Сообщение было длинным. Не формальный ответ, и не отписка, человек явно очень долго его писал.

'Здравствуйте, Александр Александрович.

Я сразу понял, кто вы. Слежу за новостями Аткарска, и читал про вас много статей. Молодой врач, сначала заведующий терапией, теперь заместитель главврача. Я не удивился вашему письму. Если честно, даже ждал его.

Вы спросили про карты. Отвечаю прямо, потому что у меня уже нет ни возраста, ни здоровья на то, чтобы отвечать не прямо.

Да, я лечил камнями. Да, я снимал людей с назначений. Я не буду вам объяснять, как это со мной случилось, вы всё равно не поймёте, потому что вы, судя по всему, человек, которого не обманешь красивыми словами. А меня обманули. Один раз, в Саратове, в восемьдесят девятом, и хватило на всю оставшуюся жизнь.

Я помню каждого. Вы, наверное, думаете, что такие, как я, не помнят. Помним. Фамилии, отчества, у кого какая жена приходила потом ругаться. Их было четверо, кого я точно увёл от врачей. Четверо, которых можно было лечить в больнице. Двое умерли в тот же год. Один через три. Четвёртая дожила, но не благодаря мне, а благодаря хирургу в Саратове, который успел.

Я перестал в нулевых. Не потому, что меня поймали. Меня никто не трогал. Просто в один день я взял в руки эту свою чёртову коробку с камнями, и мне стало плохо.

Дальше я жил как жил. Восемь лет назад я пошёл в полицию. Сам. Сказал: возьмите заявление, я хочу, чтобы это было записано. Молодой сотрудник сначала подумал, что я сумасшедший. Потом позвал старшего. Старший меня выслушал внимательно, я ему благодарен, он не хамил. И объяснил, что сроки вышли, что дела нет, что заявление на самого себя по событиям десятилетней давности он принять не может, потому что нет ни экспертизы, ни трупа, ни родственников с претензией. И сказал идти домой.

Пишу я вам не для этого.

Александр Александрович, у меня к вам просьба, и она вас, скорее всего, разозлит.

У меня есть дочь. Ей тридцать четыре года. Я ушёл из семьи. Дочка ещё училась в школе. Просто ушёл, потому что мне тогда казалось, что я иду за чем-то большим. Жена потом вышла замуж за нормального человека и уехала из страны.

А дочь вышла замуж и осталась в Аткарске. Работает в МФЦ, зовут Ольга.

Я слежу за ней в соцсетях. Знаю, что она любит кофе с корицей, что у неё есть кот, что она в прошлом году ездила в Казань. Знаю, что в июне она перестала выкладывать фотографии. Совсем. До июня было по два-три в неделю, а потом ничего.

Она не знает, что я жив. Я не собираюсь появляться в её жизни, не имею права.

Но я прошу вас, посмотрите, всё ли у неё хорошо. Для меня это очень важно.

Я понимаю, что вы можете отказать. Понимаю, как это выглядит, и на вашем месте не стал бы этого делать.

Но мне больше некого просить'.

Ёлки-иголки. Я готовился к другому.

К человеку, который начнёт мне рассказывать про энергии, про то, что медицина всех губит, про то, что его травят. Оказывается, Цыганков уже сам себя наказал за свои поступки. И письмо его было совсем о другом.

Я не имел права лезть в чью-то частную жизнь. Но я хорошо понимал, что чувствует Цыганков. Понимал, что ему действительно плохо. Заслуживает ли человек прощения после всего, чего сделал? Не мне решать.

Помогу ли я ему? Скорее всего, да. Просто не могу иначе.

Я решил пока что ничего не отвечать. Вот посмотрю на дочь, а там видно будет. Мне в этом месяце нужно сдать в МФЦ бумаги на переоформление лицензии по лавке, так что совмещу два дела сразу.

Я закрыл ноутбук и отправился в стационар, в отделение терапии. В большей степени для маленькой проверки своей праны, я выпил отвар, и мне нужно было посмотреть, как он работает.

— Александр Александрович, — обрадовалась Татьяна Тимофеевна. — А мы вас не ждали. Какими судьбами?

— Просто так, можно сказать, — улыбнулся я. — Давайте по тяжёлым пациентам пройдёмся.

Первым была бабушка из шестой палаты, восемьдесят один год, с пневмонией. Я потянулся к ней праной.

Отклик пришёл с задержкой. Заметной. Я проверил, что всё у пациентки хорошо, влил немного праны. Сделал запись себе в блокнот.

Второй — мужчина пятидесяти двух лет, декомпенсация по сердцу, четвёртые сутки. Отклик ещё хуже.

Третий был в четвёртой палате, и вот тут я оказался очень кстати.

— Вот эту я вам как раз хотела показать, — сказала Агишева. — Хабарова, шестьдесят три года. Третья госпитализация за полгода.

— С чем?

— Формально со слабостью и нарушениями ритма. Фактически с калием два и девять.

Я взял карту.

— Восполняете?

— Восполняем, — Агишева поджала губы. — Капаем, поднимаем до нормы, она уходит домой. Через шесть недель приезжает обратно с тем же самым. Александр Александрович, я уже всё перебрала. Диуретики она не получает, я лично проверяла назначения. Поносов нет. Почки смотрели, креатинин в порядке. Эндокринолог думал про альдостерон, но там…

— Там давление, — сказал я, глядя в лист. — Давление у неё какое?

— Высокое, — сказала Агишева. — Сто семьдесят на сто. И на трёх препаратах не сбивается толком.

Высокое давление, низкий калий, и всё это упорно возвращается.

— Отёки?

— Небольшие, к вечеру.

Мы вошли в палату. Хабарова Нина Григорьевна оказалась полной аккуратной женщиной.

— Нина Григорьевна, — сказал я. — Я вам задам странные вопросы. Не удивляйтесь.

— Да я привыкла, — вздохнула она. — Меня уже всё на свете спрашивали.

— Не всё. Что вы едите?

— Да что все едят, — сказала она. — Ничего вредного.

— Тогда конкретнее. Вы что-нибудь принимаете, что вам не врач назначил? Травы, добавки, что-то из аптеки без рецепта, что-то от кашля, что-то для похудения?

— Нет, — сказала она.

Я подождал, специально сделал паузу.

— Ну, сироп только, — сказала она.

Ага.

— Какой сироп?

— От кашля, — она пожала плечами. — Обычный. Я его пью, у меня горло сохнет, я курила когда-то. Хороший сироп, натуральный, без химии. С корнем солодки.

Ёлки-иголки.

— Как долго пьёте?

— Да я его года три пью, — сказала она удивлённо. — А что? Он же травяной.

— Сколько в день?

— По-разному. Флакончик за два дня уходит. Ну, за полтора.

Агишева за моим левым плечом сделала очень короткий вдох.

— Нина Григорьевна, — сказал я. — Спасибо. Вы только что сами поставили себе диагноз.

— Я?

— Да, вы. Солодка. Точнее, глицирризиновая кислота, которая в ней содержится. В маленьких дозах и коротким курсом это нормальное отхаркивающее средство, им лечатся сто лет и правильно делают. А если пить её три года по флакону за полтора дня, она начинает работать как гормон. Блокирует фермент в почке и заставляет организм задерживать натрий и выбрасывать калий. Отсюда ваше давление, которое не сбивается тремя таблетками. Отсюда ваш калий. Отсюда слабость, отёки к вечеру и перебои в сердце.

— От сиропа? — переспросила она. — Доктор, он же травяной.

— Нина Григорьевна, у меня своя лавка с травами, — сказал я. — Через дорогу от рынка, «Шёпот Полыни», может, слышали. Я травы люблю, я их сам собираю. И именно поэтому я вам говорю: «травяное» не значит «безобидное». Наперстянка тоже трава, и от неё останавливается сердце. Аконит трава. Табак, между прочим, тоже трава. Слово «натуральный» — это не про безопасность, это про происхождение. Вы три года принимали лекарство в дозе, которую вам никто не назначал, и оно честно сделало то, что умеет.

Она молчала, потом растерянно кивнула. Мы вышли в коридор. Агишева уже открыла историю болезни.

— Отменяем сироп, — сказала она. — Совсем.

— Совсем и сразу. Восполняете калий, магний тоже посмотрите, он у неё почти наверняка тоже низкий, они гуляют вместе. Ренин и альдостерон сдайте обязательно, они у неё будут оба низкими, и это нам подтвердит диагноз окончательно и снимет вопрос с гиперальдостеронизмом раз и навсегда. И через месяц контроль калия и давления. Я вам предсказываю: половина её гипертонии уйдёт сама.

— Я про солодку знала, — сказала Агишева с досадой. — Я это в институте учила. А тут не догадалась, хотя у меня столько опыта за плечами!

— Татьяна Тимофеевна, добавьте в опросник в отделении отдельную строку. Спрашивайте про травы, сиропы, добавки, спортивное питание, чай для похудения.

Она это даже записала. А я вдруг сообразил, что за все двадцать минут разговора о солодке я ни разу не проверил прану. Диагноз я поставил вопросом. Интересно…

— И ещё один, — сказала Агишева, останавливаясь у второй палаты. — Поступил вчера ночью по «скорой». Двадцать семь лет. И я его не понимаю, Александр Александрович.

— Что там?

— Тахикардия сто тридцать, давление сто шестьдесят на сто, тремор, потливость, психомоторное возбуждение, не спал двое суток. Классика для передозировки чем-нибудь стимулирующим. Мы его прокапали, к утру ритм сто, ему легче. Но у него, — она замялась, — рот.

— Что со ртом?

— Посмотрите сами.

Парень сидел на кровати.

— Здравствуйте, — сказал я. — Александр Александрович, заведующий терапией. Откройте рот пошире.

Он открыл. Я взял шпатель и фонарик. И замер.

Слизистая щёк и мягкого нёба была изъедена. Поверхностные эрозии с белесоватым налётом по краям и ярко-красным дном.

Химический ожог.

— Больно? — спросил я.

— Жжёт, — сказал он невнятно. — Второй день не жру нормально. И горло…

— Что чувствуете во рту? Вкус какой-нибудь?

— Вот! — сказал он. — Вкус. Я всем говорю, никто не понимает. Как ацетон. Знаете, как когда ногти красят, вот такое. И в носу тоже.

— Расскажите, что вы принимали.

— Да ничего я не…

— Молодой человек, — сказал я мягко. — Я не полиция и не ваш начальник. Мне на вас доносить некуда и незачем. У вас во рту химический ожог, и мне нужно знать, чем он вызван, чтобы вас лечить.

Он подумал секунд десять.

— Порошок, — сказал он. — Предтрен. На смене, чтоб не отрубиться.

— Где брали?

— Не скажу.

Но у меня и так было подозрение… Ни один нормально произведённый предтрен не оставляет во рту эрозий с белым краем.

— Татьяна Тимофеевна, — сказал я в коридоре. — Полоскания и обезболивающее местно, кормить жидким и прохладным, ничего кислого и горячего. Осмотр ЛОРа обязательно, мне нужно знать, что там ниже глотки. И сфотографируйте эти эрозии. Опишите словами, подробно, локализацию каждого элемента.

Она подняла на меня глаза.

— Это для чего?

— Надо, — коротко ответил я. — И ещё, если у него сохранился хоть грамм этого порошка, пусть отдаст. Скажите, что для анализа, что это в его интересах и что никто ему за это ничего не сделает.

— А это правда? — спросила она.

— Правда. Мне не он нужен.

Я проверил на молодом человеке прану. Отозвалась с задержкой, но немного влить получилось.

После обхода вернулся к себе в кабинет. И задумался над результатами эксперимента. А что, если поступать наоборот?

Не усиленно пытаться дотянуться праной, а пускать её короткими порциями? Так она будет значительно экономнее расходоваться, и это даст мне ещё времени.

А время — это единственное, что мне сейчас и нужно.

После работы ещё раз зашёл в лавку по делам. Лавка встретила меня тишиной. И это было странно.

— Так, — сказал я. — Кто умер?

— Мы, — сказал Никита. — Мы умерли, Александр Александрович.

— Подробнее.

Варя молча положила передо мной сложенный листок. «Дом Травника». Открытие в Аткарске, улица Советская. Скидка тридцать процентов на всё в первую неделю. Внизу мелким шрифтом: сеть, восемь магазинов, Саратов, Энгельс, Балашов, Ртищево.

— Открываются в субботу, — сказала Варя. — Помещение уже ремонтируют, я мимо шла. Там вывеску вешают.

— Ясно, — сказал я. — Что ещё?

— Ко мне подходил их человек, — сказала она. — В пятницу. Управляющий, наверное. Вежливый такой. Сказал, что они знают про нашу лавку, что у нас хорошо поставлено дело, и что им нужен человек, который «понимает в травах и знает город». Предложил зарплату. Я отказалась, Саш! Но неприятно.

— Ты умница, — улыбнулся я. — Так, всем общий сбор.

Ко мне подошли мои сотрудники.

— Итак. У нас в городе появляется конкурент. Мы это знали, мы с Варей лично говорили с этим директором, он хотел, чтобы мы присоединились к нему. И мы отказались. И он открывает свою точку здесь. Давайте подумаем, чем он будет лучше нас?

— Ассортимент, — сказала Варя. — Судя по всему он у них шире.

— У них упаковка красивая, — сказала Катя. — Я на сайте смотрела, баночки покруче наших.

— Теперь второй вопрос, — сказал я. — Чем мы лучше них?

— Люди нас знают, — сказала Варя. — И ты врач.

— Хорошо, но это не всё, — я взял с полки первую попавшуюся банку. Пустырник. — Смотрите, вот пустырник. У них он тоже будет, и он будет дешевле, и в красивой коробке. Если человек пришёл за пустырником, он у них его и купит, и мы этот бой проиграли ещё до открытия.

— И что тогда? — спросил Никита.

— Человек, который заходит в травяную лавку, вообще-то приходит не за пустырником. Он приходит с проблемой. У них проблема будет решаться продавцом по скрипту. А у нас на этот вопрос вы ответите со всей тщательностью. И иногда та же Варя скажет, что травы не нужны, нужно идти на приём.

— Так мы же тогда продажу потеряем, — сказал Никита.

— Продажу потеряем. Человека получим, — сказал я. — Он вернётся, потому что будет нам доверять.

Варя медленно выпрямилась.

— Дальше, — сказал я. — Никаких скидок тридцать процентов в ответ. Мы не входим в ценовую войну, у нас на неё нет денег. Местное сырьё. Что мы можем поставить такого, чего у них нет физически?

— Наши сборы, — сказала Варя. — Баба Дуня же по своим местам собирает, там такого нигде нет.

— Верно. Значит, вот эти сборы мы выносим на отдельную полку, и на этой полке никаких скидок никогда. Это наше лицо. Мёд Аркадия Евгеньевича туда же, с копиями его бумаг на стенке в рамке, чтобы видно было. Никита, продолжай вести соцсети. Геннадий, продолжай… быть собой. Катя, продолжай придумывать идеи. У нас всё получится, потому что мы вместе.

Геннадий вышел на середину зала. Как всегда, он появился в тот момент, когда его никто не ждал.

— Геннадий, — сказал я. — Что такое?

— С самого начала, — сказал он. — Я слушал твою стратегию. Она хорошая. Но неполная.

— Слушаю.

— Вы не учли энергетику, — сказал Геннадий. — Улица Советская. Это плохое место, там раньше был ломбард. Место с плохой памятью.

— И что ты предлагаешь?

— Барьер, — сказал Геннадий. — Я поставлю защитный контур по периметру нашего помещения. Соль, полынь, четыре угла. Работы на два вечера. И я предлагаю сходить туда и посмотреть на их витрину лично.

— Посмотреть на витрину — согласен, — сказал я. — Сходишь к ним на открытие, купишь три позиции и принесёшь мне чеки и упаковки.

Геннадий кивнул.

— А барьер?

— Барьер — на твоё усмотрение, — улыбнулся я.

Он ушёл в подсобку.

— Саш, — тихо сказала Варя. — Ты серьёзно его в разведку послал?

— Абсолютно, — сказал я. — Он единственный из вас, кто может три часа стоять в чужом магазине и разглядывать полки, и его при этом никто не выгонит. Потому что выгонять его страшно.

Варя фыркнула.

Я прошёлся вдоль стеллажей, как всегда, заряжая праной травы. Удавалось, хоть и чуть хуже, чем обычно. Работаем.

Вторник начался с того, что в поликлинику приехал Тарасенков.

Мне доложила Лена, ещё за десять минут до его появления, потому что у Лены в главном корпусе была своя разведка.

— Саш, — позвонила она мне. — Приехал тот директор с завода. У Кречетова сейчас.

— Один?

— Да, не считая водителя.

Ко мне Тарасенков вошёл ровно в девять.

— Александр Александрович. Доброе утро.

— Доброе, Денис Игнатьевич. Какими судьбами?

Он сел напротив меня.

— Я на пять минут, — сказал он. — Я, собственно, с хорошей новостью.

Ага.

— Слушаю.

Он достал из портфеля файл.

— Это копия, — сказал Тарасенков. — Оригинал ушёл вчера в министерство здравоохранения области. Ознакомьтесь, пожалуйста.

Письмо было превосходное.

Руководство завода выражало искреннюю благодарность коллективу Аткарской районной больницы и отдельно заместителю главврача А. А. Агапову за высокий профессионализм, оперативность и внимательное отношение к работникам предприятия.

Далее сообщалось, что при плановом расширении производства численность работников к декабрю составит до ста двадцати человек, что означает рост нагрузки на медицинскую службу района. Далее завод, «сознавая свою социальную ответственность», просил министерство рассмотреть вопрос о выделении Аткарской РБ средств на приобретение аппарата ультразвуковой диагностики, и сообщал о готовности предприятия «принять посильное участие в софинансировании».

Красиво.

Сначала мне предлагали аппарат УЗИ в обмен на подпись под договором, и это было взяткой. А теперь ситуация такая.

В министерстве лежит бумага, в которой завод молодец, социально ответственный, заботится о медицине района и готов доложить денег. И больница молодец. И Агапов молодец.

Отказаться от этого нельзя.

Он не давал мне взятку. Он строил вокруг меня обстоятельства, в которых отказать будет неприлично.

— Красивое письмо, — сказал я искренне.

— Спасибо, — сказал Тарасенков. — Александр Александрович, я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Здесь нет второго дна. Завод действительно расширяется, людей действительно станет больше, и они действительно пойдут к вам. Мы в этом не заинтересованы враждебно. Нам нужны здоровые работники и работающая больница рядом. Это простая арифметика.

— Понимаю.

— Про договор я сегодня не говорю, — добавил он. — Вы просили время подумать. Думайте.

— Денис Игнатьевич, — сказал я. — Спасибо. Я, с вашего разрешения, отреагирую на письмо официально.

Он чуть приподнял бровь.

— В каком смысле?

— В прямом. Вы направили в министерство письмо, в котором благодарите нашу больницу и ставите вопрос о нагрузке на медслужбу района в связи с расширением производства. Это, вообще говоря, серьёзный документ. Он требует ответа.

— Мы не ждём ответа, — сказал Тарасенков.

— А я его напишу, — сказал я. — Иначе получится некрасиво. Предприятие проявило заботу, а больница промолчала.

Я включил компьютер.

— Смотрите, как это будет выглядеть, — сказал я. — Первая часть, благодарность за благодарность. Больница высоко ценит внимание предприятия, отдельно отмечает готовность к софинансированию, всё это с копией в министерство, чтобы там видели, что мы люди воспитанные.

— Разумно, — сказал Тарасенков.

— Вторая часть, — продолжил я. — Вы поставили перед министерством вопрос о росте нагрузки на медицинскую службу. Значит, министерство спросит нас: а какая нагрузка? Сколько людей, какие вредные производственные факторы, какие требуются осмотры, какая потребность в койках приёмного отделения.

— Логично, — сказал он.

— А посчитать это я могу только по двум документам, — сказал я. — Первое: профиль планируемого производства. Перечень технологических процессов и перечень веществ, с которыми будут работать люди. Второе: копия журнала учёта образования и движения отходов.

Я печатал и одновременно говорил.

— И третье, — сказал я, не поднимая головы. — Я включу в письмо просьбу о допуске врача больницы на территорию для составления санитарно-гигиенической характеристики условий труда. Это стандартная процедура при постановке работников на периодические осмотры.

Пауза.

— Александр Александрович, — сказал Тарасенков. — Журнал учёта отходов не имеет отношения к здоровью работников.

— Денис Игнатьевич, — сказал я. — Я прежде всего терапевт. У меня в отделении лежит человек двадцати семи лет с химическим ожогом слизистой рта. Он работает у вас. Так что журнал учёта отходов имеет прямое отношение к здоровью работников.

Тарасенков встал.

— Вы хорошо работаете с документами, — сказал он. — Что ж, отправляйте ваше письмо.

И вышел.

Ёлки-иголки. Бумажная война, что может быть скучнее?

Я снял трубку и позвонил Михаилу Борисовичу. Коротко пересказал ему ситуацию, попросил помощи с оформлением своего письма. Михаил Борисович уже стал для меня кем-то вроде личного адвоката, так что согласился, попросил прислать ему письмо.

Что ж, посмотрим, кто кого.

Я закончил с письмом, отправил адвокату. И тут заметил во входящих новое письмо. Пришли результаты содержимого тех пакетиков, которые были связаны с заводом.

Ожидал всего. Все эти симптомы, схожесть с отравлением психостимуляторами… Так, PDF-документ на пять листов. Что же там нашли?

Сейчас и узнаю.