Лето 2008 года пролетело незаметно. Большую часть времени я был предоставлен сам себе — Ава и родители занимались подготовкой сестры к предстоящему обучению в Колледже искусств и наук Сиэтлского университета. Сам я собирался учиться на вечернем отделении Школы визуальных концепций на веб-дизайнера. Оплата там в разы ниже, чем в колледже Авы, на который отец с матерью копили с момента нашего рождения. Маман любила повторять: «Мы можем позволить себе оплату учебы лишь одного ребенка», — но это вранье. Просто о моем будущем предки не беспокоились. Меня не ранило подобное отношение, напротив, я также считал, что сестре хорошее образование гораздо нужнее, чем мне.

Черт, я даже не понимал, хочу я в колледж ради себя или только из-за потребности быть рядом с Авой. Однажды в книге я наткнулся на цитату: «Любить кого-то по-настоящему — это давать этому человеку жизненное пространство без своего присутствия». Возможно, так оно и есть, но я пока не готов к такому подвигу. Балансируя между потребностью контролировать каждый шаг сестры и желанием видеть ее счастливой, все, что я мог сделать, — это принять решение поехать учиться в другой колледж Сиэтла. Учеба на вечернем отделении позволит мне подрабатывать в дневное время и иногда навещать Аву.

***

Пока сестра притворялась, что ее не волнует шушуканье горожан, считающих, что она виновна в избиении Питера, и позволяла матери развивать бешеную активность по ее сборам в колледж, я занимался расследованием новых фактов о своем предыдущем воплощении.

Первым делом я попытался найти в интернете сведения о себе, хотя и не питал лишних иллюзий — кроме имени, я не знал ничего. Вбив в поисковик «Том Слаер», я получил сотни ссылок. Оказалось, сочетание таких имени и фамилии на территории Америки вовсе не редкость. Можно было бы сузить круг поисков до года рождения или города проживания, но подобной информацией я, увы, не владел. Я не мастак определять возраст на глаз, но, тщательно припомнив свои сны, рассудил, что на момент смерти в прошлой жизни мне было где-то шестьдесят-семьдесят лет. На вечный покой я отправился приблизительно в феврале 1990 года, то есть в то время, когда маман забеременела нами, иначе, как я понимаю, не случился бы переход. Значит, мой предыдущий год рождения должен быть в промежутке с 1920 по 1930 годы. К сожалению, данное уточнение мне тоже не помогло. Томасов Слаеров, родившихся в тот период, также оказалось немало, а данных об их семьях (я же знаю, что у меня четверо сыновей) не было.

Тогда я решил попробовать найти что-нибудь о детективе — ведь зачем-то же он пришел в больницу к умирающему старику, несмотря на протесты врача и напарника. В руках Джордж Смит держал какую-то папку, скорее всего, с важными документами или фотографиями.

И тут меня осенило.

После расправы над Питером Андерсоном мне больше не снилась сцена моей смерти. Будто память восстановила первую ячейку и перешла к следующей части воспоминаний. Теперь сны стали похожи на триллер, центральная роль в котором отводится красивым молодым девушкам. На первый взгляд может показаться, что они спят, скрестив руки на груди, если бы не аккуратно перерезанное горло и буква «В», нацарапанная на их животах. Это зрелище сводило меня с ума и я не хотел просыпаться в такие ночи. Утренние лучи солнца, вырывавшие меня из сладостного плена, оставляли на моем теле такие же глубокие, хоть и невидимые глазу, порезы, как и у застывших в вечной красоте ангелов. Образ прекрасных, тщательно вымытых от следов крови тел, резко контрастирующих с грязью помойки, возбуждал. Я никогда не видел ничего более завораживающего. Быть может, детектив приходил из-за этих прелестниц?

Я быстро вбил в строку поиска новый запрос: «Джордж Смит, детектив полиции, убитые девушки». На этот раз мне улыбнулась удача. Уже на второй странице со ссылками мне попалась короткая оцифрованная заметка из питтсбургской газеты.

«Сегодня, 22 марта 1964 года, в Саванне была найдена очередная жертва серийного убийцы, прозванного Чистильщиком из-за тщательно вымытых тел жертв и их рода занятий. Вот уже пять лет он убивает молодых девушек по всему Восточному побережью, и полиция до сих пор не напала на его след.

Напомним, что первую жертву, Кэрол Сандарс, нашли в нашем городе Питтсбурге, штат Пенсильвания, в апреле 1960 года. С тех пор в Ричмонде (Вирджиния), Гринвилле (Южная Каролина), Уилмингтоне (Северная Каролина), а теперь и в Саванне (Джорджия) находят по одному трупу в год. Из-за того, что преступления были совершены в разных штатах, дела не сразу объединили в серию.

Предположение, что ко всем убийствам причастен один и тот же человек, первым высказал детектив Джордж Смит из отдела по расследованию убийств полиции Питтсбурга. Именно он расследовал обстоятельства смерти первой жертвы. Будем надеяться, что полиции Саванны повезет больше, и убийца, наводящий ужас на «ночных бабочек» Восточного побережья, будет пойман».

Прочитав заметку, я прислушался к внутренним ощущениям. Нет, ничего. Мне никак не откликались ни имя жертвы, ни прозвище убийцы. Фотографии к статье не прилагались, но, уверен, девушки из моих снов — это жертвы Чистильщика. «Возможно, я знал кого-то из них? Был отцом, дружком или даже клиентом?» По телу прошла дрожь отвращения от последнего предположения. «Нет, тогда бы я не видел все трупы. Может, я был журналистом крупного издания, освещавшим преступления?.. Тоже не сходится. Тогда я бы не знал про букву «В», вырезанную на животах жертв. В газете обязательно упомянули бы о такой немаловажной подробности. Так каково же мое участие во всем этом?»

Подобные мысли еще долго одолевали меня. Почему-то разобраться в старой истории о неуловимом серийном убийце имело жизненно важное значение для меня. Почти на месяц я лишился сна и покоя. Даже Ава отошла на второй план, чего не случалось с… да никогда такого не было!

Так продолжалось до тех пор, пока мне в голову не пришла самая простая догадка: я служил полицейским и расследовал одно из дел! Но, сколько ни искал, я не нашел информации о поимке Чистильщика, а значит, ни мое прошлое воплощение, ни мои коллеги не достигли успеха. Вероятно, данное обстоятельство мучило меня. Возможно, я даже уволился из полиции после такого оглушительного провала. Это объясняет то, почему, когда в палату вошел детектив Смит, все были против нашего общения — не хотели, чтобы он бередил старые раны. «Не исключено, что мы с ним были когда-то напарниками… Нет, тогда бы в газете написали про двух полицейских из Питтсбурга. Значит, я служил в одном из четырех других городов и по ходу расследования пересекался со Смитом. Скорее всего, он нарыл какие-то новые улики и хотел поделиться умозаключениями со мной, своим стародавним коллегой».

Как только пришел к таким выводам, я обрел спокойствие. Сны о девушках стали менее яркими и приходили все реже. Я наконец-то вернулся к прежней жизни и обязанностям по защите Авы, которыми большую часть лета пренебрегал.

***

У Авы занятия начались в середине августа, на три недели раньше, чем у меня. Естественно, я не остался дома, а тайно поехал вслед за ней. Честное слово, я не собирался вторгаться в ее жизнь, хотел лишь понаблюдать со стороны. Если вдруг сестре понадобится помощь, то я тут же выскочу, как джинн из лампы.

Сиэтл мне не понравился с первых же дней. Конечно, я раньше бывал здесь, но как-то не придавал значения многим вещам или попросту не замечал их. Наш Даун Крик — карлик по сравнению с этим мегаполисом, но его горожане еще сохранили добропорядочность, честь и достоинство. Такого количества фриков, извращенцев, феминисток и прочей гадости, сосредоточенных в одном месте, я не встречал. Нет, я знал об их существовании, однако и представить себе не мог, что они расплодились в таком количестве. Девушки в еще более откровенных нарядах, чем немногочисленные потаскухи Даун Крика, беззастенчиво демонстрировали свои прелести всем, кто хотел и не хотел смотреть на них. Но самое возмутительное то, что никто, абсолютно никто не обращал на них внимания, будто такие люди — норма современного общества.

Впрочем, даже эти отбросы не возмутили меня так, как новые друзья Авы. Я пришел в ужас, а потом и в ярость, когда узнал, кто ее соседки по комнате. Первую, чернокожую высокую баскетболистку, зовут Эмма. Глядя на ее распутную вызывающую внешность, я сильно сомневался, что такой, как она, блуднице интересны полотна художников XVIII века или шедевры Ричарда Аведона. Думаю, она бы прекрасно вписалась в коллекцию Дианы Арбус, если бы та была еще жива. Вторая соседка — менее пугающая, но такая же неприятная особа. Крохотная латиноамериканка с дьявольским именем Аннабель — сумасшедшая феминистка. Даже мельком увидев ее и Эмму, я испытал такое отвращение, что не захотел знакомиться с ними лично.

К моему великому сожалению, Ава наотрез отказалась переселиться в другую комнату или поменяться с кем-нибудь местами. Когда я впервые навестил сестру в кампусе, мы сильно поссорились. Соседок, слава богу, не было. Я не столько помогал сестре с передвижением немногочисленной мебели, сколько пытался настоять на своем.

— Разве ты не видишь, кто они? — кричал я в отчаянии. — Тебе не место среди им подобных!

— Говори тише!.. А что с ними не так? Что у тебя вызывает столь сильный негатив: то, что Аннабель — феминистка, или что Эмма — красивая темнокожая девушка, которая нравится мужчинам?

Ава стояла напротив меня и казалась совершенно спокойной. Лишь румянец на щеках и комкающие футболку руки выдавали ее злость.

— И то и другое. Тебе нельзя не то что жить с ними, а даже находиться рядом. Я… я… — От возмущения я стал заикаться и, разозлившись уже на собственную беспомощность, выпалил коронную фразу: — Я тебе запрещаю дружить с ними!

Правая бровь сестры взлетела, глаза сузились, а губы превратились в тонкую бледную полоску. Румянец из нежно-розового стремительно стал багровым и уже начал покрывать не только ее алебастровые щеки, но и шею.

— Адам, ты не можешь указывать мне, с кем дружить, а с кем нет. Сколько можно? Ты мне не отец и не мать. Хотя даже им я бы не позволила диктовать мне что-либо подобное.

— Я твой брат! И ты должна слушаться меня!

Мне хотелось плакать от бессилия. Я понимал, что снова проигрываю битву, как в случае с Андерсоном, но не оставлял надежду победить в войне.

Ава, хмыкнув, отвернулась к шкафу, давая понять, что разговор окончен. Я судорожно пытался подобрать «правильные» слова. Мне казалось, если их найти, то сестра обязательно прислушается ко мне. Но, как назло, все, что мне приходило на ум, носило повелительный характер.

И я был обескуражен упорством Авы. Я знал, что она невероятно упряма, но обычно проявление твердолобости относилось к родителям, а не ко мне. Сестра неизменно соглашалась со мной и в мелочах, и в сложных патовых ситуациях. Мы всегда действовали как одно целое (кроме истории с Питером, конечно). А сейчас выяснилось, что моя лучшая половина решила жить своей жизнью. Это пугало и злило. Точнее, злило, потому что пугало. Я не знал, как помешать Аве и хватит ли мне сил вернуть наши отношения в прежнее русло. Язык чесался напомнить сестре, кто из нас оказался прав по поводу Андерсона.

К своему стыду, я был в полушаге от того, чтобы силой заставить Аву уступить моим доводам, но в голове непрошено всплыли те самые слова про любовь и жизненное пространство, и я отступил. В тот день я ушел молча, оставив изображающую страшную занятость Аву в одиночестве. Я тогда еще не знал, что эта ссора положит начало целой цепочке событий.

Так же незаметно, как и лето, прошли сентябрь и октябрь. Мы с сестрой потихоньку отдалялись друг от друга отчасти из-за несовпадения графиков жизни (Ава с головой погрузилась в учебу и общение с однокурсниками), отчасти из-за нашей ссоры. И, несмотря на последовавшее примирение, все изменилось. Я чувствовал ледяное дыхание одиночества, но все еще упорно сопротивлялся ему.

Иногда я вместе с сестрой ездил в Даун Крик на выходные, в основном по ее просьбе, а не по собственному желанию. Я не считал небольшой двухэтажный коттедж родителей домом. Это просто строение, где я вырос и где, в принципе, меня особо не ждали, а, скорее, терпели из-за Авы.

Единственным местом, где я по-прежнему чувствовал себя хорошо, оставался берег реки с возвышающимся над ним старым дубом. Только там я воспринимал себя целым, даже когда Авы со мной рядом не было.

***

Близился наш день рождения. Я не знал, что подарить сестре, и решил просто побродить по Сиэтлу — вдруг что-нибудь натолкнет меня на хорошую идею? Я медленно шел по Восьмой авеню, погруженный в раздумья. Легкий бриз дул со стороны озера Юнион и мягко ворошил слегка отросшие волосы.

— Надо подстричься, — пробормотал я, — иначе скоро нас с Авой будет не различить.

Громкий звук клаксона вывел меня из задумчивости. Оказалось, я не заметил, как очутился на Шестой авеню и чуть не угодил под колеса автобуса. Я отскочил с проезжей части под вопли разъяренного водителя, показал ему средний палец и огляделся. Мое внимание привлек небольшой грязный магазин под названием «Коммивояжер». Не знаю, по какой причине меня вдруг потянуло зайти в него.

Я толкнул засаленную дверь и попал в настолько тесное помещение, что испытал приступ клаустрофобии, которой никогда не страдал. Комната была сверху донизу забита разным товаром, по большей части хламом. Свет солнца почти не пробивался сквозь грязь крохотных окошек. В царящем полумраке я напрасно силился разглядеть хоть что-нибудь.

Я уже собирался покинуть эту обитель всевозможного старья, но тут одно из нагромождений рухляди зашевелилось. От неожиданности я подпрыгнул и чуть не заорал. Куча оказалась владельцем магазина — стариком индейского происхождения, чье лицо несло на себе печать хронического алкоголизма. Я почему-то сразу вспомнил одну статью из журнала, который как-то взял в нашей библиотеке. Забыл, чему конкретно она посвящена, но одна строка из нее крепко засела в моей памяти: «Коренному населению Соединенных Штатов Америки стоит воздержаться от систематического употребления крепкого алкоголя по причине быстро развивающихся психологической и физиологической зависимостей от приема напитков, содержащих этанол». Я еще тогда подумал, что «систематически употреблять» такие напитки не следует никому, но ученые, которым, видимо, больше нечем заняться, выяснили, что алкоголизм у индейцев развивается быстрее, чем у белых американцев.

С минуту старик пристально глядел на меня, словно удивляясь, что еще кто-то живой, помимо него, находится в лавке, щелкнул выключателем и грубым прокуренным голосом спросил:

— Чего надо?

Я опешил от такой любезности и вознамерился развернуться и уйти, тем более что воздух наполнился жуткой вонью — подозреваю, амбре появилось после того, как продавец пошевелился. Но тут взгляд упал на старую потертую коробку, в которой на выцветшей, похожей на атлас ткани лежала начищенная до блеска опасная бритва. При взгляде на нее мои руки мелко задрожали и в паху появилось привычное томление. Старик заметил, куда я смотрю, и спросил, усмехнувшись:

— Что, гринго, нравится тебе моя красавица?

Презрительное прозвище белых американцев из уст индейца прозвучало так чуднό, что я не удержался и прыснул со смеху, но быстро взял себя в руки, все-таки решив быть вежливым хотя бы из уважения к возрасту собеседника.

— Да, сэр. Сколько стоит эта бритва?

— Она не продается. У этой вещицы прелюбопытная история. Как, впрочем, у всех моих питомцев.

— Зачем тогда вы выставили ее на витрину?

— Проклятые деньги, все из-за них. Иначе бы в жисть не расстался со своими сокровищами.

— Значит, все же можно купить бритву?

— Одну не продам, и не проси.

— Хорошо, — согласился я, несмотря на то что ничего, кроме бритвы, брать не собирался. — Давайте так. Я возьму эту крошку и… — я огляделся и вытащил из кучи рядом довольно красивый охотничий нож в индейском стиле, — …вот этот нож за двести баксов наличными. По рукам?

Хозяин магазина посмотрел на меня в упор, не мигая, выцветшими, почти белесыми глазами, и ничего не сказал. Я тоже хранил молчание, потому что каким-то животным чутьем понял, что индейца ни в коем случае нельзя уговаривать, иначе не продаст, как бы сильно ни нуждался в деньгах. Старик перестал играть в гляделки. Он бережно, как ребенка, взял в ладони бритву и нежно провел большим пальцем темной руки со вспученными венами по ее лезвию, отчего оно тут же окрасилось в кровавый цвет.

— Ее нужно кормить. Уяснил, гринго? — вдруг резко сказал он, не глядя на меня.

Я ничего, конечно, не понял, но поспешил согласиться:

— Как скажете, сэр. Я буду кормить ее ежедневно.

— Ежедневно не надо, но раз в год ты непременно обязан покормить ее, иначе сам станешь закуской. Знаешь, кому принадлежала эта красавица?

— Нет. Какой-то знаменитости?

— Можно сказать и так. Тебе что-нибудь известно о Чистильщике?

Сердце бешено заколотилось, и, могу поклясться, я услышал чьи-то приглушенные крики. Я помотал головой, чтобы избавиться от наваждения, и сказал:

— Нет. А кто это?

— Эх, молодежь, вы, кроме своих певцов-дегенератов, ничего ни о ком не знаете… Чистильщик — это величайший серийный убийца двадцатого века. Убил как минимум пять проституток на Восточном побережье и так и остался непойманным.

«Были и покруче серийники», — подумал я, но вслух озвучил, как мне показалось, резонный вопрос:

— С чего вы взяли, что это его вещь, если неизвестно, кто он?

— Говорю тебе, это его бритва! — рассердился индеец. — Давай триста баксов и убирайся из моего магазина!

Я молча вытащил из кармана все деньги, которые заработал за прошлую неделю, вкалывая по ночам, как раб на галерах, и отдал старику. Он демонстративно пересчитал купюры и мелочь, придвинул ко мне коробку с бритвой и нож и резко произнес:

— Проваливай! И чтобы я больше тебя здесь не видел! И помни, что я сказал тебе о бритве.

Я торопливо спрятал покупки во внутренний карман куртки и пошел к выходу. На пороге обернулся. Старик стоял не двигаясь, словно изваяние, однако, клянусь, мне почудилось, что он плачет. Я хотел поблагодарить бывшего владельца бритвы, но передумал и вышел на улицу.

После полумрака магазина солнце ослепило меня. Пройдя несколько кварталов, я уже не мог понять, почему приобрел эти два предмета за столь непомерную цену. Там, в магазине, мне казалось, что они мне жизненно необходимы, но сейчас при взгляде на переливающееся золотом зеркало поверхности озера Юнион чары старого индейца рассеялись и я не знал, куда деть свои нелепые покупки. «Надо хоть получше рассмотреть, за что я отвалил все наличные».

Нож не представлял собой ничего интересного. Обычная стилизация под оружие аборигенов, рассчитанная на туристов. Лезвие около восьми дюймов, деревянная ручка. Но ножны из толстой кожи, расшитые разноцветными бусинами, выглядели эффектно. А вот бритва оказалась настоящим произведением искусства — изящная конструкция с несъемным прямоугольным лезвием, которое при складывании прячется в роскошную ручку из рога какого-то животного. На широком, изготовленном явно из высококачественной стали полотне красовалась чуть стертая витиеватая гравировка «Soligen», а на ручке я обнаружил едва заметную выдавленную цифру «13». На крышке некогда черной глянцевой коробки дублировалась надпись «Soligen. Made in Germany». Я бережно взял в руку бритву, и мне послышался тихий шепот, от которого я покрылся гусиной кожей. Я поспешил вернуть орудие Чистильщика обратно в коробку.

— Надо спрятать их где-нибудь — нельзя же все время расхаживать по Сиэтлу с ножом и бритвой в кармане, а в общежитии хранить рискованно.

Всплеск воды мне напомнил о любимом дубе, и, отправляя сообщение «Привет, сестренка! Как насчет поездки к родителям на выходные после дня рождения?», я уже знал, где спрячу сегодняшние трофеи.

Лишь вернувшись в свою комнату вечером, я понял, что так и не купил Аве подарок на день рождения.

***

Сестра крайне удивилась моему желанию посетить родные пенаты, но, тем не менее, не стала расспрашивать о причинах.

В этом году Ава справляла день рождения с друзьями. Впервые без меня. Этот праздник перестал быть нашим, теперь у каждого он был свой. В ночь на четвертое ноября я лежал без сна, вспоминая счастливое лицо сестры, когда она веселилась со своей новой «семьей». Вчера я не удержался и решил пропустить занятия в колледже, чтобы поздравить Аву с нашим общим праздником, надеясь застать ее в одиночестве, но ошибся. Сестра, окруженная друзьями, больше не нуждалась во мне. Я смотрел, как Ава смеется над, несомненно, тупыми шутками соседки-феминистки, а глядя, как грубые ручищи одного из гориллоподобных дружков баскетболистки блуждают по телу моей прекрасной сестры — сначала на уровне талии, потом опускаясь все ниже, — я почувствовал, что меня сейчас стошнит. Вопреки моему ожиданию, сестра не отпрянула с отвращением, а лишь чуть покраснела. Алкоголь, вкус которого до переезда не привлекал моего ангела, сделал свое грязное дело — Ава ступила на путь разврата и похоти, она захотела стать частью мира Сиэтла. Я вернулся к себе, больной от обиды и разочарования. Больше никогда Ава не принесет мне втайне от родителей кусок праздничного пирога. Это был наш секретный ритуал. Начался он давно, с тех пор как родители перестали писать мое имя на торте рядом с именем сестры.

«Изгнание» из семьи случилось аккурат в канун нашего шестилетия. Родители загодя готовились к этому знаменательному событию — закупили десятки воздушных шаров, которые обожала Ава, пригласили соседских детей практически со всей округи, заказали шикарный торт с надписью «С днем рождения, Ава и Адам». Кулинарный шедевр доверили лучшему в городе кондитеру — матери одного из приглашенных детей. Увидев надпись на торте, он не поленился прийти к нашему дому и, обнаружив Аву, невинно качающуюся на качелях, начал обзывать ее сумасшедшей. Я тогда еще не мог контролировать приступы ярости и избил мальчишку до полусмерти. Возможно, убил бы, если бы маман, увидевшая драку из окна кухни, не прибежала и не спасла гаденыша. Вот тогда впервые она процедила с перекошенным от ненависти лицом: «Чудовище», — и вычеркнула меня из жизни семьи. Любые попытки сестры защитить меня пресекались. С тех пор после окончания вечеринки в наш день рождения Ава всегда приносила мне кусочек праздничного торта со свечкой, чтобы я тоже мог загадать желание. И вот спустя двенадцать лет я стал абсолютно одиноким.

Я не знал, что мне делать. Нечто темное во мне, обычно сдерживаемое любовью к сестре, нашептывало, что я должен наконец повести себя как альфа и показать Аве, где ее место. К моменту нашей поездки в Даун Крик я почти решился поддаться внутренней тьме и уничтожить сестру, покончить с ее существованием раз и навсегда. Меня пугала такая быстрая перемена чувств к Аве, ведь совсем недавно я боготворил ее и, не задумываясь, расстался бы с жизнью, защищая от любого, кто захочет причинить ей боль. А сейчас сам готовился совершить ужасный поступок.

Когда мы приехали к родителям, я позвал ее на наше любимое место у реки под кроной дуба-исполина. Ничего не подозревающая Ава легко согласилась. Когда мы пришли и сестра повернулась ко мне спиной, чтобы полюбоваться рекой, я тихо достал из кармана бритву с целью покончить с властью Авы надо мной. Но в самый кульминационный момент, когда я уже поглаживал пальцами лезвие, совсем как старик-индеец пару недель назад, в голове зазвучали слова из песни Келли Кларксон «Моя жизнь была бы невыносимой без тебя»[1]:

В этот миг я понял, что не смогу — точнее, не хочу — жить в мире, где не будет Авы. Быстрым движением я спрятал коробку с бритвой и нож в тайник под корнями дуба и предложил сестре вернуться домой. Погода стала портиться, мы могли попасть под холодный осенний дождь. Думаю, именно тогда я принял решение бросить колледж и навсегда уйти из жизни Авы, но пока еще не осознал это.

***

После поездки в Даун Крик мы с Авой практически не виделись, может, всего пять-шесть раз за всю зиму, которую я провел в борьбе с самим собой. Стараясь научиться существовать без сестры, я больше не приходил к ней незваным гостем, не писал сообщения, не вмешивался в ее отношения с окружающим миром. Но всегда радовался как ребенок, когда вдруг получал весточку от нее. Я, словно смертельно больной, цеплялся за любое проявление жизни. Я пытался погрузиться с головой в учебу, отвлечься новыми знаниями, но, как назло, все, что нам преподавали на первом курсе колледжа, я уже давно знал.

А вот попыток завести новые знакомства я даже не предпринимал, потому что не особо люблю людей и не вижу смысла становиться частью чуждого мне мира. На удивление, я частенько вспоминал о продавце-индейце, о его любви к куче хлама, о его одиночестве, и отчаянно завидовал ему. Несмотря на всю внешнюю неказистость бытия старика, он был по-своему счастлив.

Я не поехал домой на Рождество. Словно во сне, провел и следующие два месяца. Если бы моя жизнь была дневником, то там бы были пустые страницы.

В марте природа потихоньку начала пробуждаться, и во мне затеплилась надежда на перемены. «Может, стоит дать шанс миру людей? Возможно, несмотря на наши отличия, мы сможем сосуществовать? Вероятно, тогда я пойму, почему Ава предпочла этих глупых неразвитых человечков мне, почему без раздумий поменяла пьедестал в моем мире на долю посредственности в людском».

Такие мысли посещали меня все чаще и чаще, и я почти решился на столь страшный для меня шаг, как вдруг сестра предложила встретиться в ближайший выходной. Я не раздумывая согласился.

С этого мига я считал не дни, не часы, а минуты. Не желая давить на Аву, я ни о чем ее не расспрашивал. Главное, что она захотела вновь стать частью меня. Не зря все эти долгие четыре месяца с того момента, когда я чуть не поддался соблазну убить ее, я ждал и надеялся, что все станет как прежде. Я предоставил ей максимум свободы, и это дало свои плоды.

В день нашей встречи я не мог найти себе места: прокручивал в голове разные варианты диалога, представлял, как прощу сестре все слова и упреки в мой адрес и глупые надежды интегрироваться в общество людей и с радостью приму ее обратно.

Ава преобразилась и выглядела даже прекраснее, чем я помнил. Ее взгляд и контур губ стали тверже, чуть детская припухлость щек спала, явив красиво очерченные скулы, модная стрижка сделала сестру взрослее и привлекательнее.

Буквально на первой минуте общения, прервав мою приветственную тираду, Ава сухо сообщила:

— Я не планирую возвращаться домой на лето — уезжаю с подругами.

Если бы в этот момент мне кто-то вдруг стал делать лоботомию, я бы никак на это не отреагировал — слишком велико было мое разочарование… Нет, не так. Осознание смысла ее слов просто уничтожило, растоптало все мечты и планы. Я ощущал лишь пустоту внутри себя.

Увидев мое состояние, сестра немного смягчила тон и сказала:

— Прости меня, Адам, но так будет лучше для нас обоих. Не хотела писать — это так пошло и несправедливо по отношению к тебе, — поэтому пришла рассказать тебе новости лично. Поверь, мне очень жаль, но по-другому нельзя. — И она покинула меня.

Моя темная сторона снова призвала меня действовать. Ее голос вопил в моей голове:

— Неужели ты ничего не сделаешь? Сейчас, прямо сейчас уничтожь ее, пока она не стала такой же, как они!

Я сложился пополам, словно меня ударили под дых, схватился руками за голову и с силой сжал ладонями виски. Слова, как разрывы снарядов, бомбардировали пульсирующий мозг:

— Давай, слабак! Сделай это! Сделай! Сделай!!!

— Замолчи! — заорал я. — Немедленно замолчи!

— Иначе что? Что ты сделаешь, слабак? Снова простишь ее и будешь ждать подачек в виде сообщений раз в полгода? Или будешь держать свечку, пока она трахается с каким-нибудь уродом типа Питера или той гориллы? ЧТО! ТЫ! СДЕЛАЕШЬ?!

— Я уйду! — из последних сил прокричал я Тьме. — Я уйду, исчезну!

На горле сомкнулись чьи-то раскаленные когти. У меня не осталось сил. Я упал и заплакал.

— Я уйду, исчезну, — хрипел я чуть слышно, обхватив себя руками и раскачиваясь вперед-назад. — Я уйду, исчезну…