Наутро после выпускного я проснулась с ужасной головной болью. С трудом разлепила глаза, приподняла раскалывающуюся черепушку, и взору предстала картина маслом — разгромленная варварами комната. «Проклятье! Что тут стряслось?»

Попытка воссоздать вчерашние события отозвалась приступом мигрени. Воспоминания, будто подернутые дымкой, походили на старые черно-белые фотографии, более не вызывающие никаких эмоций. Я помассировала виски и, морщась, откинулась обратно на подушку. Наблюдая за передвижением солнечного зайчика по потолку, я еще раз рискнула восстановить в памяти вчерашний день. «Так, с утра я думала, как заставить Адама не ходить на выпускной. Потом мы всей семьей поехали на вручение аттестата. Питер упал, когда шел… Питер! Как я могла забыть о мерзком звонке этого подонка?!»

Я резко села, не обращая внимания на острую пульсирующую боль, растекающуюся от левого виска к затылку. Обида и гнев, стертые каким-то чудесным образом из действительности, нахлынули с новой силой, непрошеные слезы покатились по щекам. Я вспомнила каждую мелочь, приключившуюся с момента звонка до погрома комнаты и уговоров родителей покинуть ее. «А что случилось потом?» Дальше провал, пустота. Сколько я ни силилась, не могла извлечь из памяти хоть какие-нибудь подробности. «Наверное, я заснула от пережитого потрясения».

Но самое странное — среди логичных и понятных эмоций, вызванных поступком Питера, мною постепенно овладевало незнакомое чувство торжествующей ярости. Оно было настолько сильным и приятным, что я перестала реветь. И вместе с тем у меня возникло ощущение, будто кто-то ласково гладит меня по голове. Боль потихоньку разжала стальные объятия, и даже дышать стало легче.

Я снова легла и заметила, что зайчик перепрыгнул с потолка на стену. Приглядевшись, я поняла, что солнечное пятнышко похоже на морду кота. «Хм, солнечный котик», — улыбнулась я, и мысли о произошедшем стали чуть менее горькими.

Впервые со мной поступили столь мерзко. Играть чувствами живого человека, вселить в него надежды, а потом растоптать прилюдно — поступок низкий и недостойный.

— Все-таки Адам оказался прав: Питер — дегенерат, а не принц на белом коне. А я, дурочка, хотела ведь, чтобы он стал моим первым мужчиной! Гнусность совершил Андерсон, а стыдно почему-то мне… Адам… Страшно подумать, как он отреагировал, когда узнал о моем унижении.

Я закрыла лицо руками, боясь представить, что мог задумать брат в качестве мести Питеру. Он даже грубо сказанное в мой адрес слово плохо переносит, а тут такое.

— Надеюсь, ему не пришла в голову какая-нибудь радикальная затея. Мальчишки — всегда мальчишки, в первую очередь думают о физической расправе. Питер — здоровый парень, который тренируется с младших классов, а Адам — щуплый ботаник. Хоть брат и обладает взрывным характером, по натуре он скорее созидатель, нежели воин, ему ни за что не победить Андерсона в драке… Проклятье! Не хватало еще, чтобы брата покалечили из-за моей наивности. Хорошо, что скоро мы уезжаем в Сиэтл.

Сейчас, оглядываясь на свои поступки в последние месяцы, мне стало стыдно за пренебрежительное отношение к Адаму, за возникшее желание быть единственным ребенком в семье, за грубое поведение и крайний эгоизм.

Несмотря на опасения за брата, настроение у меня немного улучшилось. Сожаления потихоньку теряли краски, а потом и вовсе растворились. Странное спокойствие заполнило меня от макушки до пят, будто кто-то забрал все мои печали. Хотелось остаться в объятиях постели навсегда — так хорошо и уютно мне было.

Но встать все же пришлось. Не снимая пижаму (а зачем ее снимать?), я поплелась умываться, перешагивая через обломки надежд и чаяний. В зеркале отразилась красная опухшая физиономия. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что это я.

— Да-а-а, Ава, ты и раньше не могла считаться красавицей, а сейчас и вовсе, мягко говоря, страшилище. Неудивительно, что Питер посмеялся над тобой. — Желудок недовольно заурчал, и я вспомнила, что в последний раз ела за завтраком вчера. — Девиз брюха: «Мне все равно, что ты чувствуешь, я хочу есть!» — усмехнулась я.

Мою рефлексию прервал еле слышный из ванной комнаты трезвон стационарного телефона. Я вернулась в спальню и прислушалась. Звонили из клиники отца — кто-то из пациентов отменил прием.

Вероятно, мама услышала мои передвижения по комнате и поняла, что я наконец проснулась.

— Ава, спускайся и помоги мне накрыть стол к завтраку!

Кое-что никогда не меняется. Мама считает, что ничто так не отвлекает от дурных мыслей, как домашние дела и вкусная еда. Я быстро натянула любимую растянутую футболку с Губкой Бобом и шорты и спустилась на первый этаж.

Мама намазывала обожаемый мною с детства малиновый джем на тонкие тосты. Кинув на меня взгляд, она на секунду скривилась от моего внешнего вида (мама ненавидит эту футболку), но решила сегодня не поднимать вопрос старой одежды и осведомилась о моем самочувствии.

— Неплохо, — уклонилась я от прямого ответа и взялась расставлять на столе кружки и тарелки ради того, чтобы хоть чем-то занять себя и не отвечать на неприятные вопросы.

Я люблю родителей, знаю, что они желают мне только добра, но сейчас я была не в силах выносить жалость с их стороны.

***

Пока мы завтракали, мама старалась развлечь нас с папой болтовней. Я не слишком прислушивалась к тому, что она говорила, пока речь не зашла об их с матерью Питера разбитых надеждах на наши отношения. Мне совершенно расхотелось есть, и я ушла к себе в комнату.

Забравшись с ногами на широкий подоконник — любимое место для чтения и размышлений, — я посмотрела в окно. День обещал быть ясным, а у меня в горле снова встал ком.

— Ну зачем сыпать соль на раны? Неужели мама думает, что раз я не плачу беспрерывно и не закатываю истерики с битьем посуды, значит, мне уже не больно? Как можно так сильно держаться за репутацию и не понимать, что меня унизили, считай, на весь город? Местным сплетницам теперь долго будет что обсуждать.

Слезы вновь навернулись на глаза, но уже не столько от обиды, сколько от возмущения.

— Люди так часто рассуждают об эффекте бумеранга, что, мол, за любое причиненное зло обязательно придет расплата. И где этот ваш хваленый бумеранг? Если бы справедливость существовала, то Питер бы уже горько сожалел о содеянном.

Невольно руки сжались в кулаки, и захотелось разбить ими окно, а лучше — ударить по смазливому лицу Андерсона.

Внизу опять раздалась требовательная трель телефона. «Наверное, снова из клиники звонят». Однако вместо спокойного голоса отца я услышала, как мама громко причитает об отсутствии безопасности в современных школах и о необходимости позвонить миссис Андерсон, чтобы выразить ей поддержку. Я вихрем спустилась на кухню, чтобы узнать, что произошло.

— Кто звонил? Что-то случилось с Питером, мама? Речь же о нем?

Я постаралась, чтобы в голосе не прозвучали нотки надежды.

— Соседка Андерсонов звонила. Кто-то избил Питера в конце выпускного, да так, что до утра он находился в коме. Сейчас врачи заверяют, что худшее уже позади, его жизни ничто не угрожает, хоть он пока и не пришел в сознание. Бедный мальчик! Он больше никогда не сможет играть в футбол, а ведь считался таким перспективным квотербеком! — Мама так сокрушалась, словно это ее сын находится почти при смерти. — Полиция уже начала расследование, — презрительно фыркнув, добавила она — судя по всему, маму и ее подруг возмутил тот факт, что полицейские подозревают кого-то из местных в этом вопиющем происшествии. — Все, что ни делается, — к лучшему. Хорошо, что ты осталась дома, в безопасности, — договорила мама, игнорируя причину, по которой я отсутствовала на выпускном.

— Я поеду к нему!

Мне нужно было убедиться своими глазами, что бумеранг справедливости все-таки существует. Родители отговаривали меня от визита, мотивируя тем, что Питер все равно без сознания, и только Адам молчал, никак не комментируя произошедшее, даже не вышел из комнаты.

Я быстро переоделась в первые попавшиеся под руку джинсы и более приличную футболку, прыгнула на любимый байк и помчалась в больницу.

***

На входе я столкнулась с Тессой. Окинув друг дружку недружелюбным взглядом, мы, тем не менее, поздоровались. Все-таки больница — не место для выяснения отношений.

Практически одновременно мы подошли к дежурной медсестре, чтобы осведомиться о состоянии Питера.

— Добрый день, юные леди, — пропела лучезарно улыбающаяся медсестра, что выглядело довольно странно, учитывая, что мы пришли в отделение для тяжелобольных пациентов.

— Я бы хотела навестить Питера Андерсона, если он пришел в сознание, — быстро сказала Тесса.

Сестра посмотрела в компьютер и ответила:

— Да, мистер Андерсон пришел в себя час назад, и его перевели в палату интенсивной терапии. Кем вы приходитесь мистеру Андерсону?

— Невестой, — одновременно отозвались мы с Тессой.

Лучезарная улыбка чуть омрачилась непониманием, но вскоре облегченный мозг медсестры решил не заморачиваться представшей перед ним задачей, и она произнесла:

— Третий этаж, палата номер триста три. Можете воспользоваться лифтом. Не забудьте о безопасности пациента. Хорошего вам дня! — И она переключила внимание на следующего посетителя.

Мы молча зашли в лифт. Тесса, до сих пор не проронившая ни слова, кроме «привет», вдруг выпалила:

— Мне очень жаль, что Питер так гнусно поступил с тобой, Ава! Клянусь, я ничего не знала о его планах!

— А тебя не смутило, что он пригласил меня на выпускной бал? — съязвила я.

— Мы с ним тогда крупно поссорились, и я подумала, что таким образом он мне решил отомстить.

— «Таким» — это каким? Пойти на бал с жуткой уродиной и ботанкой Авой Твинн?

Я разозлилась, потому что мне было проще думать о Тессе как о враге, а не просто как о такой же девчонке, как я.

— Я не считаю тебя уродиной, — мягко сказала Тесса. — Да, ты немного странная и отстраненная, у тебя необычные волосы и кожа, но это делает тебя загадочной, а не страшилищем. И еще…

— Что еще?

— Да так, ничего… В общем, мне жаль, что мы так и не подружились в средних классах.

Звякнул колокольчик, и двери лифта открылись. Моя спутница поневоле первой вышла из кабины, а я осталась стоять с открытым ртом, не веря ушам. «Тесса Вальддштейн сказала, что хотела тогда дружить со мной! Она что, забыла, как потребовала больше никогда не подходить к ней?»

— Ты идешь? — спросила Тесса.

— Д-да… да, сейчас.

Кивая, как болванчик, я поспешила за ней к палате Питера.

На пороге мы столкнулись с еще одной медсестрой. Ее огненные волосы всколыхнули воспоминания. «Похоже, это та самая женщина, которая сидела в кафе с миссис Госсипс». Словно подслушав мои мысли, медсестра обернулась, и мне почудилось, что она мне подмигнула. Я потрясла головой, отгоняя странные причуды воображения, и сосредоточилась на причине, которая привела меня в больницу.

Андерсоны расстарались для любимого сыночка и организовали небольшую, но зато отдельную палату. Практически все тело Питера покрывал гипс, лицо представляло собой сплошной синяк, голова была плотно забинтована. Кровать стояла так, чтобы пациент сразу видел, кто входит в палату.

При виде нас Питер начал жутко мычать и биться в конвульсиях. Глаза чуть ли не вывалились из орбит и выражали крайний ужас, приборы, трубки которых обвивали тело бывшего квотербека, словно клубок змей, визгливо запищали. Через минуту в палату ворвались доктор и уже другая медсестра. Врач попытался успокоить пациента, но тот стал издавать еще более громкие гортанные звуки и порывался то ли встать с кровати, то ли что-то показать. Тогда медсестра молниеносно ввела ему успокоительное, а нас попросили удалиться. Мы с Тессой удивленно переглянулись, но спорить не стали и вышли из палаты.

— Как ты думаешь, что с ним? — шепотом спросила меня Тесса.

Я пожала плечами и сказала:

— Наверное, последствия травм.

Но про себя подумала: «Он разнервничался, когда увидел меня… Нет, это не просто нервы, это страх. Что же видел Питер, что один взгляд на меня вызвал у него панику?»

Больше я не навещала Андерсона, ни в больнице, ни после выписки.

***

Весть о том, что с Андерсоном чуть не случился сердечный приступ во время визита двух бывших девушек, быстро разнеслась по Даун Крику. Сначала я грешила на Тессу, но где-то через пару недель она мне позвонила и пригласила в кофейню поговорить. Адам возражал против нашего перемирия, но мне стало любопытно, и я пошла на встречу вопреки его желанию.

Тесса ждала меня за крайним столиком возле окна. Когда-то за ним всегда сидел мистер Оак, считавшийся местным сумасшедшим. По профессии он был дендролог, а еще преподавал историю штата в нашей школе. Говорят, мистер Оак тронулся умом, изучая легенды коренных американцев из племени суквомиши. Он утверждал, что наш древний дуб, растущий недалеко от городской черты, — священное дерево, под которым приносились кровавые жертвы злому духу. В детстве мы с Адамом любили подсаживаться за столик к мистеру Оаку и слушать его рассказы. Даже пытались найти обитель духа под корнями дуба, но, естественно, ничего не обнаружили, кроме старой норы какого-то животного.

При виде одноклассницы я не смогла сдержать нотки вызова в голосе.

— Привет, Тесса. Чем обязана приглашению?

— Привет, Ава! Я просто решила наверстать упущенное, ведь скоро все разъедутся в разные стороны. Ты же в Сиэтле будешь учиться?

— Да, в Колледже искусств и наук. А ты куда поступать планируешь? Наверное, в один из университетов Лиги плюща?

— Нет, — рассмеялась Тесса. — Родители не потянут такое образование — слишком дорого, — да и отец не хочет отпускать меня куда-то без присмотра. Я еду в Мичиган, там у нас родственники.

Мы заказали по чашке капучино. Подумав, я взяла еще и кусок любимого вишневого пирога. И затем решила проявить вежливость:

— Как Питер?

На самом деле, после того, как увидела заключенного в гипс несостоявшегося бойфренда, я почувствовала себя отомщенной и влечение к нему пропало. Чудеса, да и только. Казалось, нанесенная рана никогда не затянется, а на деле уже через пару дней плевать я хотела на всю эту историю.

Единственное, что мне причиняло боль и раздражало, — это пересуды городских сплетниц, утверждающих, что неспроста я не пошла на выпускной и что избиение Питера — моих рук дело. Некоторые даже умудрились приплести Адама. Слава богу, у полицейских мозгов побольше, они понимают, что такие тщедушные особи, как мы с братом, вряд ли смогли бы нанести подобные увечья здоровенному парню. К тому же родители подтвердили, что вечером их дети не покидали отчий дом.

— Уже немного лучше, но ему предстоит провести в больнице как минимум пару месяцев. — Тесса запнулась. — И… маловероятно, что теперь он куда-то поступит. Его оценки оставляют желать лучшего, а спортивной стипендии он лишился. Хорошо, если Питер сможет хотя бы ходить со временем, но играть — точно нет.

— Мне жаль, — выдавила я из себя и так сильно сжала стакан с кофе, что он немного выплеснулся.

— А ты-то тут при чем? — удивилась моя собеседница. — Или думаешь, кто-то верит этим сплетницам? Им лишь бы языками молоть. Расслабься, шеф полиции Стоун — наш сосед, и он буквально вчера говорил моему отцу, что смехотворно считать, будто такая кроха, как ты, смогла бы так отделать квотербека. Забей, поговорят немного и переключатся на кого-нибудь другого.

***

Пророчество Тессы не сбылось. Люди продолжали шушукаться за моей спиной. Как только я входила в магазин или кафе, все сразу замолкали и отводили глаза. Несмотря на официальную версию полиции — избиение с целью ограбления (с руки Питера пропали дорогие часы), — горожане были уверены в моей причастности. «Не обязательно делать все самой, — рассуждали они, — у нее мог быть сообщник. Ведь недаром бедный мальчик испугался, когда она пришла навестить его». Мысль о том, что «бедному мальчику» просто могло стать стыдно за свое поведение, в результате которого он получил по заслугам, не приходила им в голову. Хотя и это меня сделало бы преступницей. «Подумаешь, бросил накануне выпускного бала. Да, некрасивый поступок, но мальчишки есть мальчишки, что с них взять. Разве можно ломать ноги по такой пустяковой причине, в сущности, невинной шалости?»

Родители сильно переживали по поводу слухов. Особенно мама, которая вынужденно перестала играть в покер по пятницам после того, как миссис Андерсон бросила ей при всех обвинения в мой адрес. А в клинике отца начался массовый отток пациентов. Многие жители Даун Крика боялись лечиться у Чарльза Твинна из-за возможного осуждения общественности.

В этот поистине сложный для мамы период, когда я стала объектом досужих сплетен, папа решил, что мне всенепременно нужна собственная машина. Когда я начала убеждать его, что байка вполне достаточно, мама вскипела и тоном, не допускающим возражений, сказала:

— Юной леди совершенно недопустимо гонять, как какому-то нечесаному байкеру, на мотоцикле. Я этого и раньше не одобряла, но теперь ты выросла и должна забыть о ночных поездках. К тому же зимой тебе будет крайне неудобно приезжать домой. А мы с отцом не сможем часто навещать тебя, у нас слишком много работы в клинике.

Было бесполезно спорить с родительницей в таких вопросах. Она не раз повторяла, что совершила ужасную ошибку, позволив отцу пойти у меня на поводу и приобрести «эту треклятую железяку, позорящую ее репутацию». В конце концов я сдалась и согласилась, что машина — лучший вариант для колледжа, чем мотоцикл, и в середине июля стала обладательницей «Шевроле Импала» 2006 года выпуска.

— Машина не новая, но вполне надежная, — сказал отец, вручая мне ключи.

Адаму никаких подарков не полагалось, и я предложила ему скрепя сердце любимый байк, чтобы хоть как-то смягчить безразличие родителей. В глазах брата расплескался бесконечный ужас.

— Спасибо, наверное, но я не питаю, в отличие от тебя, пристрастия к скорости и плохо управляемым видам транспорта.

Я с облегчением выдохнула. Адам заметил мою реакцию, улыбнулся и добавил:

— При крайней необходимости одолжу у тебя машину. Я, конечно, умею водить мотоцикл, но не могу представить себе ситуацию, в которой мне захотелось бы оседлать твоего железного коня. Мне кажется, такое может произойти, только если встанет вопрос жизни и смерти.

Мы посмотрели друг на друга и прыснули со смеху — что может случиться в Сиэтле?

Я беззаботно смеялась, но в то же время внимательно смотрела на брата. В последнее время он вел себя непривычно, стал каким-то отстраненным, почти не доставал меня контролем и комментариями насчет участившихся встреч с Тессой. Адам либо пропадал в городской библиотеке, либо днями и ночами зависал за компьютером, пытаясь найти какую-то информацию. Несмотря на постоянную занятость подготовкой к переезду в Сиэтл, такое почти безразличие Адама к моей персоне обижало меня. «Одно дело, когда я не хочу его опеки, но большое свинство со стороны брата игнорировать мое существование!»

Подобные мысли часто приходили мне в голову, пока я не убедила себя, что так даже лучше для нас обоих. «Скоро мы уедем в разные колледжи, и, хотя они находятся в одном городе, у нас не будет времени на частое общение — учеба, новые знакомства… К тому же Адам подумывает о подработке в дневное время, чтобы не обращаться за финансовой помощью к родителям. Брату пойдет на пользу общение с кем-то кроме меня, а я получу больше свободы».

На этом я успокоилась и сосредоточилась на сборах. Будущее рисовалось мне радужными красками, и я с нетерпением ждала начала новой жизни в большом городе.

***

Колледж не обманул моих надежд. Мы с мамой не раз ездили в Сиэтл, но в большей степени это были шоп-туры. Кроме магазинов и кафешек, куда мы заходили перекусить, я нигде не бывала. Сиэтл всегда поражал меня разнообразием и даже некоторым величием по сравнению с Даун Криком. В отличие от Адама, я пребывала в восторге от переезда в крупнейший мегаполис штата Вашингтон. Я находила прекрасным все: оживленные набережные, башню Спейс-Нидл, величественную гору-вулкан Рейнир, манящие гладью водоемы, чудесные парки и, конечно же, музеи. Здесь открывались невиданные перспективы, от которых у меня захватывало дух. Одни фестивали чего только стоили! И люди, много разных, а главное, не знакомых с детства людей! Ощущение свободы пьянило и манило, и я точно знала, что здесь найду друзей и обязательно буду счастлива.

В кампусе меня определили в прелестную комнату с еще двумя студентками. Я немного нервничала перед встречей с ними — мне никогда не приходилось делить пространство с посторонними людьми. Соседки заселились до того, как мы с родителями приехали в колледж, поэтому, на мое счастье, когда пришло время знакомиться, я была не одна.

Я украдкой вытерла потные ладошки о задние карманы джинсов и робко постучала. Дверь открыла высокая чернокожая девушка в спортивных шортах и коротком топе.

— Привет! Ты, наверное, Ава?

Я молча кивнула.

— Я Эмма. А это Аннабель. — Она мотнула головой вглубь комнаты. — Проходи, не стесняйся.

Я шагнула через порог и застыла, не сводя глаз с девушек. Эмма напомнила мне Наоми Кэмпбелл и Лизу Лесли одновременно. В ней чувствовалось сочетание пластики и грации пантеры с мощью и неистовством ягуара.

— Привет, — чуть хрипловатым голосом лениво поздоровалась Аннабель, миниатюрная латиноамериканка. — Добро пожаловать.

Манера речи выдавала в ней истинную дочь Техаса. Она полулежала на кровати возле окна в джинсах и футболке с надписью «Женщины могут».

В комнате царил живописный бардак, везде были навалены одежда, книги и личные вещи. Глядя на столь милый сердцу беспорядок, я чуть расслабилась и поняла, что здесь мне будет хорошо. Мама же возмущенно цокнула, хотя ничего не сказала. Мне досталось место возле ванной, что вполне устроило меня. Вскоре после непродолжительной беседы, в ходе которой выяснилось, что Эмма — из Майами, штат Флорида, а Аннабель, как я и предполагала, из Эль-Пасо, штат Техас, родители уехали.

Едва за ними захлопнулась дверь, как Эмма поинтересовалась:

— У тебя есть парень? — Не успела я ответить, как она добавила, хитро улыбаясь: — Фигурка у тебя что надо. Могу познакомить тебя с парнями из баскетбольной команды. Они любят «белоснежек».

Слова застряли в горле от неожиданности. Я не представляла, что ответить, чтобы не обидеть новую знакомую. Видя растерянность на моем лице, Эмма прыснула со смеху, а Аннабель сказала:

— Не обращай на нее внимания, Ава. Эмма думает, что люди забудут, как она сюда поступила, если будет шокировать их своими нападками и поведением.

В голосе Аннабель не было издевки, но Эмма тут же вспылила:

— А что, спортивная стипендия теперь считается чем-то позорным? Раз я играю в баскетбол, то недостойна получить степень бакалавра изящных искусств? И вообще, таким малышкам, как некоторые, невдомек, что учиться в колледже — это не драть глотку на сборищах фригидных баб!

— У меня рост как у Венеры Милосской! — заорала в ответ вторая спорщица. — Это ты каланча! И у нас не сборища, а митинги в поддержку прав женщин!

— Не вижу разницы!

Я молча открывала рот, как рыба, выброшенная на берег, не понимая, как их разнять. Лишь спустя несколько минут догадалась, что их пикировки — это норма, девушки отнюдь не ссорятся. Спор завершился так же внезапно, как и начался.

— Так что насчет парня-баскетболиста с большим достоинством, Ава?

Я отрицательно покачала головой.

— Что ж, я попыталась, — продемонстрировав голливудскую улыбку, сказала Эмма и плюхнулась рядом со мной на кровать. — А может, ты из этих параноидальных истеричек?

Она показала ногой на соседку.

— Прости, но тоже нет.

— У тебя есть братья или сестры? — спросила меня Аннабель, игнорируя подкол. — У меня вот четыре старших брата.

Я знала, что рано или поздно этот вопрос мне зададут, но не ожидала, что так быстро. Я уже хотела рассказать им об Адаме, но резко передумала. Ведь не только брату могли не понравиться мои новые подруги, но и они, как когда-то Тесса, могли отказаться дружить со мной после знакомства с ним. Я почувствовала горечь страха в горле, поэтому, помедлив, ответила:

— Нет, я единственный ребенок в семье. — И, чтобы отвлечь девушек от щекотливой темы, полюбопытствовала: — Почему же ты присоединилась к феминисткам, если выросла среди мужчин?

— Ага, мне тоже интересно. Скажи, Анн: как девочка, которую всю жизнь носили на руках отец и братья, стала ярой мужененавистницей?

— Вот поэтому и стала, — процедила Аннабель, и ее глаза угрожающе сощурились. — Ты хоть знаешь, каково это — расти под постоянным контролем, когда тебе беспрерывно диктуют, как ты должна выглядеть, с кем дружить и как себя вести?

«Ох, как я тебя понимаю!» — подумала я.

— Я с трудом завоевала право поступить именно в Сиэтл, подальше от многочисленных родственников… И, кстати, феминистки не ненавидят мужчин.

Я испугалась, что снова начнется перепалка, поэтому решила увести разговор в другую сторону:

— У вас есть хобби? Я вот обожаю гонять на мотоцикле и увлекаюсь фотографией.

— Я люблю стрелять из ружья, но у нас в Техасе это не хобби, а часть жизни, — пожала плечами Аннабель. — Еще верхом ездить люблю.

— Я с детства только и делала, что отрабатывала броски на заднем дворе. На другое времени не оставалось. Зато я первая из семьи поступила в колледж, — гордо произнесла Эмма и, скрестив руки на груди, с вызовом посмотрела на нас.

Аннабель промолчала, а я коснулась запястья Эммы и сказала:

— Думаю, это потрясающий результат. Уверена, семья очень гордится тобой.

На этом разговор исчерпал себя, и мы начали разбирать вещи, пытаясь хоть немного привести комнату в приличный вид.

***

Адам пришел в бешенство, когда узнал, что одна из моих соседок — яростная феминистка, а другая меняет парней как перчатки. Я сразу же пожалела, что рассказала ему об Эмм и Анн. Брат попытался убедить меня держаться от них подальше, а лучше — попросить другую комнату. Я искренне не понимала, почему Адам против первых в моей жизни настоящих подруг. Они ведь такие классные, веселые, щедрые и отзывчивые! Раньше я могла максимум мечтать о друзьях. Да, я никогда не знала одиночества, с первых дней обо мне заботился брат, но сейчас я выросла и мне нужно больше общения за пределами семьи. Из-за девочек мы крупно поссорились.

Сначала я сильно переживала, что сделала больно любимому брату. Потом, обдумав ситуацию, я решила дать ему время смириться с тем, что наша жизнь изменилась, причем, скорее всего, навсегда.

Адаму тоже необходимо было социализироваться — познакомиться с новыми людьми, завести приятелей и, может, даже влюбиться, — поэтому я стала все реже звонить ему и писать, давая понять, что и он волен распоряжаться жизнью так, как хочет. Спустя время Адам нехотя отдалился и перестал вмешиваться в мою жизнь.

Проходили дни и недели. Я с удивлением обнаружила, что втянулась в учебу и прогулки с друзьями по Сиэтлу и перестала скучать по брату и провинциальной жизни Даун Крика. Школьные перипетии стали казаться далекими и туманными. Лишь редкие поездки домой напоминали о том, что все это когда-то имело значение.

В начале февраля подруги решили затащить меня на вечеринку в честь Дня всех влюбленных, на которую должны пожаловать старшекурсники с юридического факультета Сиэтлского университета. Я вяло отбивалась от их приставаний. С одной стороны, давно пора было развеяться и перестать корить себя за разрыв отношений с братом, а с другой — на вечеринке, кроме Эммы, Аннабель и пары девочек из кампуса, не будет знакомых. По привычке я боялась неодобрения Адама, но потом решилась: «Проклятье! Я сама хотела, чтобы Адам ушел из моей жизни, он больше не вправе контролировать меня! Я взрослая и могу сама принимать решения!»

Я пошла на вечеринку. И там познакомилась с Доном Трикстером. Эта встреча перевернула всю мою жизнь. В буквальном смысле.