«Проклятье! Как же, оказывается, сложно играть роль убитой горем невесты и принимать соболезнования по поводу «безвременной кончины возлюбленного»! — сетовала я, в очередной раз натягивая на лицо скорбную личину и выдавливая подобающе грустную улыбку. — Наверное, жены, отравившие мужей за их «преданность семье», чувствуют себя так же: стараются не выдать истинных чувств, владеющих ими, — радости и облегчения». Толпы сочувствующих не оскудевали. Подруги, знакомые и даже преподаватели из колледжа, а до этого соседи и, что удивительно, оставшаяся в Даун Крике кучка одноклассников — все они доставали меня своим участием.
Родители, знающие правду, порой забывали о событиях, предшествовавших смерти Дона, и искренне принимали соболезнования. Иногда казалось, что мама наслаждается ситуацией — наконец-то она в центре внимания и ее имя упоминается рядом с сильными мира сего! Адаму такое поведение не нравилось, он считал, что нашей семье лучше не высовываться и не мелькать на публике.
Порой я не могла заставить себя участвовать в этом спектакле. Вместо надлежащих «спасибо, я тронута» или «благодарю за участие» мне хотелось визжать, топать ногами, как капризный ребенок, и на весь мир орать: «Дональд Трикстер был мерзким ублюдком и сукиным сыном! Он заслужил свою участь! Собаке — собачья смерть!» Но, конечно же, я не могла так поступить и скрепя сердце продолжала играть роль безутешной невесты.
На похороны я не поехала — еще были слишком хорошо видны синяки и ушибы на лице. Естественно, в качестве объяснения пришлось сочинить тошнотворно сладкую сказку о великой любви и нежелании видеть труп жениха. На самом деле я боялась, что не смогла бы удержаться и мои последние слова о покойнике были бы «гори в аду, ублюдок» или «надеюсь, ты мучился, когда подыхал».
Адам изо всех сил берег мою психику и отказался рассказывать подробности расправы над Доном. Только упомянул, что выродок получил по заслугам и, к сожалению, умер слишком быстро.
Честно говоря, я не узнавала себя в последнее время. Я всегда была мягкосердечной и, чего греха таить, наивной. Последние же события превратили меня в жаждущую мести фурию. Душевные раны продолжали кровоточить. Они не могли, увы, так быстро затянуться, как физические. Из-за моих рыданий при виде кольца Адам подумал, что в глубине души я все еще люблю Дона и тихо страдаю. Как будто такое вообще возможно! На самом же деле мои мысли звучали так: «Какая жалость, что я не знаю всех подробностей того, как подыхала эта тварь!» И плакала я от стыда и злости на себя. Ведь я действительно совсем недавно мечтала о кольце от Дона на безымянном пальце. Идиотка.
В итоге все сложилось как нельзя лучше, церемония погребения прошла в узком кругу во избежание огласки. Парочка журналистов смогли пробраться в церковь, но их ждало разочарование: закрытый гроб и никаких скандальных смачных подробностей, связанных с покойным. А мне не пришлось публично плевать на его могилу. Кроме кучки причастных — Адама, судмедэксперта, следователей из полиции и родителей Дона, — никто так и не узнал, при каких обстоятельствах умер единственный сын Трикстеров.
И, кстати, несмотря на сделанное заявление, судья и окружной прокурор так и не предприняли ни единой попытки познакомиться со мной. Думаю, сейчас они прилагали массу усилий, чтобы расследование закончилось как можно быстрее и опасная для их карьеры история поскорее сошла на нет.
Труднее всего было обманывать Эмму и Аннабель. Когда я вернулась в Сиэтл, они окружили меня такой душевной теплотой и заботой, что на глаза наворачивались настоящие слезы. Подруги ходили вокруг меня на цыпочках и обращались как с драгоценной китайской вазой эпохи Мин. А все потому, что, пока я оставалась в Даун Крике, ожидая, когда пройдут синяки и ссадины, на плаву меня удерживали злость и благодарность брату. Необходимость постоянно играть роль держала меня в тонусе, раскисать было некогда, любой промах мог стоить обвинения в убийстве.
Но стоило мне оказаться в кампусе колледжа в обществе любимых подруг, как гнев ушел на второй план и на авансцену вышла боль. Воспоминания о счастливых днях обрушились на меня яростным водопадом, переплетаясь причудливым узором с эпизодами изнасилования. Иногда во сне я весело хохотала над шутками Дона или видела, как мы гуляем под звездным небом. Но чаще я просыпалась с криками, мокрая от пота, не понимая, где нахожусь. Реалистичные кошмары, в которых я чувствовала запах собственной горелой плоти и слышала издевательский смех, сводили с ума. Уже зажившие ссадины и синяки от лапавших меня рук начинали мучительно пульсировать, заставляя корчиться от боли. Я стала бояться ночи. Аннабель и Эмма поддерживали меня как могли, списывая мое состояние на шок от гибели Дона. Я разрывалась между желанием рассказать им правду и страхом от того, что эта правда выйдет наружу.
Вскоре я стала похожа на убитую горем невесту без каких-либо уловок.
На допрос меня все же пригласили, но я знала, что этого не избежать. Мы с Адамом тщательно подготовились и обговорили все мелочи вплоть до внешнего вида. Для посещения участка я выбрала, как и положено скорбящей невесте, траурный черный наряд: элегантное кашемировое пальто, ботинки на низком удобном каблуке и кожаные перчатки. Слегка отросшие волосы я зачесала и забрала в пучок — просто и изящно, — а поверх повязала платок в стиле героини Сьюзан Сарандон из фильма «Тельма и Луиза». Приталенный силуэт платья-футляра сделал мою фигуру визуально хрупкой, а длинные рукава удачно скрыли начавшие затягиваться ожоги. Завершили скорбный образ небольшая сумка-клатч и огромные солнцезащитные очки. Окинув себя взглядом в зеркале перед выходом, я осталась довольна: невинный нежный ангел с бледным осунувшимся лицом и печальными, полными боли глазами.
— Примите мои соболезнования в связи с утратой жениха, мисс Твинн, — начал беседу полицейский и почему-то стал пристально разглядывать мои руки после того, как я сняла перчатки. — Меня зовут лейтенант Купер. Я вынужден задать вам несколько вопросов, хотя понимаю, как вам сейчас тяжело.
— Благодарю, лейтенант Купер, — едва слышным голосом ответила я и сняла очки, чтобы продемонстрировать свое бледное лицо. — Я понимаю, что это ваша работа — задавать вопросы. Постараюсь помочь, но боюсь, я мало чем буду полезна вам.
— Любая информация окажет содействие в расследовании… Почему вы не носите кольцо? У вас же есть кольцо? — неожиданно резко спросил Купер.
«Теперь понятно, чего ты так пялишься на руки, старый хрыч. Хочешь подловить меня на таком пустяке? Не тут-то было!» — с раздражением подумала я и вслух печально ответила:
— Мне слишком тяжело смотреть на него. Каждый раз при взгляде на символ нашей с Доном любви сердце разрывается от боли и осознания, что мы больше никогда не будем вместе. — В подтверждение своих слов я пустила слезу и вытащила кольцо на цепочке из-за скромного декольте платья. — Я предпочитаю скрывать его от людских глаз, как и свое горе.
Похоже, лейтенант, несмотря на долгие годы службы в полиции, как и большинство мужчин, не выносит женских слез. Он сразу сконфузился, засуетился и предложил мне воды.
— Это было бы так любезно с вашей стороны, лейтенант. Я действительно не откажусь от стакана воды, — пролепетала я, не забывая всхлипывать, достала из сумочки бумажный платок и принялась театрально прикладывать его к глазам.
— У меня дочь почти одного возраста с вами, — признался Купер, наливая воду из графина и подавая мне стакан. — Не представляю, что бы я чувствовал, если бы с ее женихом произошла такая трагедия. Ваши родители наверняка тоже сильно переживают за вас?
«А то ты не знаешь! — мысленно прошипела я. — Будто не допрашивал их через пару дней после убийства! Как же, дочь у него моего возраста! Думаешь, я сразу проникнусь к тебе доверием?»
— О да, мама с папой — моя главная поддержка. Если бы не они, я не знаю, как бы справилась… Не знаю, как мне теперь жить без Дональда…
— Вы еще молодая, найдете себе другого жениха.
Фраза прозвучала грубо даже для полицейского. «Хм, что это значит? Провокация или неумелая поддержка? Он, возможно, и не выглядит пожилым тюфяком, но все же ему много лет. Надо придерживаться разработанной с Адамом версии и не выдать случайно истинных чувств».
— Как вы можете говорить такое? — в притворном ужасе откликнулась я и добавила истеричных ноток в голос. — Тело Дона еще не успело остыть, а вы мне уже предлагаете забыть о нем?!
«Наверное, про неостывшее тело я зря сказала — все-таки уже почти месяц прошел». Но вроде бы детектив не счел мои слова неуместными и удовлетворенно кивнул.
— Мы нашли множество отпечатков ваших пальцев в квартире мистера Трикстера-младшего.
— Это неудивительно, ведь накануне его… его уб… убийства, — я сделала вид, что выдавливаю из себя слова, — я была у него дома.
— Как вы оказались в квартире убитого вечером четырнадцатого февраля этого года?
— Дон пригласил меня на романтический ужин в честь годовщины нашей первой встречи. Я, честно говоря, даже не предполагала, что он сделает мне предложение.
— Который был час?
— Где-то около четверти седьмого вечера, может, чуть раньше.
— Хорошо. Что происходило дальше?
— Ах, все было волшебно: прекрасный ужин, чудесная музыка, вино и только мы вдвоем на всем белом свете! — вдохновенно врала я, с трудом сдерживая тошноту от совсем других картин, которые стояли у меня перед глазами.
— А после ужина?
— Дональд сделал мне предложение. Он встал на одно колено и, очень мило смущаясь, попросил меня выйти за него замуж.
Это самая гнусная ложь, на которой настоял Адам. Дон никогда не смущался и всегда брал что хотел, считая это своим правом.
— Через несколько часов я поехала в кампус, но по дороге решила отправиться в Даун Крик и обрадовать родителей новостью. Знаю, что неправильно садиться за руль слегка нетрезвой, но, честное слово, я выпила всего пару бокалов вина и вела машину предельно аккуратно.
— Во сколько вы покинули квартиру мистера Трикстера-младшего и приехали к родителям?
— М-м-м… — Я притворилась, что вспоминаю. — Дайте подумать… К сожалению, я не смотрела на часы. Наверное, несильно ошибусь, если предположу, что около полуночи я ушла от Дона и в Даун Крик, соответственно, приехала около часа ночи. Я разбудила маму с папой, возможно, они скажут точнее.
Время всегда является важнейшей деталью, и с ней нужно быть начеку. Одно неверное слово — и ты подозреваемый.
Разумеется, я знала от Адама, что Дон был убит между полуночью и первым часом ночи, а лейтенанту об этом известно от коронера. Родители же дали показания, что мой приезд разбудил их без четверти час.
— Если ты будешь убедительна, то полиции придется сделать вывод, что тебе просто не хватило времени убить превосходящего по силе жениха и успеть приехать домой, — говорил мне брат перед моим визитом в полицию. — Постарайся, чтобы они поверили тебе.
— Вы настаиваете, что дело обстояло именно так? — уточнил следователь.
— Да, безусловно. А почему вы спрашиваете об этом?
— Дело в том… кхм… — Купер откашлялся. — Дело в том, что на ковре, помимо крови жертвы, мы обнаружили также засохшую кровь, принадлежащую женщине. Эксперты установили, что это ваша ДНК.
Наступил кульминационный момент. Адам не сомневался, что полиция задаст мне этот вопрос. Брат беспокоился, что кровь Дона покрыла не все мои следы, поэтому существовала вероятность обнаружения моей ДНК. Теперь самым сложным было покраснеть. Я принудила себя вспомнить наиболее отвратительный эпизод того вечера, и мне удалось вызвать румянец на лице. Только не от смущения, а от гнева.
— В этом нет ничего удивительного, лейтенант, — медленно произнесла я. — После того, как я официально стала невестой, мы с Доном решили… как бы правильнее сказать… скрепить наш союз.
— Не могли бы вы поточнее описать ваши дальнейшие действия с убитым?
— Мы занялись любовью! Впервые! Отсюда и кровь! — повысила я голос и в этот момент не притворялась. — До этого я была девственницей! Теперь вы довольны?!
— Да, мисс Твинн. Примите мои извинения. Конечно, это абсолютно все объясняет… Еще один вопрос: во время опроса ваших соседей из Даун Крика они засвидетельствовали, что утром заметили на вашем лице кровоподтеки и ссадины. Как вы это прокомментируете?
— Все очень просто, офицер, — сухо ответила я, давая понять, что все еще оскорблена предыдущим вопросом. — Я с детства обожаю быструю езду, все соседи в курсе моего увлечения мотоциклами. На шестнадцатилетие родители подарили мне байк, и я даже участвовала в местных гонках. Но после поступления в колледж у меня редко появляется возможность покататься. В тот день мне хотелось летать от радости, но я не учла, что давно не садилась за руль. Дорога на повороте была скользкой, и я не справилась с управлением. Пришлось положить байк набок, чтобы избежать более серьезных травм — отсюда синяки и царапины.
— Но и соседи, и ваши родители утверждают, что не слышали, как вы выезжали со двора.
— Естественно, они не слышали. Во-первых, мама с папой спали, когда я уходила, думаю, соседи тоже. Во-вторых, я не стала заводить мотор во дворе, докатила байк аж до старого дуба — именно для того, чтобы никого не потревожить. Вы же в курсе, что наш дом стоит почти на границе города и до указанного места чуть более мили?.. Есть еще вопросы, лейтенант Купер?
— Последний вопрос, мисс Твинн: вы знали, что ваш жених также встречался с другой девушкой, которая утверждает, что покойный собирался сделать предложение ей?
Вопрос выбил меня из колеи. Я впервые услышала о другой женщине в жизни Дональда. «Хм, не исключено, что это правда. Дон был красивым богатым холостым мужчиной, женщины слетались на него, как мухи на… на мед, и само собой, он не мог не пользоваться этим. Но вот чтобы прям невеста… Я не заметила ни женских вещей в квартире, ни фотографий. Неужели Адам наткнулся на следы присутствия другой девушки и ничего мне не сказал? Или того хуже — кольцо действительно помолвочное. Брат догадался о его предназначении по каким-то признакам, но сделал вид, что это просто украшение…»
Вероятно, на моем лице отразилось искреннее недоумение, потому что полицейский встал, давая понять, что допрос окончен.
— То есть вы подозреваете меня во лжи и убийстве Дона? — чуть более резко, чем хотела, спросила я. — Вероятно, мне нужен адвокат?
— Ну что вы, мисс Твинн, не нужен вам никакой адвокат. Если бы мы вас подозревали, у нас был бы не душевный разговор, как сейчас, а допрос со всеми вытекающими последствиями. — Купер открыл дверь допросной и отрывисто произнес: — Вы можете идти. Благодарю за беседу. Если у нас возникнут новые вопросы, мы вас еще раз пригласим. До свидания, мисс Твинн.
— Надеюсь, прощайте, лейтенант. — Поняв, что сейчас переборщила с дерзостью, я мягко добавила: — Мне было приятно познакомиться с вами. Вы настоящий джентльмен.
Он мне сухо кивнул и ушел.
Пока шла к выходу, я почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я увидела чернокожего полицейского, внимательно разглядывающего меня. Его лицо мне показалось смутно знакомым. Заметив, что я обнаружила его интерес, мужчина быстро склонился над бумагами, сделав вид, что работает.
Выйдя на улицу, где все еще было по-зимнему холодно, но уже ярко светило мартовское солнце, я запахнула поплотнее пальто и подняла лицо к небу. «Надеюсь, я правильно ответила на все вопросы, и теперь полиция будет искать более подходящую кандидатуру на роль убийцы Дональда. Например, эту таинственную другую девушку. Интересно, кто она? И почему Трикстеры, давая скудное интервью, не упомянули о ней? Неужели они не знали о ней, как и обо мне?» Вопросов стало много, а ответов не было вовсе.
Убийство бывшего парня и последовавшие за ним события настолько захватили меня, что я не сразу обратила внимание на отсутствие менструации в положенные дни. Когда страсти улеглись и жизнь начала входить в привычную колею, я вдруг осознала, что приходящее, как по часам, ежемесячное кровотечение отсутствует уже четыре недели. Чувствуя надвигающуюся панику, я пыталась убедить себя, что после всего пережитого это норма. Логично предположить, что организм, перенесший физический и психологический шок, просто сбился с ритма. Но мысленные увещевания не помогли, голову взорвало озарение.
Я! Беременна!! От насильника!!!
К горлу подкатила тошнота. В глазах потемнело, словно резко наступила ночь. Каждый вдох требовал усилий. Сердце сначала пустилось в пляс, а потом стало замедляться с каждой секундой. Не в силах принять такую новость, я потеряла сознание. К счастью, в этот момент я находилась в своей комнате в кампусе, а не на занятиях и не в городе.
Спустя целую вечность я очнулась. Голова болела адски, во рту стоял металлический привкус — видимо, падая, я прикусила губу. С трудом подняв руку, я ощупала рот. Так и есть, нижняя губа немного распухла. Я попыталась сесть и тут увидела Адама.
Он неподвижно сидел в метре от меня, не делая попыток привести меня в чувство. В его задумчивом взгляде я увидела не сострадание, а любопытство. Так смотрят, скорее, на интересный, неизвестный науке экземпляр редкого насекомого, а не на сестру, которая лишилась чувств и валяется на полу. В горле пересохло, но я все же сумела прохрипеть:
— Что ты тут делаешь, Адам?
Он никогда не приходил ко мне в общежитие, и я боялась, что кто-нибудь из моих соседок вернется и увидит его. Это породит множество ненужных вопросов.
— Я почувствовал, что тебе плохо. Так ясно, как раньше, в детстве. Ты помнишь, как я всегда ощущал твою боль или обиду как свою?
Я кивнула, не понимая, зачем он вспоминает о давно минувших днях.
Феномен близнецов описан в сотнях научных статей. В них изложены результаты десятков экспериментов и приведено множество доказательств того, что близнецы имеют особую связь и могут ощущать эмоции друг друга, при этом находясь в разных местах. Поэтому Адам и вернулся, как только понял, что я в беде.
Брат совершенно не обратил внимания на то, что мне трудно поддерживать разговор, и продолжил:
— Но в этот раз все по-другому. Я чувствую нечто новое и не могу понять, что это. Я ощущаю одновременно и твой страх, и отвращение, и нечто похожее на… любовь. Что с тобой происходит, Ава?
— Я, похоже, беременна от одного из этих ублюдков! — со злостью прошипела я.
— Это точно?
«Да как я могу быть уверена?!» — хотела закричать я, но не смогла. Лишь коротко ответила:
— Нет.
Брат снова уставился на меня с раздражающим любопытством, словно я неведомая зверушка, потом его взгляд затуманился, и, продолжая смотреть сквозь меня, он рассеянно произнес:
— Дитя насилия… Хм… Так вот о чем я не знал? Как же он так быстро определил?..
«Проклятье, о ком это он? Кто что определил? Кто смог предугадать всю эту мерзость, которая произошла со мной?» Голова начала еще сильнее болеть от возрастающего количества вопросов без ответов.
Но прежде чем я успела что-то спросить, Адам резко развернулся, словно его осенила какая-то гениальная идея, и направился к двери.
— Не теряй времени даром и сделай тест. К врачу не обращайся. Пока никто не должен знать, что ты беременна.
Он говорил так, будто не сомневался в положительном результате. Это было настолько непохоже на поведение брата, что я даже не стала останавливать его.
— И даже не думай избавиться от ребенка. Он мне нужен, — как удар хлыста, прозвучал жесткий голос Адама.
К тому времени, когда вернулись Эмма и Аннабель, я уже привела себя в порядок. Об обмороке напоминали лишь слегка опухшая губа и остаточная головная боль. Проблема с горлом решилась благодаря большой чашке какао с молоком.
После тихой угрозы — а я расценила запрет на аборт именно как угрозу — у меня практически не осталось сомнений, что во мне зародилась жизнь. «И почему я раньше считала Адама рохлей?» — этот вопрос меня занимал сейчас гораздо больше, чем перспектива стать матерью. «Когда он успел измениться? За тот год отсутствия? Или я просто не замечала в нем жестокости, уверенная, что он всегда будет боготворить меня и не попросит ничего взамен?»
Спустя несколько дней купленный на всякий случай в другом районе тест превратил подозрения в факт: я беременна от одного из насильников уже почти девять недель. Вероятнее всего, отец ребенка — ныне покойный Дон, ведь он был первым. Я не смогла связаться с братом и решила, что у меня нет другого выбора, кроме как отправиться в Даун Крик и рассказать новость родителям.
Услышав о новом обстоятельстве для семьи Твиннов, отец будто окаменел. Не дав жене произнести ни слова, он сказал:
— Ава, погуляй, пожалуйста, некоторое время. Нам с мамой нужно немедленно кое-что обсудить.
Я ошалело посмотрела на родителей, выгоняющих меня на улицу в собачий холод спустя всего четверть часа после приезда. Протестуя, я впилась взглядом в мать, уповая на ее поддержку, но она лишь попросила:
— Пожалуйста, Ава.
Я пожала плечами, снова надела пальто и шарф и вышла из дома. На пороге я обернулась. Мама с папой стояли на том же месте и смотрели мне вслед. Я вздохнула и закрыла дверь. Учитывая надвигающуюся темноту и не располагающую к прогулкам погоду, я пошла в кафе.
Через два часа мне позвонила мама — наконец мне позволили вернуться. Зайдя на кухню, я увидела небывалую картину: за столом сидел отец, а перед ним стояли початая бутылка виски и стакан. «Папа же не пьет, они с мамой не держат в доме крепкий алкоголь. Максимум, что может позволить себе отец, — это кружка пива в выходной или редкий бокал вина за ужином, — пронеслось у меня в голове. — Что вообще тут творится?» Я смотрела во все глаза, отчаянно желая, чтобы все это оказалось просто сном. Родители молчали — то ли оттягивали неприятный разговор, то ли не знали, с чего начать. «О чем они спорили почти два часа?» О том, что велась яростная дискуссия на какую-то тему, можно было легко догадаться по покрасневшим щекам матери и отсутствующему взгляду отца.
Я разделась и села за стол. Наконец мама решилась нарушить тишину:
— Если хочешь знать мое мнение, то я категорически против аборта. Это не по-христиански. Грех.
Я повернулась в ее сторону так резко, что у меня закружилась голова. «Кто ты? — хотелось мне спросить. — И куда ты дела мою мать?»
— Издеваешься? При чем здесь религия? Это дитя насилия, мама! Смогу ли я полюбить его?
Я искренне не понимала, зачем обсуждать очевидные вещи.
Внезапно голос подал отец:
— Ну, мы уже любим нашего внука или внучку и с удовольствием поможем тебе вырастить ребенка. Он может пожить у нас, пока ты учишься в колледже. Правда, Мэри?
Мать согласно закивала. Тут я совсем растерялась.
— Пап, мам, вы понимаете, что несете бред? А как же соседи? Что они скажут? Как же репутация семьи? — я подчеркнула последние два слова.
— Ничего не скажут, — со стальным блеском в глазах отрезала совершенно чужая мне женщина, волею небес точь-в-точь похожая на мою маму. — В противном случае им будет отказано в моем обществе и расположении.
«Да уж. Когда не надо, мама может прикинуться королевой в изгнании. Значит, если тебя изнасиловали, то «не позорь семью», а результат насилия — «с радостью воспитаем». Бред какой-то! Что такого сказал маме отец, что ее поведение изменилось на диаметрально противоположное?»
— А что по этому поводу думает Адам?
Я в недоумении уставилась на мать. Она почти пятнадцать лет не упоминала имя брата вслух и с блеском делала вид, что его не существует. Это был удар ниже пояса. Я настолько опешила от вопроса, что сказала правду:
— Он против аборта.
— Молодец мальчик, — произнесла мать и как ни в чем не бывало спросила: — Кто-нибудь хочет печенье? Я испекла дивное печенье с утра.
Никто не ответил. Отец молча налил полный стакан виски и залпом его осушил. Сделав паузу, он повторил, и тут я поняла, что все на редкость серьезно.
— Есть разговор, — сказал он, глядя мне в глаза. — Мэри, выйди.
— Чарльз, ты уверен? Может, завтра, на свежую голову? — забеспокоилась мама, не решаясь выйти из кухни. — Или вовсе не нужно ей этого знать…
Отец стукнул кулаком по столу.
— Нужно! Давно пора, а мы все тянули и тянули. Принеси…
Я вытаращила глаза и подобрала челюсть. Тихий спокойный папа никогда не повышал голос на жену. Теперь уже любопытство взяло верх. Что за тайну такую скрывали родители почти двадцать лет?
Мама молча ушла и вернулась с фотоальбомом и пожелтевшим от времени конвертом в руках.
— Может, я все-таки останусь?
— Не беспокойся, мам, иди. Все будет хорошо, — уверенно произнесла я. — Клянусь, я не буду нервничать и выслушаю все, что захочет рассказать мне папа.
Отец посмотрел на меня долгим взглядом, глубоко вздохнул, словно набираясь смелости, и открыл старый альбом. С первой фотографии на меня посмотрела серьезная миловидная девушка примерно моего возраста: личико в форме сердца, темные волосы и глаза, так не похожие ни на мои, ни на папины. Она одета в простое платье, единственное украшение — брошь в виде фиалки. Это фото бабушки, и оно мне знакомо с детства. Оно стоит на папином рабочем столе наряду с нашими с мамой снимками. С любовью посмотрев на фото матери, отец провел дрожащими кончиками пальцев по ее лицу и наконец заговорил:
— Все детство я приставал к матери с расспросами об отце. Кто он? Где он? Почему не живет с нами? И еще сотни вопросов, которые могут задавать мальчишки, растущие без отца. Мать неизменно отвечала, что так легли звезды и нет ничего дурного в том, что наша семья состоит из двух человек. Большего я от нее не смог узнать. Несмотря на то что мама растила меня в одиночку, ее уважали и ценили. Редкий случай, когда женщину, родившую вне брака, не клеймили блудницей, а ее ребенка не травили другие дети. Нет, периодически, конечно, кто-нибудь из одноклассников дразнил меня безотцовщиной, а иногда и ублюдком, но такие случаи пресекались в жесткой форме их родителями и учителями. Мама никогда не стыдилась того, что я появился на свет вне брака, и учила меня гордиться своими поступками, а не происхождением.
— Ну да, — прервала я отца. — Именно поэтому вы с мамой сначала стелились перед Доном, а потом сказали, что ваша репутация важнее того, что меня изнасиловали. Смотрю, после смерти бабушки ты вычеркнул из памяти ее советы.
— Дочка, я знаю, тебе кажется, что мы с мамой — бессердечные уроды, положившие на алтарь общественного мнения судьбу единственной дочери, но поверь, это не так.
— А как же Адам?
— Ава, о факте существования Адама мы никогда не забывали и будем помнить до конца своих дней. Когда-нибудь ты поймешь наше отношение к нему и… кхм… к последним событиям. Хотя я бы предпочел, чтобы ты как можно дольше пребывала в неведении, даже ценой того, что ты будешь ненавидеть нас всю оставшуюся жизнь.
Последняя фраза отца озадачила меня. «Может, из-за алкоголя он несет бред? Зачем скрывать от меня причины своего поведения, не делая попыток оправдаться?» Родители всегда были странноватыми, но в настоящий момент мне стало казаться, что крыша у них поехала окончательно.
— Сейчас, дочка, речь не об Адаме, а о твоем будущем ребенке. Дослушай мою историю, и тогда, возможно, ты изменишь отношение к ситуации.
Он перевернул страницу альбома, и я увидела две фотографии. На первой, очень плохого качества из-за зернистости, были запечатлены сидящая на стуле девочка лет пятнадцати и стоящий рядом с ней высокий худощавый мужчина в сутане.
— Как ты знаешь, мой дедушка был священником и весьма образованным человеком, но, как и многие служители церкви, он зарабатывал немного, поэтому не смог послать дочь учиться в колледж. Его жена умерла от воспаления легких, когда маме только исполнилось тринадцать. Дед как мог воспитывал дочь в одиночку и занимался ее образованием. Мама не обладала яркой внешностью и не могла похвастаться большим приданым, поэтому молодые люди не толпились у дверей ее дома с предложением руки и сердца. Когда маме исполнилось двадцать, дед сильно заболел, и она преданно ухаживала за ним в течение восьми лет.
Я недовольно заерзала, потому что прекрасно знала историю прадеда. Чтобы скрыть раздражение, я указала на другое фото, где, лучезарно улыбаясь, бабушка стояла на пороге какого-то здания в окружении стайки детей, и спросила:
— Что это за дети? Где это снимали?
— Это городская библиотека, в которой мама работала с юности и почти до самой смерти. Она обожала читать и считала, что в книгах собрана вся мудрость мира. И она очень любила детей. Устраивала для них бесплатные литературные вечера, помогала в приюте и ухаживала в больнице за маленькими пациентами в тяжелом состоянии.
Я придвинула альбом к себе и начала листать его. Пропустив несколько однотипных студийных фотографий, я наткнулась на пару любопытных. Первое, несомненно, было сделано возле больницы после рождения папы. На нем бабушка с сияющими глазами держит на руках маленький сверток. Но рядом с ней только медсестра. Я удивилась.
— Значит, ты не знаешь даже, как выглядел твой отец? Он еще до твоего рождения смылся, что ли?
— Да, именно так.
— А кроме матери, ни один человек не знал, кто он и куда делся?
— Жители нашего города были прекрасно осведомлены об обстоятельствах моего появления на свет, но никто не торопился посвящать меня в них.
— Это, конечно, странно. У нас в Даун Крике все бы уже тебе всё рассказали, даже то, чего не было.
Отец улыбнулся.
— О, ты ходил на теннис! — удивилась я, разглядывая следующее фото, на котором серьезный светловолосый мальчик сжимает в руках ракетку.
— Три года я старательно ходил на корт и даже подавал надежды, но к пятнадцати годам увлекся медициной, и спорт потерял для меня привлекательность.
— Круто! Понятно теперь, откуда у тебя спортивная выправка. Но бабушка работала библиотекарем — откуда у нее были средства на такие недешевые занятия?
— Знаешь, в детстве я никогда не задумывался о том, где мама берет деньги на нашу, в общем-то, хорошую жизнь. Она никогда ни в чем мне не отказывала. Я ходил на разные кружки и даже, как видишь, занимался большим теннисом.
— Так откуда брались деньги?
— Размышлять о семейном бюджете я стал, только когда загорелся поступлением в медицинский колледж. Стипендия мне не светила, и я решил посоветоваться с мамой, какой студенческий кредит мне лучше взять. О том, чтобы учиться на другую профессию, я даже слышать не хотел. Когда мама убедилась, что я тверд в своем намерении стать дантистом, она велела мне не переживать о деньгах, а усиленно готовиться к экзаменам. Вот тогда-то я и задумался впервые, откуда у нас столько денег.
— То есть ты не решался задать этот вопрос напрямую?
— Я знал, что мама мне не ответит. Я уехал учиться и забыл о мучивших меня вопросах. Домой приезжал редко, лишь на Рождество и День благодарения. Летом предпочитал путешествовать с друзьями по стране. В одной из поездок я встретил твою маму. Мы влюбились, поженились и, когда я закончил обучение, решили обосноваться в моем родном городе, тем более что дедушкин давний друг предложил мне неплохую стажировку в своей клинике.
— О как! А я даже не знала, что вы с мамой жили у бабушки. Почему вы переехали?
— Не успели мы обустроиться на новом месте, как маме диагностировали рак. Она сгорела слишком быстро, через полгода ее не стало. Накануне смерти она позвала меня и сказала, что пришла пора раскрыть тайну моего рождения. Ей было трудно говорить, и я запротестовал против того, чтобы она тратила последние силы на рассказ, который теперь мало что изменит в моей жизни. Меня уже не заботила личность моего биологического отца, я вырос и не нуждался в нем. Но мама погладила меня по щеке, сняла с шеи ключ от ящика стола, который всегда был заперт, сколько я себя помнил, и вложила мне в руку со словами: «Принеси большой конверт. В нем письмо. Это важно, поверь… Я люблю тебя, сынок». Я не стал спорить с умирающей и отправился в небольшую комнатку, служившую маме подобием кабинета. В общем-то, кроме большого старого письменного стола, доставшегося от деда, и полки с любимыми книгами, там ничего не поместилось. Когда я вернулся с конвертом в спальню, мама уже не дышала. Я бросился к ней, откинув злополучное письмо, из-за которого лишился возможности попрощаться с единственным родным человеком. Только на похоронах, на которые пришел, казалось, весь город, я понял, что мама специально отослала меня, чтобы мне не пришлось видеть ее агонию. Она хотела остаться в моей памяти живой.
И тут я увидела слезы на глазах отца. Он больше не смотрел на меня, а нежно водил пальцами по пожелтевшей бумаге и что-то беззвучно шептал. Я замерла, не в силах понять и прервать этот момент скорби. Наконец отец поднял на меня заплаканные глаза, взял мою руку в свою и тихо сказал:
— Я хочу, чтобы ты тоже прочитала это письмо.
Я лежала на кровати и смотрела на конверт с историей бабушки, как на ядовитую змею. Мне не хотелось читать письмо. Я боялась, что узнаю нечто ужасное. В итоге любопытство победило. Я устроилась поудобнее и достала несколько страниц, исписанных с двух сторон округлым почерком отличницы.