Дорогой Чарльз, если ты читаешь эти строки, значит, меня больше нет. Как только узнала, что у меня рак в последней стадии и мне осталось жить всего несколько месяцев, я решилась доверить бумаге историю твоего появления на свет.

В конце июля 1965 года к нам в библиотеку заглянул мужчина лет сорока с весьма необычной внешностью. Его волосы и брови были практически белыми, а кожа — настолько светлой, словно он всю жизнь принимал ванны из молока диких ос[лиц][8]. Но больше всего взгляд притягивали его глаза — бледно-голубые в обрамлении густых светлых ресниц, что придавало ему ангельский облик, несмотря на возраст.

Ему нужен был трактат «Государь» Н. Макиавелли. Довольно редкий выбор для современного человека, поэтому я выразила удивление вслух. Мужчина застенчиво улыбнулся и сказал, что в силу обстоятельств сейчас работает коммивояжером, но желал бы достичь большего. Несмотря на то что ему уже стукнуло сорок пять, он поступил на вечернее отделение в колледж, и там его группе задали сделать доклад по этой книге. Из-за постоянных разъездов львиную долю домашних заданий приходилось выполнять в мотелях. Теперь я уже была покорена не только его внешностью, но и стремлением учиться, поэтому без лишних слов выдала ему нужный фолиант.

— Меня зовут Том, — сказал он и протянул руку.

— София, — представилась я и ответила на рукопожатие.

— Я немного задержусь в вашем очаровательном городке — уж больно бойко идет торговля. Редкая удача! Как только напишу доклад, сразу верну книгу в целости и сохранности.

Том вернул книгу через несколько дней, рассыпавшись в благодарностях. Отдавая трактат, он коснулся моей руки и сделал комплимент натуральному оттенку моих волос. Мне не так уж часто мужчины говорили приятные слова, особенно в отношении внешности, и я покраснела, не зная, как правильно реагировать. Том долго мялся, говорил о прекрасной погоде и прочитанных книгах. Он явно пытался найти предлог, чтобы задержаться, но так ничего и не придумал. Прощаясь, он сказал, что завтра уезжает в следующий город и надеется на обратном пути домой снова заехать к нам. Я пожелала ему счастливой безопасной дороги и сказала, что буду рада новой встрече.

Том уже открыл дверь, когда я решилась.

— Не хотите поужинать со мной завтра перед отъездом? Я освобождаюсь в восемь, — выпалила я на одном дыхании.

— С удовольствием, — согласился Том. — Давайте встретимся в девять вечера в милом ресторанчике за парком. Правда, я, к сожалению, не смогу заехать за вами — сами понимаете, собираться надо.

— Ничего-ничего, я сама на велосипеде доеду. Я в парке все тропинки знаю.

— Тогда до завтра. Буду очень ждать нашей встречи, — сказал Том и ушел.

После этого я долго сидела, прижав ладони к пылающим щекам, и удивлялась собственной смелости. Ни разу в жизни я не ужинала с мужчиной после нескольких дней знакомства… Нет, не так. Я никогда не приглашала на ужин мужчину.

Наверно, прочитав до этого места, Чарльз, ты сильно удивился. Ты знал меня совсем другой. Но тогда мне было уже двадцать восемь, надежды выйти замуж таяли с каждым годом, да и большинство мужчин моего возраста уже имели семью. Твой дедушка умер, и мне было очень одиноко. Поэтому не делай поспешных выводов о моей ветренности.

В тот вечер мы так и не встретились. Мы вообще больше никогда не виделись.

И, прежде чем ты прочтешь историю своего зачатия, знай: я любила тебя каждую секунду с того момента, как узнала о беременности, и никогда ни о чем не жалела.

В тот вечер на ужин с Томом я надела любимое белое платье. Оно когда-то принадлежало моей маме, и я доставала его из шкафа только по особым случаям. Конечно, ездить на велосипеде в платье — жутко неудобно и непрактично, но я подумала, что свидание того стоит.

Как ты помнишь, наш парк раньше был частью огромного леса. То, что сейчас мы считаем городской достопримечательностью, когда-то отбили активисты-экологи у промышленников. Это сейчас в парке проложены дорожки и есть отдельные полосы для машин и велосипедов, а во времена моей молодости были лишь тропинки и укатанные колеи, и нужно было знать капризные повороты, чтобы не попасть в беду.

Я поехала по дорожке, выходившей прямо на ресторанчик, в котором мне назначил рандеву Том. Вдруг мне навстречу выбежала женщина. Выглядела она ужасно: светлые, почти седые волосы всклокочены, на лбу кровь, белый спортивный костюм в грязи. Я не могла не остановиться и не предложить помощь. Женщина была неместной, представилась Тамарой. Она ехала на машине в соседний городок. Надеясь срезать путь, она свернула на колею, гордо именуемую местными жителями дорогой. Однако, хотя скорость была невелика, колесо машины на что-то наехало. Тамара не справилась с управлением и врезалась в дерево. Как назло, в этой части парка редко ходили и проезжали люди, и она уже отчаялась выбраться. Я опаздывала, но все же спросила:

— Вы помните, где оставили машину?

— Я не уверена, что запомнила место правильно, но не очень далеко.

Я слезла с велосипеда и буквально на мгновение отвернулась от незнакомки. Краем глаза я увидела, как Тамара поднимает с земли камень, но не успела увернуться. Получив сильный удар по голове, я потеряла сознание.

Очнулась я на земле со связанными руками и ногами, кляпом во рту и повязкой на глазах. Я попыталась освободиться от веревок, но тщетно. Мне стало страшно, я не знала, где нахожусь, и не могла позвать на помощь. Вдруг позади треснула ветка. Кто-то подошел ко мне и проверил, хорошо ли я связана. Сердце забилось так быстро, что показалось, инфаркт совсем близко. Кто-то ласково провел ладонью по моему лицу и развязал мне ноги. Спустя мгновение я услышала шепот: «Прости. Так надо», — и это был не голос Тамары.

Я стала мычать и извиваться, попыталась пнуть похитителя. В ответ с меня резко стянули трусики, развели крепкими руками ноги, и я почувствовала тяжесть мужского тела. Ужас охватил меня, я была обездвижена. Жуткая боль пронзила плоть, по щекам потекли слезы. Никогда, даже в страшном сне, я не могла представить себе, что лишусь невинности подобным образом. Кошмар продолжался несколько часов. Когда насильник заканчивал свое дело, он снова связывал мне ноги. К сожалению, я больше не теряла сознание. С каждым разом я становилась все пассивнее и не пыталась освободиться. Я просто хотела умереть, потому что не знала, как дальше жить обесчещенной.

Но мое желание не исполнилось. Насытившись, насильник снял путы, но только с рук и ног. Я услышала стремительно удаляющиеся шаги и попыталась быстро снять повязку, чтобы увидеть, кто это был, но затекшие руки меня плохо слушались. Освободив наконец глаза, я обнаружила, что уже глубокая ночь. Мужская фигура отдалилась на приличное расстояние, и все, что мне удалось рассмотреть при свете луны, — это белый спортивный костюм. Раздался звук мотора заведенной машины, и я увидела свет слепящих фар.

Через некоторое время я смогла встать на ноги и, спотыкаясь о корни деревьев, побрела наугад в сторону города. Не знаю, сколько я бродила, но в итоге вышла к месту, где встретила Тамару, сообщницу изверга, изнасиловавшего меня. Там валялся мой велосипед. Я села на него и, сжав зубы от раздирающей боли, поехала домой. Только занимался рассвет, и никто из горожан мне не встретился.

Добравшись до квартиры, я первым делом пошла в душ и долго стояла под ледяными струями воды, пытаясь смыть с себя всю эту грязь. Как следствие, я заболела, и это даже обрадовало меня — не придется смотреть людям в глаза. Мне казалось, что каждый теперь поймет, что я блудница.

Болезнь усугубилась воспалением легких, и я снова понадеялась на скорую кончину, но врачи вытащили меня.

А вскоре я обнаружила, что беременна. Но мысль об аборте даже не возникла. Вера в Бога и собственные принципы не давали мне права на убийство своего ребенка. Я уже любила еще нерожденное чадо, несмотря на то что его отец — чудовище.

Долго я не смогла бы скрывать свое положение, поэтому мне пришлось довериться старым друзьям отца — главному врачу больницы и шерифу. Я больше не стыдилась того, что стала жертвой, но не хотела обвинений в прелюбодеянии со стороны жителей города. Шериф отругал меня, что я не пришла к нему сразу, потому что теперь шансы найти хотя бы Тамару практически растаяли. Но все же он попросил меня нарисовать портрет сообщницы, чтобы разослать его по ближайшим городам и попытаться отыскать ее следы. Я с детства хорошо рисовала, но художница из меня так и не вышла — книги привлекали меня больше, чем краски.

Как только живот стал виден, в городе случился скандал: дочь священника беременна незнамо от кого! Мне стали приписывать романы чуть ли не с половиной женатых мужчин, несмотря на то что мои обстоятельства уже не были тайной для большинства горожан. Я не захотела оправдываться, убеждать всех и каждого в своей невиновности и ходила с гордо поднятой головой.

К рождению ребенка страсти улеглись, кумушкам надоело сплетничать обо мне, и в городе снова воцарился провинциальный мир.

Наверное, ты не раз задавался вопросом, откуда у нас столько денег на хорошую безбедную жизнь и на колледж, ведь я с молодости работала в библиотеке, а мой отец был нищим священником. Когда вернулась домой с тобой на руках, я обнаружила под дверью конверт с наклеенными буквами, явно вырезанными из газетных заголовков: «СОФИИ ДЛЯ СЫНА». Открыв его, я увидела там деньги, пять тысяч долларов. Первым порывом было выкинуть подношение насильника, однако, подумав, я решила, что оно пригодится, чтобы обеспечить твое будущее, Чарльз. С тех пор каждый месяц вплоть до окончания тобой колледжа я получала конверт с деньгами.

Я давно простила твоего отца. Да, он поступил отвратительно и чудовищно, и ему нет оправдания, но он мне подарил тебя, моего любимого сыночка, и я была счастлива целых двадцать три года.

Прости, что не рассказала все тебе раньше, но я боялась, ты возненавидишь меня, и не хотела, чтобы ты почувствовал себя ущербным из-за своего происхождения.

Люблю тебя больше всего на свете.

Твоя мама.

***

Бабушкина исповедь потрясла меня, но не рассеяла сомнения. «Возможно ли полюбить ребенка лишь потому, что он часть меня? Так ли силен материнский инстинкт, как считают? Можно ли, глядя на свое чадо, забыть, как оно было зачато?» Вопросы к самой себе накапливались, а ответы так и не приходили в голову. Раздражительность росла день ото дня. Я замкнулась в себе и практически перестала общаться с подругами. Они не понимали, чем могли так меня обидеть, а я была не готова рассказать им, как обстоят дела. Я опять стала носить бесформенную одежду, так я могла отсрочить распространение новости о беременности. Я не хотела, чтобы меня начали поздравлять с рождением отпрыска Дона раньше, чем я буду готова к новой порции лжи. А еще меня пугала вероятность того, что, когда Трикстеры узнают о ребенке, они захотят проверить отцовство Дона, и неизвестно, какие результаты покажет тест.

Активизировались родственники. Мама призывала меня подумать о будущем ребенка, и это меня страшно раздражало. Папа, когда я ему вернула письмо бабушки, просил простить этих выродков ради моего спокойствия и малыша.

Адам не предлагал никому отпускать грехи. Он просто заявил, что я должна произвести на свет здоровое чадо, а дальше могу делать что захочу. Даже предлагал тут же отдать его на усыновление. Почему-то после этих слов у меня все внутри воспротивилось такому ходу событий. И я терялась в догадках, почему брату так важно появление на свет племянника.

Чем больше на меня давили со всех сторон, тем яростнее я сопротивлялась.

Все изменилось после первого визита к врачу, разумеется, в Сиэтле и под вымышленным именем. Я не хотела, но родители настояли на полном обследовании. Когда услышала, как бьется сердце моего малыша, я вдруг приняла реальность. Он уже живой человечек, и аборт — осознанное убийство. Глядя на экран монитора, я почувствовала прилив странной нежности, и у меня защипало в глазах. Выйдя из кабинета врача, я поняла, что хочу этого ребенка, несмотря ни на что.

Однако сообщать семье о переменах в собственном мнении я не торопилась. Особенно Адаму. Меня пугала его настойчивость.

***

Выждав пару недель, я все же отправилась в Даун Крик. Родители засветились от счастья, узнав, что я смирилась.

— Ты не пожалеешь, доченька, я тебе обещаю! Мы с папой сделаем все, чтобы помочь тебе с малышом! — смахивая слезы радости, сказала мама.

Каждый раз, когда она ведет себя таким образом, то есть не как обычно, это повергает меня в шок и кратковременный ступор. «Наверное, я никогда к этому не привыкну», — подумала я, глядя на мамино лицо.

— Да-да, — вторил ей отец. — Ты сможешь вернуться к занятиям после родов. Ни о чем не беспокойся. Адаму уже сказала?

— Пока нет. Позже сообщу.

— Уверена, он будет рад, — удивила меня своей репликой мама.

— Не исключено, — протянула я.

Часов в шесть вечера меня страшно потянуло в сон, и, даже не поужинав, я отправилась спать.

***

На следующий день, третьего мая, я встала поздно, уже давно миновал полдень. Мама хлопотала у плиты, собираясь готовить панкейки. В окно кухни я увидела свой мотоцикл, который должен стоять в гараже.

— Мам, а что делает байк во дворе? Папа затеял уборку в гараже?

— Доброе утро, соня. Нет, вчера поздно вечером, когда ты уже спать легла, заглянул Адам и попросил взять мотоцикл, — спокойно сказала мама, не переставая взбивать тесто. — Я разрешила. Ты ведь не против, правда? Утром он его вернул.

Я вытаращила глаза.

— Адам приходил и вы разговаривали? Кто ты и куда дела мою мать?

Мама улыбнулась левым уголком рта, давая понять, что оценила шутку.

— Он вырос хорошим мальчиком. Так тебя любит! И готов защищать до последнего вздоха. Я была несправедлива к нему. И, как человек, всегда признающий свои ошибки, я извинилась перед ним. Он простил меня, представляешь? Милый мальчик!

От изумления у меня отвисла челюсть, и я села прямо на ступеньки, не зная, что сказать. Столько лет я убеждала родителей, особенно мать, в том, что брат — хороший человек и нуждается в их любви, но все было без толку. Но стоило им оказаться на одной стороне по поводу ребенка, как они уже «дружат» против меня!

Словно не видя моей реакции на воссоединение семьи, мама продолжила:

— У нас с Адамом, дочка, к тебе небольшая просьба. Не могла бы ты до конца семестра на уик-энды приезжать домой? Правда, наверное, тебе будет трудновато каждую неделю садиться за руль. Хочешь, папа тебя будет забирать из Сиэтла и отвозить обратно?

— «У нас с Адамом»?! Ну офигеть! Всего день как вы помирились, а уже плетете заговоры против меня!

— Какие заговоры, Ава? Мы просто беспокоимся о тебе и малыше.

— Я уже сказала, что оставлю ребенка, что вам от меня еще надо?! — рассвирепела я.

— Не волнуйся, милая, — безмятежно выпекая панкейки, «пропела» мама, — тебе вредно. Лучше сядь и поешь, пока выпечка не остыла. И возьми свой любимый кленовый сироп. Ты же наверняка голодная.

Я хотела ответить, что ничуть, но в животе громко заурчало.

— Адам присоединится к нам? — ехидно спросила я, усаживаясь за стол.

— Нет, у него какие-то дела. Но он обещал заскочить на следующей неделе, как управится.

На кухню заглянул отец.

— Доброе утро, милая.

— Доброе утро. Папа, ты тоже вдруг стал общаться с Адамом?

Я не хотела, чтобы это прозвучало агрессивно, но неожиданное изменение в поведении родителей раздражало.

— Да, мы перекинулись парой слов с утра, когда он возвращал байк. Выглядел, надо сказать, уставшим. Я предложил ему остаться, но он вежливо отказался, сослался на незаконченные дела.

— Да что с вами такое?! — взорвалась я. — Больше десяти лет вы делали вид, что его не существует, а теперь мы дружная семья?!

— Разве не этого ты всегда хотела, Ава? — мягко спросил меня отец. — Почему же ты сейчас на нас сердишься?

Его вопрос поставил меня в тупик. Действительно, почему я так зла на родителей? «Может, ты ревнуешь? — мелькнула гаденькая мысль. — Раньше любили только тебя, а теперь придется делиться вниманием с братом». Я затрясла головой, чтобы отогнать непрошеные выводы.

— Я не сержусь, пап, — слукавила я. — Просто столько событий за последнее время… Наверное, нервы шалят.

— Так, хватит разговоров! — вклинилась мама. — Давайте ешьте, пока панкейки не остыли окончательно. Вечером папа отвезет тебя в Сиэтл, если захочешь.

— Не, не надо, — сказала я с набитым ртом. — Я беременная, а не инвалид. Справлюсь. В конце концов, у меня срок всего лишь одиннадцать недель.

***

После завтрака я отправилась гулять. Теперь для здоровья малыша мне нужно было чаще двигаться и дышать свежим воздухом.

Не торопясь, я дошла до дуба и решила немного отдохнуть. Вокруг уже полным ходом дело шло к лету. Солнце пригревало весенними, еще не обжигающими лучами. Речка манила прозрачными водами. Земля вокруг старого исполина покрылась мягкой зеленой травой. Ветер доносил чудесный аромат магнолий, которыми так славится наш город.

Я не заметила, как появился Адам и сел рядом.

— Привет, Ава. Как твое самочувствие?

— В последнее время все только и справляются о моем здоровье, — съязвила я в ответ. — Зачем брал байк?

— Ты против? Мне было нужно уладить одно дело, а машины у меня нет. Я бы спросил разрешения у тебя, но ты уже спала. Я не хотел будить тебя, вот и пришлось получить согласие у мамы.

— Смотрю, ты больше не называешь ее «маман».

В ответ Адам пожал плечами.

— Тебя это тревожит?

— Немного, пожалуй, — призналась я.

— Не беспокойся, Ава. — Адам поднялся с земли и посмотрел на меня сверху вниз. — Ничего не изменилось. Ты по-прежнему для меня важнее всех на свете. И для родителей тоже.

— Даже важнее моего ребенка? — не удержалась я.

— Когда-нибудь ты поймешь, почему я настаиваю на его появлении.

Вот снова это: «Когда-нибудь ты узнаешь, когда-нибудь ты поймешь!»

— Ты по-прежнему ничего к нему не чувствуешь? — спросил брат, пристально глядя на меня.

— Да, ничего не изменилось, — солгала я.

— Ладно. Тогда увидимся на следующей неделе. — И он ушел.

Я осталась на берегу реки, пытаясь понять, зачем скрываю от Адама, что хочу этого ребенка и даже, наверное, уже люблю. Каждый раз, когда брат спрашивал о моих чувствах, я ощущала потребность защитить свое чадо от него. Это странно, ведь я знала, что Адам никогда не причинит вреда ни мне, ни своему будущему племяннику.

Поэтому для отвода глаз я согласилась каждые выходные проводить в Даун Крике.

***

Все стало хорошо и гладко, жизнь потекла своим чередом. А потом я познакомилась с детективом по имени Джек. Судьба снова совершила кульбит и в который раз поставила меня перед выбором: брат или любовь.