Ольга Валерьевна Симонова сидела за стеклом окна номер четыре и в третий раз объясняла мне, что ей нужен мой паспорт, а паспорт у меня был в руке.

— Вы меня слушаете? — спросила она.

— Слушаю, — сказал я.

На самом деле я целиком был сосредоточен на ней самой.

Тридцать четыре года, а выглядит на сорок. Кожа сухая и бледная, под глазами мешки. И воротник блузки застёгнут на верхнюю пуговицу, хотя в зале жарко.

Она была похожа на отца, я видел его старые фотографии. Это точно его дочь.

— Александр Александрович, у вас всё в порядке? — спросила она уже другим тоном. — Вы бумаги забыли?

— Нет, — сказал я. — Ольга Валерьевна, простите за бесцеремонность. Вы давно температуру мерили?

Она замерла.

— А почему вы спрашиваете?

— Потому что я врач, — сказал я. — И я вижу, что вам сейчас нехорошо.

Ольга помолчала. Оглянулась на соседнее окно, где девушка выдавала кому-то выписку, и заговорила тише.

— Тридцать семь три. Каждый вечер, третью неделю. И… я подумала, это ковид, ну или что-то такое. Я болела в марте.

— Ночью потеете?

— Простыню меняю каждый день, — сказала она. — Но у меня окно на юг, и в комнате душно.

— Похудели?

— Пять килограммов, — сказала Ольга и улыбнулась. — Вообще-то, я даже была рада.

Часто слышал это от женщин. И каждый раз внутри что-то опускалось, потому что «я похудела и рада» в моей профессии почти никогда не бывает хорошей новостью.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Расстегните, пожалуйста, воротник.

— Здесь⁈

— Здесь. Просто воротник блузки, прошу вас.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего, но расстегнула.

Слева над ключицей кожа была натянута.

— Давно это у вас? — указав рукой, спросил я.

— Месяц, — сказала Ольга. — Может, полтора. Оно не болит, я поэтому и…

— Поэтому и не пошли, — закончил я. — Стандартная история.

Я закрыл на секунду глаза и активировал прану. Короткий импульс, сейчас я мог работать только так.

И увидел, что внутри у Ольги целая цепочка. Над ключицей, потом в подмышке, потом ниже, к средостению. И структура была неправильная. Это же…

Прана резко отключилась. Я открыл глаза и понял, что голова кружится.

— Александр Александрович? — Ольга приподнялась. — Вам плохо?

— Мне душно, — сказал я. — У вас тут ужасная вентиляция, я напишу жалобу.

Она нервно засмеялась. Хорошо. Пусть смеётся, мне нужно было десять секунд, чтобы в голове прекратился звон.

Ну и вот тебе, Саня, за твою инициативу. Пошёл менять бумажку и заодно заглянуть по просьбе старого шарлатана, всё ли у его дочки хорошо. Всё у неё хорошо. Просто прекрасно у неё всё.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — У вас увеличены лимфоузлы. Плюс температура, потливость, похудание. В медицине этот набор называется В-симптомы, и он означает, что вам нужно срочно обследоваться.

Она посмотрела на меня.

— Это рак? — спросила она напрямую.

— Я не знаю, — сказал я. — И это не вежливость, я действительно не знаю. Так может выглядеть лимфома. Так может выглядеть туберкулёз лимфоузлов, инфекционный мононуклеоз, реакция на кошачью царапину и ещё десяток вещей. И это я смогу сказать только после биопсии.

— А если лимфома?

— Если лимфома, — сказал я, — то вам крупно повезло, что вы сидите в этом окне, а я пришёл разбираться с документами. Потому что лимфома — одна из немногих онкологий, которые лечатся до полного выздоровления.

Но для этого нужно было точно знать, что это за лимфома. Я мог бы сейчас поработать праной. До тумана в глазах и полной потери сил, но уменьшил бы узлы. Только вот патолог потом посмотрел бы в микроскоп и написал «неспецифическая гиперплазия». И Ольга Валерьевна ушла бы домой с бумажкой, что она здорова, и с процессом, который никуда не денется.

Забавно. Цыганков сорок лет мучается, что снимал людей с лечения своими камнями. А я сижу и понимаю, что могу сделать то же самое, только более изящно.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Дайте мне ваш телефон. Не для того, о чём вы подумали, у меня есть Лиля, и она страшная женщина.

Ольга неожиданно фыркнула.

— Сегодня вечером я звоню в Саратов, в областной онкодиспансер. Завтра вы сдаёте кровь у нас, я сам подпишу направление, без очереди. В пятницу вы едете на консультацию. Если возьмут биопсию сразу — значит, сразу, если запишут — значит, я позвоню ещё раз, и запишут на ближайшее число.

— Я не могу в пятницу, — сказала она. — У меня смена, и Валентина Петровна в отпуске, и…

— Ольга Валерьевна.

— Что?

— У меня в терапии лежала женщина, которая тоже не могла, — сказал я. — Полгода не могла. Потом смогла, но было уже поздно, и вся её работа прекрасно обошлась без неё. Всегда обходится.

Эту историю я придумал, но она подействовала.

Она помолчала, а потом кивнула. Написала мне свой номер на обратной стороне какого-то бланка.

— А документами-то займёмся? — спросила она.

— Точно, — я протянул ей остальные документы.

Из МФЦ я вышел минут через двадцать. Постоял, подышал воздухом. Прана уходила стремительнее, чем я думал. И я всё ещё не придумал способ, как её наладить.

Записал использование праны в своей таблице, отметил время, особенности. И отправился домой.

Утром в среду я пришёл в больницу в семь двадцать и обнаружил у себя в приёмной Марью Ильиничну.

— Александр Александрович, — сказала она трагически. — У меня кабинет затопило.

— Что случилось?

— Трубу прорвало. А у меня там картотека… Ещё никого в поликлинике толком нет, что делать?

Я отправился к ней в кабинет. Да, прорвало трубу, и пол залило знатно. Воду фтизиатр перекрыла сама, надо было спасать её карты. Засучил рукава, принялся перетаскивать коробки с её бумагами прямо в коридор.

Верхние коробки не пострадали, но нижняя пострадала довольно сильно.

— Что там было? — спросил я.

— Двадцать девять человек, — сказала Марья Ильинична. — Первая группа. Там график приёма расписан от руки, и отметки.

— Например?

— Например, что Сорокин пьёт, и его надо ловить дома в четверг, потому что в пятницу он уже никакой, — она посмотрела на меня. — Светочка всё это начала переносить в электронные карты, но этого, например, не напишешь. За это меня уволят.

— За это вас надо в пример ставить, — сказал я. — Ладно. Смотрите, как сделаем.

Я вытащил из ящика первую карту, разлепил, положил на подоконник в коридоре.

— Сушим не феном и не на батарее, иначе всё склеится в кирпич. Раскладываем по одной на любой горизонтальной поверхности, страницами вверх. Остатки перенесём в конференц-зал, он всё равно стоит закрытый.

— Мне никто не даст конференц-зал.

— Марья Ильинична, — сказал я. — Кто у нас заместитель главного врача?

Она на секунду задумалась.

— Вы.

— Вот и я так думаю.

Она улыбнулась и принялась раскладывать карты. Я же позвонил Петровичу, тот как раз уже пришёл на работу, велел прийти чинить трубу.

Работали молча. Я успел сфотографировать каждую коробку и залитый угол для акта.

— Александр Александрович, а вы знаете, что у меня кабинет на третьем этаже? — вдруг спросила Марья Ильинична.

— Я же не слепой, — удивился я. — А что?

— А не должно быть на третьем, — сказала она. — Фтизиатр должен сидеть отдельно, со своим входом и своей вентиляцией. У меня кашляющий человек с бациллярной формой поднимается по общей лестнице вместе с беременными из женской консультации.

Я перестал раскладывать карты и посмотрел на неё. Вот это было гораздо интереснее прорванной трубы.

— Вы об этом сообщали?

— Всем, — сказала она устало. — Прошлому главврачу говорила. Он говорил, денег нет. Потом писала в надзор, оттуда пришло предписание, его положили в папку. Я привыкла, если честно. Как-нибудь доработаю.

— Марья Ильинична, — сказал я. — Предписание сохранилось?

— Копия у меня в сейфе.

— Достаньте. И акт по трубе я сегодня подпишу сам, с фотографиями и с формулировкой «затопление помещения, в котором размещена картотека диспансерной группы риска, вследствие износа коммуникаций».

Она смотрела на меня и не понимала.

— Зачем так сложно?

— Так надо, — сказал я. — Я решу ваш вопрос с кабинетом.

Марья Ильинична молчала секунд пять. Потом аккуратно вытерла руки бумажной салфеткой.

— Знаете, Александр Александрович, — сказала она. — Вы очень хороший человек. Спасибо.

Пришёл Петрович чинить трубу, и я оставил их одних. А сам отправился к Кречетову.

Кречетов сидел за столом и пил чай из стакана в подстаканнике. Я видел такие в поездах, но первый раз видел такой у главврача.

— Александр Александрович, что случилось? — поднял он на меня глаза. — Вид у вас усталый, а ещё только утро.

Я кратко рассказал про потоп. А потом перешёл к главному вопросу.

— Марье Ильиничне нужен другой кабинет. У нас фтизиатр сидит на третьем этаже поликлиники. Это неправильно по всем нормативам.

— Я выделю деньги, обустроим кабинет на первом этаже, — кивнул он. — Я знал про это упущение, но с финансированием сейчас сложно. Однако решим, обещаю.

— В западном крыле есть бывший физиокабинет, — сказал я. — Пустой с прошлой зимы. Отдельный вход со двора, и вытяжку там делали в двенадцатом году, она рабочая, я смотрел.

— Смету принесите до пятницы, — сказал Кречетов. — И акт приложите. С формулировками, вы это умеете.

За это мне наш главврач всегда нравился.

— Спасибо, Павел Викторович.

— Что с заводом? — перевёл он тему. — Мне звонили из области. Комбинат прислал письмо, в котором нас предлагают как площадку для пилотного проекта производственной медицины. Оборудование. Ремонт двух кабинетов. Обучение двух врачей по профпатологии, с сертификатом, за их счёт. И договор на медосмотры, там неплохие деньги в наш бюджет. Я не могу от такого отказаться.

— Это правильно, — сказал я.

— Правильно? — он на долю секунды поднял брови.

— Вещества, которые они производят там, легальны. Экологии города ничего не угрожает. Меня волнует только тот химик, который распространяет эти добавки по городу, и сами рабочие. Поэтому я не против этого проекта.

— Вы меня путаете. Говорите прямо.

— Прямо, — сказал я. — Если это пилотный проект, значит, у него должна быть точка отсчёта. Значит, первый этап проекта — анализ заболеваемости работников комбината за три года. Форма шестнадцать-ВН, обращения в здравпункт, вызовы скорой на территорию, госпитализации. С разбивкой по цехам и по сменам.

Кречетов сидел молча секунд десять.

— Получается, — сказал он. — Вы хотите взять их деньги и построить дело против них же.

Простым языком, да. Это был единственный способ разобраться с этим муторным делом.

— Всё, что вы назвали, уже лежит в системе, у ФОМСа. Не надо оформлять это как первый этап. Тарасенков всё поймёт сразу же.

— Он и так поймёт.

— Пусть поймёт, — сказал Кречетов. — Но пусть поймёт постфактум. Соглашение подпишем как есть, без аналитики. А выборку вы сделаете отдельно, своим внутренним приказом по учреждению. «Анализ структуры заболеваемости трудоспособного населения района». Просто так вышло, что в Аткарске трудоспособное население работает в малом количестве мест, и одно из них очень большое.

Это было даже лучше, чем то, что придумал я.

— Я всё сделаю, — кивнул я. — И Павел Викторович… Поздравляю вас. Карина Вячеславовна — прекрасная женщина.

Первый раз увидел, как главврач смутился. На щеках появился румянец, он опустил глаза. Кречетов, который не позволяет себе практически никаких эмоций.

— Откуда вы… Неважно, это… Она просто…

— Вы молодец, и я уверен, у вас всё получится, — улыбнулся я. — А теперь мне пора работать.

Кречетов хмыкнул и кивнул. Я вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

В двенадцать часов я отправился в лавку.

Варя стояла у прилавка над раскрытой коробкой и задумчиво смотрела в неё.

— Саш, — сказала она. — Нам зверобой прислали.

— И в чём проблема? — вздохнул я.

Не могло же не быть проблемы.

— Это не зверобой.

Ёлки-иголки.

Я подошёл, взял горсть. Действительно, не зверобой. Те же метёлки, тот же жёлтый цвет. Только лист другой, стебель квадратный в разрезе, и запах не тот.

— Что это? — спросила Варя.

— Скорее всего, золотарник, — сказал я. — Или пижма, если не повезло. Сколько прислали?

— Восемь килограммов. Вся позиция. Я им написала сразу, они ответили.

Она развернула телефон. «Товар поставлен согласно накладной. Претензии по качеству принимаются в момент приёмки. Накладная подписана без замечаний. Возврат растительного сырья не предусмотрен».

— Я подписала, — сказала Варя убито. — Водитель торопился, я посмотрела количество мест и подписала. Саш, это восемнадцать тысяч.

— Дыши, — сказал я.

— Я подписала…

— Варя. Ты подписала, что приняла восемь коробок. Восемь коробок ты и приняла, — я взял коробку и повернул к себе боком. — А теперь смотри сюда.

На боку была наклейка. Наименование, партия, дата фасовки. «Трава зверобоя, ГОСТ 21106».

— Вот, — сказал я. — Он мне пишет про качество. А это другой товар. Прислали не то, что написано на упаковке. Это называется несоответствие ассортимента.

Я сел на табурет, поставил коробку на колени и набрал номер нашего поставщика.

— Добрый день. Александр Агапов, Аткарск, «Шёпот полыни». Соедините, пожалуйста, с тем, кто отвечает за отгрузку по Саратовской области. Не с менеджером, а с руководителем направления.

Секунду подумали и соединили.

— Слушаю, — раздался мужской голос.

— У меня партия, номер сто девяносто три дробь восемь, отгрузка от двадцать четвёртого августа. На упаковке написано «трава зверобоя, ГОСТ 21106». В упаковке зверобоя нет.

— Александр Александрович, вам ответили по регламенту. Претензии по качеству…

— Я не по качеству, — сказал я мягко. — Я по маркировке.

Пауза.

— В смысле?

— В прямом. У меня на складе лежит восемь килограммов сырья в вашей упаковке, с вашим ГОСТом и с вашим номером партии. Содержимое не соответствует наименованию. Я не прошу денег и не прошу возврата.

— А что вы просите?

— Я прошу вас заменить партию, — сказал я. — А если не замените, я поступлю ровно так, как обязан. Отбираю пробу, отправляю в лабораторию на Университетской, получаю протокол по подлинности сырья. Двенадцать рабочих дней, одиннадцать тысяч, деньги мои. И дальше у меня на руках документ, что ваша фасовка с вашим номером партии содержит не то, что заявлено.

— И что вы с ним будете делать? — спросил он.

— А вот это самое неприятное, — сказал я. — Я с ним ничего особенного делать не буду. Я просто приложу его к обращению. Партия у вас, надо думать, ушла не только в Аткарск. Восемь килограммов мне, а всего в партии сколько? Тонна? Полторы? И если у меня золотарник вместо зверобоя, то он не только у меня. И где-то в этой партии сидит аптека, а не лавка. А у аптеки за подлинность сырья спрашивают уже не менеджер и не я.

Он молчал секунд пять. Я слышал, как он что-то щёлкает мышкой.

— Сто девяносто три дробь восемь, — повторил он. — Секунду.

Ещё щелчки. Потом он вздохнул.

— У нас в августе сборщик менялся, — сказал он. — Второй участок. Мне уже звонили из Балашова, но там сказали «трава мелкая», и я подумал, что это по качеству. Александр Александрович, я вас понял. Замену отправлю с ближайшей машиной, в пятницу. Пробу в лабораторию, если можно, не надо.

— Пробу я всё равно отберу, — сказал я. — И оставлю у себя. Не отправлю.

— Зачем?

— Чтобы у нас с вами и дальше не было проблем, — сказал я.

И положил трубку. Варя стояла и смотрела на меня.

— В пятницу привезут замену, — сообщил я. — До пятницы поставь на стоп эти сборы.

— Ты гений, — ахнула Варя. — Спасибо!

— Не гений, — сказал я. — Просто прочитал наклейку. Тебе ответили на вопрос «плохая ли трава», а надо было спрашивать «та ли это трава». Запомни, пригодится в жизни.

— Вокруг нашего Александра самые добрые волны, — подтвердил Геннадий, который всё это время стоял у стеллажа и делал вид, что протирает банки. — А можно я буду развозить заказы на дом в зелёном колпаке?

— Хоть в шляпе ведьмы, — махнул я рукой. — Только чтобы адреса не путал, как в прошлый раз.

— Так я же исправил! Я бабушке два пакета отдал вместо одного, она была счастлива.

— Она была счастлива, а я был в минусе.

— Это кармой вернётся, — серьёзно сказал Геннадий.

Я отсыпал горсть золотарника в бумажный пакет, надписал «проба, партия 193/8, 27.08» и убрал в ящик.

Решив ещё несколько вопросов, вернулся в свой кабинет.

— Это караул, — заявил Бумагин, резко открывая ко мне дверь. — Лена уходит!

— Куда? — удивился я.

— В Саратов. Ей там предложили место старшей медсестры отделения, и она согласилась!

Так, стоп…

— Ты уверен? — спросил я.

— Конечно! — воскликнул он. — Даже не посоветовалась, а мы…

Я уже набирал Лену. Попросил срочно зайти к себе, и она явилась через пять минут.

— Саш, что такое? Илья, а ты тут что делаешь?

— Лена, ты правда собралась уезжать в Саратов? — прямо спросил я. — И даже не поставила меня в известность?

Лена перевела удивлённый взгляд с меня на Илью и вдруг расхохоталась.

— Это он тебе так сказал? — спросила она. — Илья, ну ты серьёзно?

— Ты сама мне так сказала! — воскликнул тот.

— Я сказала, что мне предложили место, — кивнула Лена. — И ты убежал, даже не договорила до конца. Я вообще-то отказалась, никуда отсюда не собираюсь. Просто решила поделиться, что меня вообще звали. Саш, а тебе я вообще не видела смысла рассказывать, всё равно тут остаюсь.

Бумагин залился краской.

— То есть ты никуда…

— Нет, и в следующий раз сначала поговори со мной, а потом беги к Саше, — отозвалась Лена.

В этом отчасти и я виноват. Помогал Бумагину с самого начала, и он привык, что с любой проблемой можно прийти ко мне. Та же Лена, несмотря на наши близкие отношения, все свои проблемы предпочитала решать сама, за редким исключением.

— Прости меня, — поник Илья. — Я так испугался.

— Рад, что мы всё решили, — сказал я. — Илья, Лена права, такие вопросы надо решать с ней, а не со мной.

Бумагин понуро кивнул, и они ушли. Вместо них ко мне зашёл неизвестный мужчина лет шестидесяти. Невысокого роста, в чёрной кепке и тёмной кофте.

— Здравствуйте, — сказал я. — Чем могу помочь?

— Я Цыганков Валерий Петрович, — ответил он. — Что с моей дочерью?