Итак, напоследок этот день решил мне преподнести укушенного ёжиком Шарфикова.

Сам ёж, кстати, поспешил в кусты и был таков. Стас сидел, схватившись за пострадавший палец.

— Дай руку, — сказал я.

— Да ерунда, — отмахнулся он.

— Дай руку.

Он дал. На указательном пальце красовались две точки. Глубина совсем небольшая, палец целый.

— Ну? — спросил он.

— Ну, во-первых, ты взрослый врач, — сказал я. — Шесть лет университета, и всё ради того, чтобы хватать ежей на улице? Как это называется?

— Он сам подошёл!

— Он шёл по своим делам, а ты его схватил, — сказал я. — Он защищался. Виноват не ёж.

— А я говорила, — не сдержалась Кристина.

Стас обиженно надул губы.

— Идём в приёмное отделение, — вздохнул я.

— Сань, ты чего, какое блин приёмное. Промою дома перекисью и…

— Стас, — строго сказал я. — Ежи входят в число возможных переносчиков бешенства. Случаев в стране единицы, но летальность заболевания сто процентов. Лечения нет, сам знаешь. Есть только профилактика, и она работает, если её начать вовремя.

Он помолчал. Считал вероятности. Как любой врач, который про себя всегда оптимист, а про пациента всегда пессимист.

— Ладно, идём, — вздохнул Шарфиков.

Мы добрались до приёмного отделения, и за его палец взялся лично я. Сначала минут пятнадцать мыл ему палец. Именно мыл, хозяйственным мылом, под струёй воды, долго и нудно, потому что механическая очистка раны в первые часы делает для профилактики больше, чем всё остальное вместе. Шарфиков сначала возмущался, потом смирился.

— Схема простая, — сказал я. — Шесть введений. Сегодня нулевой день, потом третий, седьмой, четырнадцатый, тридцатый и девяностый. В дельтовидную мышцу, в плечо.

— Не в живот?

— В живот кололи сорок уколов, и это было в другую эпоху, — сказал я. — Сейчас шесть, в плечо, вакцина очищенная, реакции обычно нет. Максимум поболит место инъекции.

— Шесть уколов, — с тоской повторил Шарфиков.

— Шесть.

— Я это…– он оглянулся на Кристину.

— Уколов боишься? — спросила она.

— Не боюсь! — возмутился Стас. — Так, слегка опасаюсь.

Ёлки-иголки.

— Ну придётся потерпеть, — строго сказал я. — Сейчас дежурного хирурга позову.

Дежурным оказался Тоха, на беду Шарфикова. История про ежа ему понравилась, и он развеселился.

— Ну ты даёшь, — хмыкнул он. — Мало тебе приключений. Ну давай колоть тебя буду.

— Сань, может всё-таки не надо, — дрогнул Стас. — Я это… пронесёт!

— Не пронесёт, — строго ответил я. — Кристина, держи его за руку. Тоха, отставить шуточки, коли.

Шарфиков зажмурился, Никифоров сделал первый укол, и все выдохнули.

— Наблюдай за пальцем, — сказал я, пока он натягивал рубашку. — Появится отёк, краснота, начнёт дёргать, поднимется температура, полезет лимфоузел в подмышке — идёшь ко мне сразу.

— Я знаю, — кивнул тот. — Я же тоже врач…

— Врач-грач, — фыркнул Тоха. — Ладно, я пошёл, у меня там пациенты.

Он ушёл, Шарфиков понуро опустил голову.

— Кристин, ты прости, что прогулка не задалась…

— Ерунда, главное, чтобы ты был в порядке, — отозвалась она.

— Слушай, а меня же теперь вся поликлиника…

— Да, — сказал я. — До Нового года эту историю точно не забудут.

— Может, скажем, что собака?

— Скажем как есть, — сказал я. — А то ещё интереснее придумают.

Кристина фыркнула в кулак. Шарфиков посмотрел на неё с укором, потом на меня.

— Ну и ладно, — сказал он. — Идём, Крис.

Они ушли, и я тоже отправился домой.

В воскресенье мы с Лилей пошли в кино. Это было целое событие. Мы редко куда-то выбирались вдвоём, не по делу, не в приют, не к её родителям, а вот просто так. Но тут она меня всё-таки уговорила сходить на какой-то новый фильм.

Свет погас, началась реклама. Минут через сорок в четвёртом ряду что-то упало.

— Вова? Вова! — раздался женский голос.

Вот почему я не люблю ходить в кино. Поспешил на звуки голоса.

— Свет включите, — громко попросил я. — В зале плохо человеку. Свет.

Мужчина лет пятидесяти пяти лежал между рядами. Жена держала его за плечо и трясла.

— Отпустите, я врач, — я опустился рядом. — Сознание. Владимир, слышите меня?

Не отвечает. Дыхание есть, шумное. Пульс на шее есть, частый, слабоватый, но есть. Кожа бледная, влажная.

— Лиля, — сказал я, не оборачиваясь. — Звони в скорую. Кинотеатр «Родина», Гагарина двадцать шесть, зал два, мужчина пятьдесят пять лет, потеря сознания, дыхание сохранено.

Лиля тут же достала телефон.

— Проход освободите, — сказал я остальным. — Все три ряда вниз пересядьте. Мне носилки провезти.

Люди задвигались.

Я подложил ему под ноги чью-то куртку, поднял их выше уровня сердца, повернул голову на бок, расстегнул воротник и ослабил ремень. Дальше проверил праной, несколько секунд подождал, пока она заработает. Так, ритм держится, гипоперфузия, но ничего катастрофического.

— Он ел сегодня? — спросил я жену.

— Не… не завтракал. Мы торопились.

— Диабет есть?

— Нету. Давление есть, таблетки пьёт. Сегодня, кажется, не пил.

— Пил алкоголь вчера?

— Немного. Немного, честно.

Замечательное слово «честно» в устах жены, которая отвечает за мужа.

Мужчина шевельнулся и застонал. Я подсунул руку ему под голову.

— Владимир, откройте глаза. Не вставайте, лежите.

— Что… я чего?

— Вы потеряли сознание, — сказал я. — Лежите. Как зовут, где вы находитесь?

— В кино…

Ориентирован, уже хорошо. Я влил в него немного праны, он начал приходить в себя. Ортостатика на пустой желудок плюс духота плюс, скорее всего, пропущенная таблетка и алкоголь вчера вечером.

Прибежала администратор.

— Я сеанс пока остановила, запустим как всё решится.

В маленьких городах в кинотеатре, где один зал, это было обычным делом. Я кивнул.

— И воды принесите. Обычной, без газа.

Она убежала.

Скорая приехала быстро. Фельдшер оказался знакомый, снял ЭКГ прямо в проходе. Ритм синусовый, ничего острого. Сахар в норме, давление повышено.

— Лучше всё равно в приёмное заберите, — покачал я головой. — Там дежурный разберётся.

— Хорошо, Александр Александрович.

— Не хочу я в больницу, — протестовал Владимир. — Мне лучше.

— Вам лучше, — согласился я. — Но обморок бывает от духоты, а бывает от того, что сердце на несколько секунд остановилось и снова пошло. Снаружи это выглядит одинаково. Так что лучше перестраховаться.

Его увезли, все остальные расселись по местам, и фильм снова включили.

Прана отозвалась хуже, чем позавчера. И это было очень плохо.

Я достал термос со своим сбором, сделал глоток. Пока что так.

После кино Лиля пошла на маникюр, а я отправился в офис «Приволжье-Ритейл». Один, без юриста, без бумаг. Разговор, которого не будет ни в одном протоколе, только так и ведут.

Кабанов Игорь Леонидович оказался мужчиной лет пятидесяти.

— Александр Александрович! Наконец-то. Я столько хорошего слышал про вас! Даже рад лично познакомиться.

— Спасибо.

— Чай, кофе?

— Нет.

Он сел, положил руки на стол.

— Слушаю вас.

— Недавно в приюте «Верный друг» отравили собак, — сказал я. — Изониазидом. Препарат противотуберкулёзный, для собак смертельный, для человека нет. Взят из домашней аптечки пожилой женщины, снятой с учёта четыре года назад. Взял её внук, двадцать два года, не работает. Ему заплатили. Сумму он называет, посредника описывает, готов говорить дальше.

Улыбка Кабанова не изменилась ни на миллиметр.

— Какой ужас, — сказал он. — Собаки. Я, между нами, животных очень люблю, у меня самого кот. Но вы, извините, зачем это мне рассказываете?

— Потому что участок, на котором стоит приют, вы третий месяц пытаетесь оформить под магазин, — сказал я. — Это открытая информация, я её посмотрел в администрации. А приют вам мешает.

— Мешает, — легко согласился он. — Я и не скрываю. Только, Александр Александрович, я собак не травлю. Я землю покупаю. Это, знаете, разные профессии.

— Не сомневаюсь.

— Тогда о чём мы говорим?

— О последствиях, — сказал я.

Сделал паузу, посмотрел ему в глаза.

— Я не в полиции работаю, Игорь Леонидович. Я не буду вам ничего доказывать, это не моя функция. Моя функция другая. Я заместитель главврача в поликлинике и член администрации города, меня в этом городе знают почти все. И вот что будет, если в приюте «Верный друг» хоть одна собака ещё раз пострадает. Об этом узнает районная газета, об этом узнает область, об этом узнают в интернете. И все эти люди вас уничтожат. И в магазин ваш никто тоже не пойдёт.

Он молчал.

— Проверок вы не боитесь, это я понимаю, — сказал я. — А вот выручку вам делают люди. И запомнят они не то, что магазин новый и удобный. Запомнят они одно слово. Собачий.

Улыбка сошла с его лица.

— Вы мне угрожаете? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Я ставлю прогнозы.

— Знаете, — сказал он. — Поликлинике ведь помощь нужна. У вас там ремонт, я слышал. Мы могли бы…

— Нет, — сказал я.

— Я даже не назвал сумму.

— Игорь Леонидович, вы сейчас пытаетесь перевести разговор из категории «конфликт» в категорию «сотрудничество», — сказал я. — Приём хороший, работает часто. Но у меня на такое устойчивость профессиональная. Так что давайте просто такого больше не будет? Есть много других мест под магазин.

Он коротко усмехнулся.

— Я вас услышал.

Отлично.

— Вот и хорошо, — я встал и вышел за дверь.

Проблема была решена. После этого мы снова встретились с Лилей и отправились в сам приют. Я пообещал помочь с мелкими накопившимися делами.

Я перебирал сетку на третьем вольере, где она отошла от рамы, Лиля выгуливала по очереди собак, Вера бегала между нами с ведром.

— Саш, я… — она поставила ведро. — Я же думала, всё. Я ночами не спала. Думала, нам конец. А ты опять всё решил!

— Не я, — сказал я, придерживая сетку. — Просто у них теперь другие планы. Держи вот тут, ровно.

— Да я…

— Ровно.

Она подержала. И потом всё-таки полезла в подсобку и вынесла лист ватмана. На ватмане были собаки. Штук двадцать, разноцветных, с непропорциональными лапами и очень счастливыми лицами. Сверху кривыми буквами: «СПАСИБО ЧТО ВЫ ЕСТЬ».

— Это дети рисовали, из третьей школы, у нас экскурсия была, — сказала Вера. — Возьми себе.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Потом повешу в кабинете, пусть радует глаз. У меня там висит только график и пара плакатов, а это, пожалуй, документ поважнее.

Под ногами всё время путался щенок, месяца три. Он ложился ровно туда, куда я собирался наступить, и смотрел на меня с полным доверием.

— Ты кто, — сказал я ему. — Ты будущий заведующий терапией.

— Почему? — спросила Лиля.

— Мешает, ничего не делает и уверен, что всё правильно.

Щенок вильнул хвостом.

Потом Лиля дала мне поводок и попросила надеть на него, и я минуты три занимался этой процедурой, потому что щенок считал ошейник новой игрой. Лиля хохотала.

Домой мы шли в девятом часу, оба грязные и оба довольные.

— Слушай, — сказала Лиля. — Ты сегодня спас человека в кино и собак в приюте. Неплохой выходной.

— Человека спас фельдшер, — сказал я. — А собак спасла жадность. Кабанову дешевле не связываться.

— Ты когда-нибудь говоришь себе просто «спасибо, я молодец»?

— Нет, — сказал я. — Это плохо влияет на диагностику.

Она взяла меня под руку, и мы дошли молча.

В понедельник я начал рабочий день с новой порции сбора. Выпил его ещё до утренней летучки. Прана постепенно ожила.

Сделал пару записей в свой блокнот, где отслеживал расходы праны. Дата, отклик, восстановление, вывод.

Потом занялся служебной почтой. Сверху в папке лежало письмо на фирменном бланке завода. С подписью Тарасенкова, с синей печатью.

Просили предоставить полные медицинские данные работников, прошедших предварительные медицинские осмотры. Диагнозы, результаты обследований, заключения специалистов. Основание «производственная необходимость и обеспечение безопасности труда».

Красиво придумали. Отдам, и нарушу врачебную тайну и закон о персональных данных сразу, и меня можно снимать с должности не за принципиальность, а за состав.

Не отдам, и завод сразу же объяснит сорока трём рабочим, что заместитель главврача не даёт заводу заботиться об их здоровье. И объяснит убедительно, потому что сорок три человека работу потерять боятся.

То есть меня приглашают выбрать: нарушить закон или стать врагом рабочих.

Я позвонил Михаилу Борисовичу.

— Никаких диагнозов, — сказал он. — Сведения о состоянии здоровья — врачебная тайна, работодателю передаётся только заключение о годности к работе. Годен, не годен, с ограничениями. И всё. Даже согласие работника тут не универсальная отмычка. Отказывайте письменно, со ссылками. Я формулировки скину.

— Ссылки я и сам знаю, — сказал я. — Мне другое интересно. Как отказать так, чтобы это не выглядело отказом.

— А это уже, Александр Александрович, не юридический вопрос.

Вот именно.

Я сел и написал ответ.

В первом абзаце сообщил, что предоставить запрашиваемые сведения не представляется возможным, со ссылками на статью тринадцатую основ охраны здоровья граждан и на закон о персональных данных.

Во втором, что поликлиника, разумеется, готова оказать заводу всю предусмотренную законом помощь. Направить заключения о профессиональной пригодности по каждому работнику, предоставить обезличенную сводную статистику по выявленной патологии в виде процентов по группам, а также, по отдельному согласованию, провести для персонала лекцию по профилактике профессиональных заболеваний.

В третьем абзаце написал, что для организации всего перечисленного достаточно ответного письма.

Прочитал. Формально я им помог. Фактически я не дал ничего, кроме процентов, лекции и бумажки про годность.

Отнёс Кречетову, тот внимательно всё прочитал.

— Правильно, — сказал он. — Пусть пишут запросы по форме. Тогда и мы будем отвечать по форме. Это, Александр Александрович, самая скучная война на свете, и в ней всегда выигрывает тот, у кого лучше подшиты документы.

Ответ я зарегистрировал через журнал исходящей почты, с номером и датой, и копию положил в отдельную папку.

В девять утра я собрал терапевтов. Пришли все: Виталик, Остроухова, Шарфиков с забинтованным пальцем, Елена Александровна, Анастасия Григорьевна, Юля.

И новенький, которого я и хотел всем представить.

— Коллеги, — сказал я. — Знакомьтесь, это Дегтярёв Антон Сергеевич. Терапевт. С сегодняшнего дня работает у нас.

Антон встал и зачем-то коротко поклонился.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я приехал работать. И учиться. Если я что-то сделаю не так, пожалуйста, поправьте меня сразу.

Остроухова хмыкнула.

— Все так говорят, — заметил Шарфиков.

— Садись, — сказал я Антону. — Пойдёшь на мой участок. Лена покажет кабинет, регистратуру и столовую. Она твоя медсестра теперь, сама она в курсе.

Мы обсудили ещё ряд вопросов, и летучка закончилась. Меня перехватила Остроухова.

— Молодой слишком, — сказала она.

— Мне тоже так говорили.

— Вам и сейчас говорят, — невозмутимо ответила она и ушла.

Виталик задержался.

— Саш, — сказал он. — Спасибо. Я в первый раз наставник.

— Поздравляю.

— А как… — Он замялся. — Как наставлять-то?

Я посмотрел на него.

— Вот так и наставляй, — сказал я. — Только вопросы задавай ему, а не мне.

К обеду выяснилось, что Шарфиков уже рассказал Илье Бумагину про ежа, и в его версии ёж был размером с кошку, укусов было три, а Шарфиков перед этим спас от ежа ребёнка.

А тот рассказал всей поликлинике. Слух набирал обороты. Пускай, главное, чтобы Стас уколы не пропускал. Но я поручил следить за этим Кристине.

В середине дня направился в лавку.

Геннадий выставлял банки с травами по стихиям, и чувствовал себя как обычно.

Катя за кассой как всегда воспользовалась моментом.

— Александр Александрович, а давайте скидочные карты сделаем? Постоянным клиентам. У нас человек тридцать ходит каждую неделю, они и так всё берут, а им приятно будет.

И снова отличное предложение, Катя меня ими радовала постоянно.

— Идея хорошая, — сказал я. — Теперь давай думать. Сколько процентов?

Катя оживилась.

— Десять!

— Стоп. Какая у нас наценка на травы?

Она заглянула в тетрадь.

— Ну… по-разному. На сборы побольше, на мёд совсем мало.

— Вот, — сказал я. — Тогда только пять процентов, и то не на все товары.

— А почему не на всё?

— Потому что скидка должна быть на то, что человек и так возьмёт, а не на то, на чём мы держимся. Мёд и настойки в скидку не идут, иначе будем продавать их из любви к искусству. Дальше, вторая проблема. Ты сказала: они и так всё берут. То есть?

— То есть они и так придут.

— Правильно. Значит, мы им дарим пять процентов за то, что они и так собирались сделать. Это не скидочная карта, это благотворительность. Карта должна не благодарить, а стимулировать покупать больше. От какой суммы?

— От… тысячи?

— От тысячи в месяц накопительно, — сказал я. — Не с одной покупки. Пришёл на триста рублей три раза, и получил карту. Тогда человек начинает считать свои походы к нам.

— О, — сказала Катя. — Это хитро.

— Это арифметика. Третья проблема, самая противная. Кто будет вести список?

— Я, — это Катя ответила сразу. — По номеру телефона!

— Хорошо. Только не весь номер. Номер карты, имя и последние четыре цифры. Опознать хватит, а хранить чужие данные в тетрадке на прилавке я не хочу. И карта без имени работает как деньги. Поэтому на обороте пишем имя от руки и просим показывать при расчёте. Просто чтобы человек понимал, что карта его личная.

— А если он всё равно даст соседке?

— Значит, соседка придёт к нам покупать травы, — сказал я. — Это, Катя, худшая из наших проблем.

Она засмеялась и кивнула.

— И через месяц принесёшь мне цифры. Сколько выдали, сколько по ним покупок, средний чек с картой и без. Если с картой выше, то работаем дальше. Если такой же, то отменяем без обид.

Никита вынырнул из-за стеллажа с телефоном.

— Смотрите, конкурс работает! Репостов сто сорок, за выходные семнадцать новых человек.

— Молодец, — кивнул я.

— А я вот думаю, надо больше ритуалов проводить… — задумчиво проговорил Геннадий.

Отлично, в лавке всё в порядке. Я решил пару вопросов, и вернулся в поликлинику.

В своём кабинете, выудив небольшой перерыв, заглянул во «Вконтакте».

Цыганков Валерий Петрович. Ответил.

Так, посмотрим, что же он написал.