарик. – Но я пока один из немногих, кто допускает, что убил ее не только ты. Что скажешь?

– Мог бы – уже сказал бы, – поежился Курс. – Я не помню, что произошло в тот день… Совсем не помню! Когда мне сказали, что я сделал, я не поверил… Я потом пытался вспомнить, что, зачем… У меня нет ответов, и выбивать их из меня бесполезно!

– Еще не хватало руки об тебя марать, я брезгливый. Просто придется пойти длинным путем, который мне изначально не нравился. Выкладывай давай свою безусловно грустную биографию.

– Чего? – растерялся Курс.

– Про себя расскажи.

– Что?

– Всё.

Гарику на самом деле не нужно было знать так много, но сам Курс не выделил бы важные детали. Да и Форсов не раз повторял, что чем полнее психологический профиль убийцы, тем лучше – никогда не знаешь, какие штрихи станут решающими.

До того, как стать Лас Курсом, нынешний каннибал долгое время пребывал Валей Гугиным, и жизнь у него была не очень. Родители, склонные к алкоголизму, в принципе никому достойный старт не обеспечивают. Большую часть времени мальчик оставался предоставлен сам себе, и время это он проводил банально до тошноты – слонялся со старшими товарищами за гаражами, копировал самое дурацкое поведение из всех возможных, помогал с мелкими кражами и периодически бегал за пивом для прыщавых менторов.

При этом Гугин не был ни лидером, ни откровенно ведомым. Он не желал, чтобы люди подчинялись ему, однако бесился, когда им пытались манипулировать. Он подчинялся, только когда видел в этом свою выгоду. Чтобы выжить во дворах, он научился драться, но делал это неумело и неохотно. Не нападал первым, просто знал: если напали на тебя, нужно сопротивляться изо всех сил, иначе это будет повторяться снова и снова.

Ну и конечно, была музыка. Она его с детства манила, обещала нечто большее, чем заплеванные подворотни и бутылки с мутным пойлом неизвестного происхождения. Его вкус все равно был сформирован окружением, так что классика и возможность играть на рояле тонкими ухоженными пальцами его никогда не привлекали. Нет, у мальчиков из его круга было два интереса в музыке: гундосить под гитару про грустную судьбу пацана или поплевывать в микрофон скоростным речитативом.

Гугин выбрал второй путь. Он и в этом был не одинок, среди его знакомых хватало тех, кто представлял себя сходящим со сцены в лимузин с зеркальными стеклами. Но потом жизнь вносила свои коррективы, и вчерашние рэперы отправлялись по гаражам и училищам. Гугин же проявил редкое здравомыслие, заинтересовавшись практической стороной вопроса. Он выяснил, как ищут продюсеров, какую роль играют студии, куда вообще податься новичку. В итоге он составил план, при котором по ночам он подрабатывает, где придется, а днем отнимает время у уважаемых людей в дорогих костюмах, убеждая их, что его творчество – это действительно творчество, а не побочка ОРВИ.

– На наркотики, небось, тогда подсел? – поинтересовался Гарик. – В клубах, чтобы своим стать?

– Не тогда… Тогда у меня денег не было – да и желания.

А вот это оказалось любопытно… Он был не в том состоянии, чтобы соврать, да и зачем ему? Получается, юный Валя Гугин веществами и правда не интересовался. У него была возможность посмотреть, во что со временем превращаются наркоманы, и для себя он такой судьбы не хотел.

Настойчивость помогла: в двадцать лет он подписал свой первый контракт. Ему казалось, что самую сложную часть пути он уже преодолел, уж теперь-то все будет хорошо! Опытные люди возьмут его за руку и проведут к молочным рекам с кисельными берегами.

Беда Гугина заключалась в том, что он был не в состоянии осознать собственную бездарность. Гарику доводилось слышать те варианты рэпа, которые действительно впечатляли – умными текстами и небанальными мелодиями. Но Гугин даже на пике своих способностей уступал нейросети. Толкового музыкального образования он не получил и мелодии подбирал, как придется, доказывая окружающим, что главное – текст. Впрочем, и тексты его лишь перемалывали то, что уже было сказано другими.

Очень быстро стало понятно, что стадионы Лас Курс собирать не будет. Однако продюсеры нашли удобной его способность адаптироваться. Некоторые подопечные, если им велели сменить внешность или устроить публичный скандал для привлечения внимания, лишь рычали в ответ. Гугин послушно делал, что сказали. Все, чего ему не хватало в плане таланта, он компенсировал грамотно проработанными пиар-кампаниями. Так что его не только не отправили прочь с сувенирным пинком под зад, с ним еще и продлили контракт.

И вот тогда появились наркотики.

– Это была идея Войцеховского, – тихо признал Курс. – Я так удивился, когда он пришел на эту вечеринку, он к нам никогда не приходил, брезговал… А тут вдруг пришел… Потом я понял…

– Так, стоп! – прервал его Гарик. – Войцеховский – это кто? Твой продюсер?

– Да и нет. Он владелец студии, с которой я подписал контракт. После подписания к каждому приставляется продюсер, но это на самом деле как менеджер… А Войцеховский – главный босс.

– Зачем ему сажать тебя на наркоту? Дело дорогое и нестабильное.

– Чтобы новую фишку для меня найти. Старые перестали работать.

Лас Курс никогда не был особо популярен. Каждый скандал чуть приподнимал его – а потом он закономерно опускался обратно на дно, придавленный такими же плохо поющими клонами. В какой-то момент и скандалы перестали работать, кто этим нынче не промышляет?

Тогда продюсеру и пришла в голову «гениальная» идея с наркотиками. С одной стороны, сам факт того, что Лас Курс весь из себя такой мятежный и отстраненный от реальности, привлек бы туповатую часть молодежной аудитории. С другой, можно было потом разыграть сюжет с мучительным лечением от наркомании, это добавило бы Курсу женскую аудиторию, у которой он традиционно не пользовался спросом.

При этом Войцеховский не был дураком, он знал: тяжелые наркотики – это потерянный актив. Поэтому Курсу дозволялось баловаться лишь с определенным списком веществ.

Подсел он быстро. У таких, как он, обычно только один шанс сохранить трезвость: не ввязываться в эту историю. Но уж если отрава обретает над ними власть, у них не хватает силы воли отказаться от нее. А у Курса еще и было внутреннее оправдание наготове: это все ради музыки!

Зависимость усугублялась, вещества становились все тяжелее, все опаснее. Продюсеры ему бы такого не дали, зато их план сработал: Курс действительно стал популярней, у него появились свободные деньги. И вот на эти деньги очень быстро слетелись такие персонажи, как Виктор Костенко.

– Он был твоим дилером? – уточнил Гарик.

– Он как бы другом… был…

– Другом, которому ты даешь деньги, а он тебе – наркотики? Это дилером и называется. Как ты познакомился с Ульяной Романовой? Она тоже была наркоманкой?

Упоминание ее имени заставило Курса вздрогнуть, похоже, совесть у него хотя бы в зачаточном состоянии есть. Но если сейчас Ульяна была связана с чувством вины, то раньше лишь раздражала его. Курс подтвердил версию матери девушки: Ульяна не принимала наркотики и пыталась уговорить возлюбленного выйти из этого бизнеса.

– Она даже залетела для этого, – поморщился Курс. То ли от боли, то ли от презрения к самой идее. – Вик рассказал. Он не хотел, и они договаривались… А потом она такая: ха-ха, я беременная, больше никаких наркотиков! Но он ее от этих идей быстро избавил, она родила, сама себе игрушку обеспечила и больше к нам не лезла.

– Костенко ее бил? Какие у них были отношения?

– Не знаю.

Курс действительно знал не так уж много: он не тянул на друга семьи, Ульяна его осознанно сторонилась, да и плевать ему было, что там у них происходит за закрытыми дверями, своих дел хватало.

Его рассказ еще больше убедил Гарика: Ульяна не могла повернуться к нему спиной в тот вечер. Она бы выдворила его за дверь или вызвала полицию, однако она не дала бы шанса себя ударить. Нет, нужно еще шаг назад сделать: она бы не открыла дверь. Так что или к тому моменту Костенко окончательно сломал ее психологически, или в истории не хватает важного фрагмента.

– Про тот день расскажи, – велел Гарик.

– Я его не помню.

– Расскажи, что помнишь. Какого хрена ты туда потащился? Неблизко от тебя, да еще и ночью.

– У меня выбора не было… Войцеховский чистку заказал.

– Это что?

– Это когда по его приказу в мою квартиру приходили и все тайники потрошили.

– Погоди-погоди, дай я подгружусь… Тот самый Войцеховский, который якобы подсадил тебя на наркоту, теперь ратовал за твое здоровье?

– Мое здоровье тут вообще ни при чем, он меня так наказывал.

Подопечные и правда интересовали Войцеховского ровно до тех пор, пока они приносили деньги. В этом свете то, что Курс самовольно поднял планку губительных развлечений, очень не понравилось большим боссам. Они приноровились находить и вычищать все его заначки.

Курс, в свою очередь, усовершенствовал мастерство эти заначки создавать. Теперь подобные рейды все чаще оканчивались ничьей: продюсеры усложняли ему жизнь, однако у него оставалось хоть что-то, чтобы избежать ломки.

– Зачем эти трудности? – удивился Гарик. – Почему они просто не велели тебе завязать? Ты же по-прежнему от них зависел!

– Они и велели.

– И что?

– И я врал, что завяжу.

Вряд ли Войцеховский и компания действительно верили наркоману со стажем. Просто пока что Курс приносил достаточно денег, чтобы его терпеть. Это не длилось бы вечно – и все равно оборвалось раньше срока.

– Что последнее ты помнишь про тот день? – спросил профайлер.

– Когда я увидел, что они мои нычки выпотрошили, я начал срочно обзванивать всех, у кого можно что-то взять. Кто-то не ответил, у кого-то не было. У Вика было.

– А дальше что?

– А дальше всё, – развел руками Курс. – Я ничего не помню.

Его воспоминания прерывались на дороге к дому Костенко. Вряд ли он принял наркотики прямо в машине, да и не было их у него. Если верить рассказу Курса, до заветной дозы он добрался только в пункте назначения.

И вот тут сыпалось слишком многое. Зачем Костенко вызвал его к себе, если якобы не собирался быть дома? Почему Ульяна, ненавидевшая наркотики, с таким связалась? Почему позволила принять дозу в своем присутствии? И что это была за доза такая, что мгновенно превратила человека в зверя?

Белые нити торчали во все стороны, но Гарик прекрасно понимал, почему полиция их проигнорировала. Курсу просто не верили: наркоманы всегда врут. Да и потом, даже из нынешнего набора данных при желании можно сложить последовательную версию. Костенко пригласил Курса в дом в свое отсутствие, потому что тот слезно клянчил дозу. Ульяна не хотела в это ввязываться, но сожитель ее заставил. Она по неопытности перепутала препараты и дала Курсу не то, что должна была.

Да и потом, официально Костенко ни в чем не обвиняют, доказать его причастность к наркоторговле не удалось. Если говорить только о соблюдении закона, у полиции тут знатно связаны руки.

А Гарику эта история становилась все любопытней. Какие все-таки дивные совпадения! Именно в день, когда нужно было срочно отправить Курса к Костенко, его продюсерам впервые удалось найти все заначки без исключения. Это неплохой способ сделать так, чтобы он оказался в нужном месте в нужное время… Вариант с тем, что наркомана использовали как орудие убийства, казался все менее невероятным.

Пока Гарик размышлял об этом, Курс снова подал голос:

– Слушай, ты же будешь выступать на суде? Адвокатша говорила, что будешь… Ты можешь сказать, что мне действительно жаль? Я повторял это сто раз, но мне не верят… А психологу могут же проверить… Ты знаешь, что я говорю правду!

– И что? – полюбопытствовал Гарик.

– Как – что? Я искренне раскаиваюсь!

– Ну, молодец, наклей себе на лоб золотую звездочку. Хотя на самом деле всем плевать.

– Разве то, что я раскаиваюсь, не важно? Да я тут видел тех, кто гордится, что убил!..

– Расскажи это ее матери, которая дочь в закрытом гробу хоронила, – посоветовал Гарик.

– Но я же этого не хотел! Это вообще был не я, не настоящий я…

– Та-а-ак, началось!

– Ты не знаешь, что такое наркотики! – огрызнулся Курс. – Это как будто в тебя проникает что-то, что пожирает тебя изнутри, контролирует, и тебе остается только с ужасом принять последствия того, во что тебя превратили…

– Ага, превратили, – кивнул Гарик. – А ты рядом стоял и со слезами терял невинность. Слушай, музыкальная шкатулка, то, что ты начинаешь оправдывать свои поступки наркотиками, означает, что ты на самом деле не сожалеешь, ты просто пытаешься представить себя лучше, чем есть на самом деле. Типа, «это не моя куча, не знаю, как она насралась».

– Я не это имел в виду!

– Тебе. Не. Жаль, – четко произнес профайлер. – Точнее, жаль, но не ее, а себя. Вот и все, что имеет значение.

– Но за это я и так пойду под суд! И этот поступок я отменить не могу… Если бы мог, я бы все отдал!

– Не торгуйся, не с кем. И ты бы все не отдал.

– Это была ошибка одного дня, но на самом деле я не такой человек, – настаивал Курс. – А меня и за человека-то теперь не держат! Я готов сделать, что угодно…

– Со смертью ничего не сделаешь.

– Если ты такой умный, скажи тогда, как мне дальше жить?!

– Непрощенным.

Гарик еще многое мог бы добавить, но не стал – как не стал и доказывать Курсу, что он очень даже понимает тягу дурмана, знает, каково это – терять себя… Бесполезно. Разговоры о вторых шансах и всепрощении звучат красиво только в теории. Когда доходит до реальных поступков, крови, смерти… Тут уже не работает детсадовское «прости и отпусти».

Но одно Курс действительно сказал верно: он за свой поступок ответит. Никакие смягчающие обстоятельства ему не помогут, его судьба, можно сказать, решена.

Теперь Гарик прекрасно понимал возмущение матери Ульяны. Она не простила Курса – она просто мысленно похоронила его. Однако то, что другие люди, причастные к смерти Ульяны, открывают шампанское за свою победу, действительно бесило. А в то, что все обстоит именно так, Гарик верил все больше.

Догадку, появившуюся еще во время беседы с рэпером, Гарик проверил сразу же, как только добрался до машины. Никакие хакерские навыки тут не требовались, хватило банального чтения светских новостей.

Продюсерская студия выпустила новый альбом Лас Курса, запланированный лишь на осень, через день после его ареста. Продажи побили рекорд, достигнув высот, о которых штампованный исполнитель за всю свою карьеру и мечтать не мог. Помог еще и грамотный маркетинг – многие песни, которые Курс состряпал задолго до преступления, представлялись так, будто он готовился к убийству заранее. У большинства людей это вызывает лишь омерзение, но хватает и тех, кто тянется к подобному ради извращенного удовольствия от прикосновения к чужому безумию.

Как бы то ни было, на чудовищной смерти Ульяны Федор Войцеховский заработал целое состояние – а этого пока никто не заметил.

* * *

Не делать труднее, чем делать. Понятно, что не всегда, да и от человека зависит. Но для Николая Форсова это чаще всего оказывалось истиной.

Действуя, ты берешь ответственность за судьбу, свою и окружающих, ты хоть как-то влияешь на мир. Да, получается не всегда, но даже в момент неудачи ты знаешь, что пытался. Если же поражение сваливается на тебя в момент, когда ты нервно догрызал последние ногти в зрительном зале, ты, помимо вреда, нанесенного им, будешь носить в себе яд вопроса: что было бы, если бы я сопротивлялся?

Так что и теперь Николаю хотелось повлиять на своего старшего ученика, разобраться в проблеме и решить ее как можно скорее. Он один знал, каких усилий ему стоило промолчать. Не лезть в душу, не навязывать терапию – даже при том, что Матвей, возможно, поддался бы, он достаточно уважал своего наставника для этого. Но Николай слишком хорошо видел, что он по-прежнему не готов, а если давить, результат может получиться каким угодно.

Поэтому Николай просто передал ученику новое задание – сложное, на таком придется полностью сосредоточиться. В процессе Матвей или справится с проблемами сам, или все-таки обратится за терапией. По крайней мере, старшему профайлеру нравилось верить, что варианта всего два.

– Иди, сделай хоть что-нибудь полезное впервые за полгода, – ворчливо напутствовал его Николай. – А то шляешься непонятно где, занимаешься непонятно чем!

Правдой это не было – от первого слова до последнего. Николай прекрасно знал, где все это время находился его ученик. Матвей не был безмозглым подростком, он не стал устраивать из своего побега акт протеста и постоянно оставался на связи. А бесполезным за это время было только дополнительное обучение, позже Николай сам подбирал задания. Все, кому он рекомендовал Матвея, чуть ли не молились на него. В двух случаях власти были готовы идти на откровенное нарушение закона, чтобы предоставить ему гражданство и высокую должность, да хоть военные награды, что угодно, лишь бы Матвей остался!

Но и в том, что он вернется, Николай тоже не сомневался. Это было частью негласного соглашения между ними.

После того, как Матвей ушел, он предпочел остаться один. Так сейчас было проще – взять паузу, прийти в себя. Вера прекрасно всё понимала, она чувствовала это на уровне интуиции, которой любой профайлер позавидовал бы. Бывали случаи, когда жена несколько дней проводила рядом с ним в тишине, и это ее не тяготило, Вера не допытывалась, обиделся ли он на нее, она просто занималась своими делами.

Николай предполагал, что так она поступит и теперь, это было бы очень кстати. Однако вечером Вера все-таки отвлекла его от работы над очередной статьей.

– Как ты? – спросила она. – Как смотришь на принятие гостей?

– Как обычно: плохо. Нечего по чужим домам шастать! Разве мы ожидали сегодня гостей?

– Нет, но порой они случаются сами собой. К нам приехала милая девушка по имени Софья Оршина.

– Не знаю такую, – нахмурился Николай. – Но Оршина, Оршина… Знакомая фамилия.

– Ты когда-то работал с ее дедом, Кириллом Оршиным.

– Так это ж когда было! Лет сто назад. Почему он еще жив?

– В рамках программы «Активное долголетие», – улыбнулась Вера, но тут же посерьезнела: – Кирилл позвонил мне перед ее прибытием, попросил ее выслушать.

Никого слушать Николаю не хотелось, он действительно терпеть не мог незваных гостей. В большинстве случаев, даже если история была ему интересна, он заставлял визитеров прийти в другой день по предварительной записи, просто чтобы хоть какой-то элемент порядка разлагающемуся обществу подкинуть.

Такая участь ожидала бы и Софью Оршину, если бы не нужное родство. Кирилл Оршин в свое время был на редкость толковым следователем – достаточно толковым, чтобы Николай его запомнил. Но это действительно было давно, годы никого не щадят, да и дедовскую сентиментальность в отношении любимой внучки никто не отменял. Так что история Софьи может оказаться и пустышкой, и заслуживающей внимания.

А слушать все равно придется. Вот и как в таких условиях честному человеку мизантропии поддаваться?

Софья Оршина оказалась ухоженной женщиной из тех, кого Николай про себя называл «новые сорокалетние». Во времена его юности такая внешность обозначала лет тридцать. Но с поправкой на перемены в образе жизни и косметику, он допускал, что ей лет на десять больше. Да и взгляд слишком жесткий, слишком цепкий, для такого врожденных способностей недостаточно, опыт нужен. Одета не вызывающе, сдержанно, но стильно – и дорого. Профайлер за брендами не гнался, однако основные знал, да и в целом различать хорошие материалы и настоящее золото умел, профессия обязывала.

При этом Софья не кичилась своим богатством и не восприняла то, что ее согласились принять сразу, как победу. Нет, похоже, дед вовремя давал внучке по заднице, потому что вела она себя скромно и сразу же поблагодарила:

– Я очень ценю то, что вы согласились принять меня. Это действительно большое одолжение.

– Сквозь страдание, – вздохнул Николай. – Давайте сделаем эту встречу максимально продуктивной – и больше не увидимся никогда, если это не мой профиль. Психотерапией я не занимаюсь.

– Я этого и не жду, если бы я к вам пришла за таким, дед меня бы сам съел за то, что позорю его имя, – сдержанно улыбнулась Софья. – Но он знает, ради чего я здесь, и он сам посчитал, что мне нужно поговорить с вами.

– Вступление затягивается.

– И правда. Но прежде, чем я расскажу, посмотрите, пожалуйста, этот ролик, он короткий.

Софья открыла на своем смартфоне видео, смонтированное из записей камер наблюдения и автомобильных регистраторов. Все источники демонстрировали одну и ту же жуткую картину, просто с разных ракурсов.

Многополосное шоссе, из новых, скоростных. Два внушительных потока разделены металлическим ограждением – чтобы не самые внимательные водители не выезжали на встречную полосу. День ясный, покрытие сухое и ровное, беды вроде как ничто не предвещает.

И тут прямо перед мчащимся на солидной скорости потоком появляется одинокий черный автомобиль, который едет всем навстречу. Не какая-нибудь развалюха, новый внедорожник, глянцево блестящий полированными боками. Стекла затемнены, водителя не рассмотреть, да и разрешение камер не лучшее.

Он вывернул на сложной развязке, и сначала кажется, что он просто допустил ошибку – с кем не бывает! Но вместо того, чтобы все исправить, он продолжает уверенно ехать вперед. Даже при том, что поток к этому не готов. Водители знают, что встречные машины могут быть только за металлическим ограждением, они ничего не боятся, они не сбавляют скорость… Они не видят его издалека, солнце слепит. Ему сигналят, пытаются остановить, но машина с тупым упрямством режет поток.

Некоторое время аварий удается избежать. Иногда петляет внедорожник, чаще уступают ему. Но в таких чудовищных обстоятельствах никакое везение не будет длиться вечно, и от прямого столкновения с грузовиком черный автомобиль увернуться уже не может.

На этом запись видео обрывается, но в клип вмонтированы и фото – то, что осталось от черного внедорожника, развороченный нос грузовика, другие машины, попавшие под удар, асфальт залит техническими жидкостями, так похожими на кровь.

– В этот день за рулем был Александр Литовцев, – пояснила Софья, убирая смартфон. – Он погиб. Водитель грузовика не пострадал. В других машинах, которые в итоге задело, четверо пострадавших, один человек в тяжелом состоянии. Дело закрыто в связи со смертью виновного.

– Судя по состоянию обочины, это произошло не сейчас, а в первой половине весны, – заметил Николай. – Вон, там еще снег!

– Это даже не весна, это ноябрь.

– Тем более. Почему вы пришли ко мне со своими занимательными наблюдениями сейчас?

– Тогда я тоже не понимала, что произошло. Я знала Сашу, мы дружили. Он был очень хорошим водителем, здоров, держал себя в форме. Тридцать четыре года – в таком возрасте реакция не притупляется. Экспертиза потом показала, что он был совершенно трезв.

– Он ошибся и не понял этого.

– Он знал эту дорогу – не мог он так ошибиться. А даже если бы мог, Саша не такой человек, который будет переть напролом, рискуя другими. Он должен был остановиться на обочине и во всем разобраться!

– Паника, психоз, объяснений может быть много, – пожал плечами Форсов. – В том числе и очень специфические вещества, которые простая экспертиза не найдет.

– Да, я… Я тоже перебирала все эти версии. Не могу сказать, что я смирилась сразу. Я пыталась разобраться, пыталась привлечь к этому случаю внимание… К сожалению, никаких доказательств вмешательства третьей стороны не было, а мою настойчивость начали трактовать как что-то личное. Это, как можно догадаться, не слишком понравилось моему мужу.

– Какие отношения у вас были с погибшим?

– Мы дружили, познакомились на бизнес-конференции лет пять назад, потом пересекались. У Саши было ивент-агентство, у меня – бизнес по местному туризму. В конце прошлого года мы решили открыть совместный проект международных туров, поэтому стали общаться плотнее. Саша был в порядке! Я точно знаю, что был в порядке… Когда он умер, многие болтали, что это было такое извращенное самоубийство – так нет же! У него все шло замечательно. Поэтому я и не могла смириться с тем, что случилось. А наши люди как обычно: если в дело вовлечены мужчина и женщина, то обязательно любовь! Но я много лет замужем, я счастлива, Саша только другом и был – так разве смерть друга ничего не значит?

Тут Софья несколько кривила душой, но, похоже, ненамеренно. Погибший явно нравился ей чуть больше, чем полагалось другу, дальше уже она убедила себя, что так быть не может, только не с замужней женщиной. При этом сентиментальной дурой она не была, Николай наблюдал за ней очень внимательно и склонялся к выводу, что она действительно анализировала эту историю, а не просто горевала.

Ну и что с того? При всех сложностях, на работу для профайлера это не тянуло. Николай уже собирался посоветовать ей нанять частного детектива, чтобы получше разобраться в том, что предшествовало смерти Александра, когда Софья, будто почувствовав, что упускает шанс, заговорила снова:

– Вы правильно заметили, все произошло давно, и к деду я приставала, а к вам не стала бы, да и дед бы не позволил. Я смирилась… Кое-как. А потом произошло нечто важное.

Теперь он понял, почему Софья не убирала смартфон: у нее там была закреплена еще одна ссылка. На этот раз видео смотреть не пришлось, на экране появился сайт криминальных новостей. Там описывалась страшная смерть молодого дизайнера: он, не выдержав разлуку с семьей, заполнил арендный дом цветами и покончил с собой, выпив средство для растворения засоров в трубах. В коротком изложении это представлялось как нечто бытовое, а на самом деле влекло за собой чудовищные мучения – и неизбежный финал. Да еще и вышло так, что его изуродованное химией тело нашла жена, которая и стала косвенной виновницей случившегося.

Про это Форсов как раз слышал, однако вдаваться в подробности не собирался, оснований не было. Такое помешательство действительно вопрос психологии, но это не преступление, и профайлеру нет смысла тратить на подобное время.

Ну и конечно, на первый взгляд между двумя смертями, упомянутыми Софьей, не было ничего общего. Это не значит, что она нашла какую-то тайную нить, но Николаю хотя бы стало любопытно.

– Они были знакомы, – уверенно произнесла гостья. – Не друзья, но они хорошо знали друг друга! Именно Саша представил меня Руслану Щеглову… за пару недель до своей гибели.

– При каких обстоятельствах это произошло?

– Это тоже было связано с нашим проектом. Руслан должен был придумать дизайн офиса, Саша хотел нечто особенное, сразу привлекающее внимание… Руслану он доверял, они общались дружески. Мы тогда мило побеседовали и договорились обсудить детали уже непосредственно перед ремонтом… Но дело так и не дошло. Я забыла о Руслане, я даже не думала о нем, он у меня никак не ассоциировался со смертью Саши, пока не умер сам.

– Вы ведь понимаете, что связать эти смерти невозможно?

– Я понимаю, что я не заставлю полицию рассматривать их как одно дело. Но взгляните только! В обоих случаях – псевдо-самоубийство дичайшим способом. Жертвы – мужчины до сорока лет, успешные и обеспеченные.

– Насколько я понимаю, во втором случае обозначили причину самоубийства.

– В том-то и дело, что нет! Я там чуть-чуть пообщалась с женой Руслана… Понятно, что она в шоке сейчас, ей очень трудно. Но одно она сказала точно: в интернете пишут неправду. Там уверяют, что это она бросила Руслана, забрала детей, поэтому он и умер в окружении их фотографий. Но на самом деле он бросил Аню! Не объясняя причин… Она просила его остаться или хотя бы объяснить, что не так. Она готова была вернуться к нему в любой момент, если бы он только позвал! Так зачем ему убивать себя?

Что ж, странности накапливались. Должно быть, дед Софьи заметил это и счел достаточно важным, чтобы организовать встречу с профайлером. Однако может оказаться и так, что это действительно чудовищное совпадение. Софья – не психолог, она вряд ли заметила бы у Александра признаки серьезной болезни, которую он пытался скрыть, а Руслана она вообще не знала. Они оба умерли в сезон обострений. Так что – да, это может быть случайностью…

Но если это случайность, от проверки точно не станет хуже.

– Я не могу дать никаких ответов прямо сейчас, – признал Николай. – Но материалы мне перешлите. Обещаю я лишь одно: я подумаю, что тут можно сделать.