Я принялся за чтение результатов. Пять листов, и первые три я пролистал сразу, потому что там была методика. Хроматография, масс-спектрометрия, номера образцов, подписи. Всё как надо, лаборатория попалась аккуратная.

На четвёртом листе начиналось уже самое интересное. Состав.

Кофеин безводный. Триста восемьдесят миллиграммов на порцию, при заявленных на пакетике двухстах. Синефрин. Йохимбин. И примечание внизу, сухое, лабораторное: обнаружены следовые количества ацетона и толуола, а также хлорид-ионы в концентрации, не характерной для пищевого сырья.

Я откинулся на спинку стула и минуту просто смотрел в окно.

Ёлки-иголки. А ведь я ждал другого.

Я готовился увидеть в этом протоколе что-нибудь такое, после чего можно снять трубку, позвонить в определённое место и спокойно наблюдать, как приезжают люди в форме и всё заканчивается. Классический сценарий, нашли запрещённое, дальше не моя работа.

А запрещённого не было.

Кофеин продаётся в любой аптеке. Синефрин — это экстракт горького апельсина, он в половине жиросжигателей на полке любого магазина спортпита, законно, свободно, хоть вагон покупай. Йохимбин — кора дерева, растительное сырьё, в добавках встречается, оборот не ограничен.

Не наркотики. Ни одного вещества, за которое можно кого-то посадить. Ни одной статьи Уголовного кодекса.

Я взял чистый лист и начал писать, укладывая всё в голове.

Триста восемьдесят миллиграммов кофеина — это можно сказать литр очень крепкого кофе одним глотком. Само по себе не убьёт здорового мужика. Но парень с ночной смены пьёт не порцию. Он пьёт полторы, потому что «не берёт», и он пьёт вторую в четыре утра. Итого больше грамма за смену. Плюс синефрин, который делает то же самое, что кофеин, только через другой механизм, и они складываются. Плюс йохимбин, который сам по себе поднимает давление и даёт тревогу с паникой.

Вот и вся загадка. Вот тахикардия сто тридцать, давление сто шестьдесят на сто, тремор, потливость и двое суток без сна. Никакой экзотики. Три легальных вещества, сложенные в одном пакетике в дозах, которые никто не считал.

И ацетон с толуолом.

Вот это было самое интересное во всём протоколе. Потому что кофеин, синефрин и йохимбин — это конкретный рецепт. Кто-то его придумал и насыпал, пусть криво, но осознанно. А ацетон и толуол в порошок никто не добавлял специально. Их незачем добавлять.

Они туда попали случайно.

Я встал и прошёлся по кабинету.

Смесительное оборудование. Тара. Помещение. Промывка линий техническими растворителями, потому что нормальная санитарная обработка стоит денег и времени, а ацетон дешёвый и сохнет быстро. Плохо просушили, засыпали следующую партию, и вот в пищевом продукте следы того, чем мыли бак. Хлориды — скорее всего оттуда же, с дезинфекции.

Отсюда и ожог во рту у парня. Из-за этих самых примесей.

И тут у меня наконец сложилась вся картина, целиком.

Завод не делает наркотики. Завод даже не делает свою продукцию. Завод — это контрактный производитель. Ему привозят техническое задание и красивую этикетку с чужим логотипом, а он мешает, фасует и отдаёт заказчику. Заказчик продаёт это в интернете под маркой «Титан» или «Циклон», с фотографией мужчины с кубиками на животе. Тысяч восемь заказов в месяц по всей стране, думаю.

Такого производства в стране много. Оно почти законное. Но вопрос не в веществах, вопрос в трёх других вещах: есть ли декларация о соответствии на каждую партию, есть ли производственный контроль, и соблюдаются ли санитарные требования к помещению и оборудованию.

У них, судя по протоколу, не соблюдается третье. И, скорее всего, нет второго. И, возможно, декларации оформлены на бумаге, которая с реальным цехом никак не связана.

За это не сажают. За это штрафуют и приостанавливают деятельность. Штраф завод заплатит и не заметит. Приостановку надо доказать.

И вот тут я понял, зачем им я.

Раньше я думал, что от меня хотят подпись под договором на отходы, и всё. Дескать, нужна больнице копейка, а заводу канал списания.

Нет. Им нужен не договор. Им нужен врач.

Потому что при расширении до ста двадцати человек предприятие обязано организовать периодические медосмотры, а для этого нужна санитарно-гигиеническая характеристика условий труда. Её составляет врач.

Он приходит на территорию, смотрит цеха, вписывает вредные производственные факторы, и от этого списка зависит всё: какие обследования, какие льготы, какие проверки. Если в характеристике написано «пыль растительного происхождения, лёгкий класс условий труда», то завод чист навсегда. А если написано «органические растворители, ацетон, толуол», то через месяц приезжает Роспотребнадзор, и приезжает не поговорить.

Им нужна была моя подпись под правильной характеристикой. Заранее. Пока я лоялен, благодарен за письмо в министерство и полон надежд на аппарат УЗИ.

Красиво.

И вот здесь стало окончательно ясно, чем Тарасенков отличается от прежнего хозяина. Прошлый директор был человеком девяностых, доживающим свой век в двадцатых. Он давил. Присылал людей, устраивал нападения, угрожал. С ним было тяжело, но понятно: он совершал преступления, а они оставляют следы. В итоге его и увезли.

Тарасенков не давит, он выстраивает систему. Пишет благодарственные письма в министерство. Предлагает софинансирование. Заботится о работниках. Он не покупает Агапова, он делает так, чтобы Агапову было неудобно отказать.

Ладно. Проверим, один я или нет.

Я нашёл в телефоне номер Сергея Викторовича. Начальник районного отдела экологического надзора, человек, с которым мы познакомились благодаря всей этой истории с заводом. И с которым продолжали общаться по поводу завода.

— Александр Александрович! — сразу ответил он. — Есть какие-то новости?

— Есть, — ответил я.

Я кратко рассказал всё, что удалось узнать. Сергей Викторович помолчал.

— Александр Александрович, мне поступил прямой приказ прекратить копать в эту сторону, — сказал он. — Потому что с нашей стороны там всё чисто. Могут производить всё, что угодно, но экологии больше ничего не угрожает. Нам присылали официальное приглашение провести инспекцию, и мы всё осмотрели. Очистные сооружения стоят, всё как надо. Оборудование всё новое. Так что моё участие в этом деле закончено.

Как я, собственно, и думал.

— Сергей Викторович, а у меня в отделении лежит их работник с химическим ожогом слизистой рта. И в пробе их продукции — ацетон и толуол.

Он помолчал.

— Понимаю, — сказал он. — И ничем не могу помочь. Они там внутри могут хоть в ацетоне купаться, пока это не льётся за забор, я не имею права зайти. Более того, помните вашего знакомого эколога, который выступал в суде? Нечаев кажется?

— Нечаев Владимир Сергеевич, — ответил я. — Что с ним?

— Так они его наняли. Официально, по договору, на аудит. Заключения им выдаёт, всё чин по чину.

Вот это был удар.

Человек, который помог мне закопать прошлого директора завода, теперь работает на нового.

— Спасибо, Сергей Викторович, — сказал я. — Правда, спасибо. Хоть картина стала яснее.

— Вы поосторожнее там, — сказал он. — Теперь у вас нет моей помощи.

Я положил трубку.

Ёлки-иголки. Я остался один.

Хорошо. Значит, буду работать в одиночку. У меня есть история болезни, фотография эрозий во рту, протокол лаборатории и право не подписывать характеристику условий труда.

Немного, но с этого можно начинать.

Часа в два ко мне пришла Карина Вячеславовна.

— Александр Александрович, — сказала она. — Я хочу вам сказать одну вещь, и она мне неприятна. За последние три недели у меня приём вырос почти вдвое. Тревожные расстройства, бессонница, панические атаки. И знаете, что самое интересное? Половина этих людей вообще ничего не принимала. Они просто живут рядом с заводом. У нас в городе началась паника, и она пока тихая.

— Тревога заразна, — сказал я.

— Заразна, — согласилась она. — Это единственное расстройство, которое передаётся через забор.

Но пока что мы и так делали всё, что в наших силах, чтобы её сдержать.

Карина Вячеславовна немного помолчала.

— Александр Александрович, — сказала она, переключая тему. — Я обещала сказать вам, кто он.

А вот это уже интересно.

— Слушаю.

— Павел Викторович, — призналась она.

Ёлки-иголки. Кречетов!

Тогда, в субботу, Карина от меня вышла и во двор не пошла. Осталась в главном корпусе. Я ещё, помню, машинально отметил и забыл.

Ёлки-иголки. Я — тот человек, который догадался про беременность Лизы раньше самой Лизы, но три месяца не замечал, что главврач и психиатр…

Да и подумать такого не мог про Кречетова! Который как раз мне говорил, что семьи у него нет…

— Понял, — сказал я. — Поздравляю!

— Вы не удивились, — сказала она с подозрением.

— Удивился, — улыбнулся я. — Просто не показываю этого.

— Александр Александрович, я в панике, — заявила Карина Вячеславовна.

— Из-за чего конкретно?

— Из-за всего конкретно, — сказала она. — Он главный врач. Он мой руководитель. Вы понимаете, как это выглядит? А если через полгода что-то пойдёт не так? Мне уходить из больницы? Куда, в Саратов?

Я слушал и понимал, что говорит она вообще не про Кречетова.

— Карина Вячеславовна, — сказал я. — Скажите честно. Вы сейчас боитесь того, что вас осудят, или того, что вы снова оказались зависимой от мужчины?

Она замерла.

— Второго.

— Так я и думал. Потому что первое — это сплетни, они переживаемы. А второе — это Власов.

— Не говорите про него, — быстро отвела взгляд она.

— Скажу, — сказал я. — Власов сделал вам страшную вещь. Он превратил вашу подпись в его инструмент. И с тех пор у вас в голове стоит очень простая формула: если я подпускаю мужчину близко, я теряю управление своей жизнью.

— Не то чтобы…

— И вот теперь, — продолжил я. — Вам снова нравится главврач. Ну конечно вы в панике. У вас не паника, у вас флешбэк.

— Так это же плохо, — сказала она глухо.

— Это не плохо и не хорошо. Карина Вячеславовна, психиатрическое отделение держится на вас. Да, вы потеряли независимость, и более зависимы от его решений. Но ваши заслуги остаются вашими несмотря на личную жизнь. Ваша репутация в этом городе построена не Кречетовым, а вами, и если кто-нибудь при мне скажет иначе, я с этим человеком лично поговорю.

Она чуть улыбнулась.

— То есть вы… за?

— Я вообще не должен быть ни за, ни против, — усмехнулся я. — Но если так угодно, то скажу, что я за. И потом, я вам сказал смотреть на то, что происходит с вами рядом с этим человеком. Так вот теперь ответьте мне на один вопрос. За эти три месяца вас стало больше или меньше?

Она думала долго.

— Больше, — сказала она.

— Вот это и есть ваш анализ, — сказал я. — Всё остальное — тревога, а тревогу, простите, вы лечите профессионально.

Карина Вячеславовна засмеялась.

— Вы невыносимы, — сказала она.

— Мне говорили.

Она встала и пошла к двери.

— Вы заслуживаете быть счастливой, — сказал я вслед.

Она обернулась и улыбнулась. Потом ушла, а я занялся работой.

После обеда ко мне явился Шарфиков.

Он вошёл ко мне в кабинет и вытянул руку.

— Второй укол надо делать, — сказал он трагически.

— Надо, — согласился я.

— Саня, ты не понимаешь.

— Чего я не понимаю?

— Меня весь этаж знает, — сказал Шарфиков. — Я сегодня иду по коридору, а Светлана из регистратуры мне говорит: «Станислав Олегович, а ёжик не приходил?» А в буфете мне налили компот и сказали: «Это от коллектива, за мужество».

— Хороший коллектив, — сказал я.

— Кристинка сделала мне на телефон обои, — продолжал он с нарастающим отчаянием. — С ежом. Я не знаю, где она взяла эту фотографию, но у ежа на ней такое лицо…

— У ежей нет лиц.

— У этого есть! — сказал Шарфиков. — Он смотрит на меня с осуждением, Саня. Каждый раз, когда я разблокирую телефон, меня осуждает ёж.

Я не выдержал и засмеялся.

— Тебе смешно, — сказал он мрачно. — А мне на укол идти.

— Стас, — сказал я. — Хочешь профессиональный совет?

— Хочу.

— Иди сейчас в приёмное, а потом расскажи всем всё сам. Подробно, с деталями. И первым засмейся.

— Зачем⁈

— Затем, что над историей, которую человек рассказывает сам, смеются два дня. А над той, которую он прячет, смеются два года.

Он посидел, потом хлопнул себя по коленям и встал уже совсем другим человеком.

— Ладно. Пойду, — сказал он. — Только знаешь что? Я расскажу так, что виноват буду не я.

— А кто?

— Ёж, — твёрдо сказал Шарфиков. — Он первый подошёл.

— Он шёл по своим делам.

— Саня, — сказал Шарфиков от двери, — не порти мне версию.

И ушёл на второй укол, довольный собой.

А через двадцать минут после его ухода пришёл Тоха.

— Саня, — сказал он. — Можно кое-что личное спросить?

Я мысленно поставил галочку в графе «норма советов за день» и кивнул на стул.

— Давай.

— Это про Анжелику, — сказал он.

Разумеется.

— Слушаю.

Тоха собрался.

— Она завела канал, — сказал он.

— В смысле?

— Ну, канал. Про нашу пару, — он покраснел. — «Педиатр и хирург». Она снимает всякое, как я прихожу с суток, как она мне еду греет, как я засыпаю за столом. Смешно, вообще-то. У неё уже четыре тысячи подписчиков за месяц.

— Так, — сказал я. — И в чём проблема?

— А в том, что она хочет снимать в больнице, — сказал Тоха. — Говорит, что «люди хотят видеть реальную жизнь врачей». А я…

Он замолчал.

— А ты чего хочешь?

— Я не хочу, — сказал он. — Я вообще не хочу, чтобы меня снимали. Мне неловко. Я и в кадре-то деревянный. Но она говорит, что я стесняюсь её увлечения. Что ей это важно, что она первый раз в жизни делает что-то своё, а я не поддерживаю. И она права же. Ей это правда важно, я вижу.

Ёлки-иголки.

— Так, — сказал я. — Тоха, во-первых, ты прав, никаких съёмок в больнице. У нас весь коридор — это персональные данные. Я тебе это говорю не как друг, а как заведующий: если такое видео появится, ко мне придут из области, и я тебя защищать не смогу, потому что мне будет нечем.

Тоха выдохнул с явным облегчением.

— Стоп, — сказал я. — Не радуйся. Я вижу, что ты сейчас пойдёшь и скажешь ей: «Мне Агапов запретил». Так не делай.

— Почему? — смутился он. — Это же правда.

— Правда, — сказал я. — Но так ты спрячешься за меня, и получится, что ты бы и не против, просто злой начальник.

— И что тогда?

— А тогда во-вторых, — сказал я. — Тоха, ты сказал ей «Я не хочу, чтобы меня снимали, мне неловко»?

— Не такими словами, — сказал он. — Я говорил, что «нельзя», «не положено», «неудобно»…

— То есть ты говорил про правила, — сказал я. — А не про себя. Ты ей ни разу не сказал: мне лично от этого плохо.

— Ну как я скажу, — он поморщился. — Это как-то… по-детски.

— Это по-взрослому, — сказал я. — По-детски — это искать правило, за которым можно спрятать своё «не хочу». И вот что я тебе предлагаю сделать. Сядь и скажи ей три вещи. Первое: твой канал — это здорово, и я на самом деле им горжусь. Второе: в больнице съёмок не будет никогда, и не потому, что я не хочу, а потому что там пациенты. Это наша работа, а не место для съёмок.

— Так.

— И третье, самое главное: меня не снимай в лицо. Не потому, что стыдно за тебя, а потому что я так устроен, мне плохо в камере. И тут же дай ей взамен что-нибудь настоящее.

— А что взамен?

— Ну подумай. Что ты можешь дать, что не нарушает ничего?

Тоха задумался.

— Голос, — сказал он. — Я могу говорить за кадром. Мы можем обсуждать медицинские темы друг друга, чтобы у неё был материал. И давать ей советы.

— Ну вот, — кивнул я. — Так и договоритесь. А ей скажи, чтобы в педиатрии тоже ничего не снимала.

Тоха кивнул.

— Спасибо, Сань, — проговорил он. — Как обычно, выручил.

Он вышел, а я решил сходить к фтизиатру. Марья Ильинична сидела в своём кабинете над телефоном с непонимающим лицом.

— Александр Александрович, — увидев меня, сказала она. — Вы в этих штуках понимаете?

— Смотря в каких.

— Внук мне записал. — Она развернула ко мне экран. — Тут какая-то женщина показывает, как делать оладьи. Я хотела посмотреть ещё раз, а оно исчезло. Я нажала, и всё, нет ничего. Он говорит, там есть какое-то «сохранённое», а я не нахожу.

Я взял телефон и принялся искать.

— Вот, — сказал я через полминуты. — Смотрите. Вот эта иконка внизу, флажок. Нажимаете на неё, и всё, что вы отметили, лежит здесь. Ваши оладьи никуда не делись.

Она наклонилась и прочитала.

— Правда. Вот они, — она подняла на меня глаза. — А вы можете сделать так, чтобы этот флажок был большой?

Я сделал шрифт крупнее и заодно вынес ярлык на первый экран.

— Всё, — сказал я. — Теперь при включении первое, что вы видите, это ваши оладьи.

Марья Ильинична вдруг засмеялась.

— Знаете, Александр Александрович, — сказала она. — Мне внук два раза объяснял. И оба раза я не поняла. А тут вот стало понятно!

— Ну ему тяжело представить, что кто-то может не разбираться в телефонах, — улыбнулся я.

— Во-вот, — она отложила телефон. — Мне его дочь подарила на юбилей, мол вот мама, пользуйся. Какое там! Две недели только пыталась понять, как с него звонить.

— Верю. Я зашёл сказать, что с тем хулиганом всё решили. Он не сам травил, его наняли. Я разобрался.

— Спасибо, — кивнула она. — Я и не сомневалась, что вы докопаетесь до справедливости.

Мы ещё немного посидели, и я вернулся к себе.

После работы я отправился в МФЦ. Нужно было разобраться с бумагами лавки, а заодно и посмотреть на дочь Цыганкова.

— Добрый день, — сказала девушка. — Что у вас?

На бейдже было написано Симонова Ольга Валерьевна.

Похожа. Не сильно, но есть в лице что-то от того человека с фотографии на форуме двенадцатилетней давности.

— Переоформление лицензии, — сказал я. — Розничная торговля, изменение перечня видов деятельности. Вот заявление, вот выписка, вот квитанция.

— Давайте.

Она взяла папку и начала листать. А я очень внимательно посмотрел на неё, а затем проверил праной.

И увидел кое-что очень серьёзное… Цыганков просил проверить, всё ли в порядке с его дочерью. Так вот, с ней всё было совсем не в порядке.