Геннадий был в порядке. Небольшой ожог на кисти, пульс в пределах нормы, отделался лёгким испугом.

— Больно где-нибудь? — спросил я.

— Нигде.

— В груди не давит?

— Нет.

— В глазах не темнело?

— Александр, — сказал Геннадий торжественно, — в глазах у меня, наоборот, посветлело.

— Это называется фотопсия, и ничего хорошего в ней нет.

Обработал ожоги на кисти, затем убрал подальше этот кипятильник, заново включил свет. Розетка в порядке, проблема была именно в нём.

Кипятильник, кстати, я осмотрел внимательно. Изоляция у провода была протёрта почти до жил и замотана синей изолентой в три слоя, причём давно. То есть он этой штукой пользовался не первый месяц и каждый раз выигрывал.

Варя принесла полотенце и пакет льда. За ней пришла Катя, и у Кати в руках был почему-то веник, видимо, схваченный просто для солидности.

— Геннадий, вы живой? — выпалила Варя.

— Не мешайте, — строго сказал Геннадий. — Это был важный опыт.

— Лёд не нужен, — сказал я. — Ожог электрический, он сухой. Полотенце давай, под руку подложу.

— Я ждал этого всю свою жизнь, — повторил тем временем Геннадий. — Это передаётся в нашей семье.

— Что передаётся?

— Восприимчивость, — сказал он. — К электричеству. Деда моего молния ударила, когда он в поле сено сгребал. Все разбежались, а он остался, грабли жалко было бросать. И он выжил. Три дня лежал, ничего не говорил. А потом стал видеть, где у людей хворь прячется.

— Как это видеть?

— Руками, — Геннадий пошевелил забинтованной кистью. — Он вёл ладонью над человеком, и там, где болит, ладонь грелась. Вся деревня к нему ходила. Отец тоже, кстати. Его в трансформаторной будке тряхануло, в семьдесят шестом, по молодости. Он в электрики пошёл, представляете? Как будто нарочно. И он погоду за сутки чуял. Ноги ломило. Я уверяю, это у нас родовое!

Я сел на табурет напротив.

Спорить с Геннадием — занятие бессмысленное, я это выяснил ещё в первый месяц знакомства. Но и молчать нельзя.

— Геннадий, — сказал я. — Про деда. Три дня не говорил — это, скорее всего, была контузия.

— А ладонь?

— А ладонь у него грелась ровно там, куда он её нёс, потому что он уже знал, где у человека болит. Он тридцать лет в деревне жил и видел этих людей каждый день. Это не мистика, скорее наблюдательность.

Геннадий подумал.

— Красиво, — признал он. — Но неубедительно.

— Теперь про отца, — сказал я. — Трансформаторная будка — это уже не бытовые двести двадцать. Это высокое напряжение, и удар оттуда редко заканчивается хорошо. То, что он вообще выжил, исключительное везение, а не наследственность. И ноги у него ломило, я вам почти гарантирую, не от погоды, а от того, что после такого удара остаются последствия в нервах и в сосудах.

— Он до восьмидесяти двух дожил.

— Значит, повезло трижды.

Геннадий сел на кушетке и свесил ноги.

— И всё-таки ты неправ, — сказал он. — Сам видел, что я что-то умею. Я людей чувствую, Александр.

Геннадий действительно попадает в точку. Не всегда. Примерно один раз из четырёх. Но одного раза из четырёх достаточно, чтобы человек уверился в своём даре, а окружающие в его репутации. Промахи никто не считает, а попадания пересказывают.

— Умеешь, — улыбнулся я. — Но больше никаких экспериментов в лавке. Тут травы, так что только пожаров нам и не хватало. Обувь нормальную носи. Кипятильник мы выкидываем. А в ближайшие сутки, если станет дурно, звони мне, в любое время. После удара током неприятности иногда приходят с опозданием.

Хотя прана уже показала мне, что всё в порядке.

— Понял, — сказал Геннадий серьёзно.

— И если хочется зарядиться, — добавил я, — пей иван-чай и ходи пешком. Час в день, быстро, до испарины.

Он встал, посмотрел на забинтованную руку и вздохнул.

— Ты, Геннадий, и без электричества неплохо работаешь, — сказал я. — Просто не рискуй собой. Лавке нужен живой талисман, а не легенда.

Он расцвёл. Слово «талисман» ему явно понравилось больше, чем всё остальное, включая молнию.

— Обещаю, — сказал он, прижав руку к груди. — Больше никакого кипятильника в кастрюле.

— Вот и славно.

— А можно я хотя бы кварц в микроволновку положу? — на всякий случай спросил он.

— Нет.

— Ясно, — он не стал спорить. — Тогда просто подзаряжу его на подоконнике.

— Подзаряжай, — вздохнул я.

Кварц на подоконнике — это солнце, стекло и тёплый камень. Совершенно безопасно, абсолютно бесполезно и человеку приятно. Из трёх свойств два меня полностью устраивают.

Геннадий был чудным человеком, и я знал это с самого начала. Но именно его чудачества и придавали нашей лавке популярности. Главное, чтобы собой так не рисковал.

Домой я пришёл в восьмом часу. Пахло курицей и картошкой.

— Слышно что-то про отравителя? — первым делом спросила Лиля.

Её очень волновал этот вопрос.

— Что-то слышно, — кивнул я. — Мальчишка, двадцать два года, исполнитель. У бабушки препарат воровал и травил. Не сам, по заказу.

— И что теперь?

— С ним должен Жаров поговорить. Выйдет на заказчика. А что с самим парнем будет — это не нам решать.

Телефон зазвонил, когда я успел съесть примерно треть. Как раз Жаров.

— Я поговорил с парнишкой, — сказал Жаров без приветствия.

— Как он?

— Сидит. Раскаивается. Боится, — короткая пауза. — Не изображает, а правда боится, я разницу вижу. Он очень сожалеет о своём поступке.

— Обвинение ему будет?

— Жестокое обращение с животными, если Вера подаст заявление. Но вообще он завтра приедет к ней извиняться лично. Там уже всё от неё зависит.

— А кто его нанимал?

Пауза.

— Кабанов Игорь Леонидович, из компании «Приволжье-Ритейл», ООО. Магазин хотят построить, на месте приюта. Оказывается, они к Вере уже приходили с предложением выкупить землю, она отказала. Решили припугнуть.

— А как выдавливать собирались? Приют-то стоит.

— Приют без собак — это просто постройки, — сказал Жаров. — Ещё месяц такого, и Вера бы сама всё закрыла. У неё волонтёры и так разбегаться начали.

Я помолчал.

— Хорошо, — сказал я. — Я к нему завтра сам схожу, и поговорю. Не дело, чтобы он из-за своих хотелок травил собак.

— Спорить с тобой всё равно бесполезно, уже знаю, — хмыкнул Жаров. — Так что просто будь аккуратнее.

— Всегда аккуратен, — я отключился.

Пересказал Лиле разговор. Она вздохнула.

— Травить собак из-за какой-то земли, совсем у людей совести нет.

— Я разберусь, — сказал я.

Лиля встала, обошла стол и села рядом со мной, привалившись к плечу.

— Ты только осторожно, — сказала она. — Пожалуйста.

Я обнял её.

— Я всегда осторожен, — сказал я. — Просто иногда это не видно со стороны.

В субботу к десяти утра площадка перед поликлиникой была забита. Вика устроила большое собрание посетителей «Школы здоровья», и мне предстояло на нём выступить.

— Всё, — сказала Вика. — Саш, пора.

Я вышел к людям.

— Доброе утро, — сказал я. — Спасибо, что пришли в субботу. Начну с того, из-за чего вы, вероятно, и собрались в таком количестве. По городу ходит слух, что Школа здоровья закрывается.

Площадка загудела.

— Школа здоровья не закрывается, — сказал я. — Школа здоровья остаётся, и расписание на осень уже есть, оно висит в холле и будет в группе. Но я буду читать свои лекции реже.

— Почему? — крикнули из середины.

— Потому что я один, а вас много, — сказал я. — И потому что я, кроме лекций, ещё работаю. Если я буду каждую неделю продолжать читать лекции, то через полгода вы будете слушать очень усталого человека, который повторяет одно и то же. Вам это не нужно, и мне это не нужно.

— А кто вместо вас? — спросила женщина.

— Не вместо, — сказал я. — Вам продолжат читать лекции специалисты из поликлиники и стационара.

— А вы будете приходить? — спросила ещё одна женщина.

— Буду, — сказал я. — Как куратор и как слушатель. И иногда буду читать сам, но реже.

Потом начались вопросы, на которые я отвечал минут двадцать.

А потом к микрофону вышла Алиса, которая вызвалась сегодня прочитать лекцию по кардиологии.

— Здравствуйте, — сказала Алиса. — Меня многие уже видели. Я не русалка, я кардиолог.

Пауза у неё вышла на полсекунды дольше, чем надо, от страха, что не засмеются. Но люди заулыбались и засмеялись.

— Сегодня поговорим о том, почему ваше сердце бьётся не так, как вам бы хотелось, — продолжила она. — И начнём с самого популярного заблуждения в этом городе. Кто из вас считает, что нормальное давление — это сто двадцать на восемьдесят, а сто сорок — это «моё рабочее»?

Поднялся лес рук.

— Прекрасно, — сказала Алиса. — Значит, полтора часа мы проведём с пользой.

Она начала свою лекцию, я немного послушал и ушёл. Школа здоровья, построенная моими руками, жила дальше. И это было приятное ощущение. Как будто выпустил руку у велосипеда, а он не упал.

Я отправился к себе в кабинет, и ко мне вскоре пришла Карина Вячеславовна. Я уже привык, что заразил своим трудоголизмом чуть ли не всю поликлинику, и встретить коллег на работе в субботу было совсем не странно.

— Александр Александрович, — сказала она. — Я поговорила с одним из поступивших. С тем, что был в четверг, молодой, с психомоторным возбуждением и тахикардией. Он признался мне, что купил препарат у человека, который работает на заводе.

Ага…

— Он назвал имя?

— Нет, — Карина покачала головой. — И, я думаю, не потому, что скрывает. Он его не знает. Тот представлялся «химиком». Встречались они за рынком, вечером. Цена одна и та же, порошок в бумажном пакетике, без всякой упаковки. Симпатомиметик.

— То есть кустарный, — сказал я.

— То есть кустарный. И, Александр Александрович, вот что важнее всего. За последние дни число пациентов с тревожными расстройствами и бессонницей у меня выросло больше чем вдвое. Что-то происходит.

С этим городом происходит завод.

— Что с вашим пациентом? — спросил я.

— Стабильный. Я его выписала во вторник, держать дальше было незачем, ритм ровный, сон вернулся.

— Карина Вячеславовна, — сказал я. — Я вас очень прошу, пока что не распространяйтесь. Дело не в осторожности. Дело в том, что если завод действительно связан с распространением, то это уже не нарушение трудовой дисциплины. Это уголовное дело, и не одна статья. И как только слух пойдёт по городу, «химик» исчезнет в тот же вечер, а вместе с ним исчезнет всё, что можно было найти.

— А что мы можем найти? — спросила она.

— Пока ничего, — сказал я честно. — Нам нужны доказательства. Пока что пришлите мне данные и копии осмотров всех тех, у кого были подозрительные симптомы. И отдельно выпишите цех и должность, без фамилий, под номерами. Мне надо понять, откуда именно это растёт.

Она кивнула.

После разговора о делах мы немного поговорили о личном.

— Я познакомилась с мужчиной, — призналась Карина Вячеславовна.

— Хорошие новости, — улыбнулся я. — С кем?

— Пока не скажу, — смутилась психиатр. — Просто это так волнительно… После моего бывшего супруга.

Да, Власов был тем ещё супругом. Обманом оформил на Карину бумаги, и её едва тоже не посадили в той истории.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда обойдёмся без имени. Он вам нравится?

— Да, — сказала она. — И это худшее в этой ситуации.

— Почему худшее?

— Потому что если бы не нравился, я бы не боялась.

— Карина Вячеславовна, вы сейчас делаете то, за что сами ругаете пациентов. Вы называете это как-то по-своему, у вас там термин есть.

Она усмехнулась.

— Катастрофизация.

— Вот. Вы взяли худший исход, объявили его прогнозом и стали от него лечиться заранее.

— Он не худший, — сказала она. — Он один раз уже случился. Это не фантазия, это анамнез.

— Анамнез, — согласился я. — Анамнез — это не прогноз. Вы уязвимы, это правда. Но он ничего не говорит про этого человека.

— А как понять, что этот человек мне подходит? — спросила она.

— Смотрите не на то, что он говорит. Смотрите, что происходит с вами рядом с ним. Если человек вам подходит, вам рядом с ним становится больше. Вы больше говорите, больше смеётесь, больше глупостей себе позволяете. А если не подходит, вас становится меньше. Вы начинаете следить за собой и подбирать слова.

— Кажется, я это где-то слышала, — медленно сказала Карина. — В своей же формулировке.

— Наверняка. Только к себе вы её не применяли. Так всегда бывает, про себя человеку нужен кто-то другой, кто скажет вслух.

Она усмехнулась и встала.

— Вы правы, — заявила она. — Потом я скажу вам, кто он.

Я улыбнулся и кивнул. Психиатр вышла.

Автоматически посмотрел во двор, но на улицу она так и не пошла. Наверное, ещё какие-то дела в главном корпусе.

После дел в поликлинике я отправился в администрацию. Светлана Андреевна перехватила меня в коридоре, ещё на подходе к кабинету.

— У нас проблема, — сказала она.

— Отчёт?

— Отчёт по диспансеризации. Область требует к понедельнику.

Самое время узнать об этом в субботу.

— Но данных из сёл нет. ФАПы не передали. А терапевт, которая по сёлам…

— Сейчас разберусь, — успокоил её я.

Проблема явно не в Остроуховой, эти данные фельдшеры должны были передавать отчётами отдельно. Так что я засел в кабинете и принялся их обзванивать.

Как оказалось, во многих сёлах были проблемы с интернетом, и они не смогли отправить в пятницу. Уговорил фельдшеров прогуляться в субботу до ФАПов и отправить мне данные. Вскоре документы были у меня.

— Вы умеете решать такие вопросы быстрее, чем я, — улыбнулась Светлана Андреевна.

— Ерунда, — махнул я рукой. — Это моя работа, для этого меня сюда и взяли.

В коридоре, у лестницы, я налетел на Старовойтова.

— Александр Александрович, — кивнул он.

— Владимир Сергеевич.

— Как ваша школа здоровья? — спросил он. — Люди не бунтуют?

— Почему они должны бунтовать?

— Ведь у вас на них теперь меньше времени. Слышал, вы выступаете с лекциями всё реже.

Всё-то он слышит.

— Нет, всё в порядке, — коротко ответил я. — Под контролем.

— Вы любите, когда у вас всё под контролем, — Старовойтов отправился по коридору дальше. — Но так бывает не всегда.

Закончив со своими делами, я отправился в ФОК. И первое, что увидел, войдя в зал, человека на беговой дорожке. Мужчина шёл на скорости примерно шесть с половиной, в джинсах и в шлёпанцах.

Я остановился в дверях.

— Руслан, — сказал я. — Вон там.

— Вижу, — мрачно сказал Руслан, не поднимая головы от журнала. — Третий раз ему говорю. Он отвечает, что кроссовки в машине.

— А почему тогда не в кроссовках?

— А потому что машина у брата.

За стойкой с гантелями второй парень, в огромных наушниках, между подходами танцевал.

Я переоделся и отработал свою программу, тяга, жим, приседания, отжимания.

Между подходами всё-таки подошёл к беговой дорожке. Парень в джинсах увидел меня и стянул один наушник.

— Хорошо идёте, — сказал я. — Сколько уже?

— Сорок минут, — сказал он с некоторым вызовом.

— Дыхание ровное. Это правильный темп, многие берут выше и через десять минут сходят. Но в шлёпанцах есть проблема. Стопа в них не закреплена, и вы её при каждом шаге поджимаете пальцами, чтобы обувь не улетела. Через час у вас начнёт тянуть по внутренней стороне пятки, а через неделю таких занятий вы придёте ко мне с болью, которая называется плантарный фасциит и лечится потом месяцами.

Он посмотрел на свою ногу.

— А вы врач?

— Врач, — кивнул я.

Хотя уже и не принимаю, это ему знать не обязательно.

— Джинсы, кстати, ерунда, в джинсах ходите сколько хотите, просто вспотеете. А обувь очень важна. Бегущая нога получает нагрузку втрое больше вашего веса, и вся она уходит в стопу.

— Понял, — сказал он. И остановил дорожку. — Спасибо.

Руслан наблюдал это издалека с одобрением.

— Тебе легче, — сказал он. — Врачей слушаются охотнее, чем тренеров.

— Люди не боятся запретов. Люди боятся последствий. Не говори «нельзя», говори, что будет.

— Запомню, — Руслан отложил журнал и вдруг оживился. — Сань, кстати, новая история есть. Пришёл вчера мужик, лет сорока, в костюме. Прямо с работы, с портфелем. Говорит, хочу быстро похудеть к юбилею. Я ему набросал программу на три месяца, всё по-человечески, три занятия в неделю, кардио, питание. Он смотрит и говорит «Нет, мне надо к пятнице».

— К пятнице.

— К пятнице! У него юбилей в пятницу, — Руслан развёл руками. — Я говорю, так не бывает. Он говорит, мол, тогда будет бегать по два часа каждый день. И побежал.

— И?

— Через двадцать минут я его снял с дорожки, — Руслан посерьёзнел. — Пульс подскочил просто запредельный. Зато теперь он меня слушает. Записался на три месяца и в пятницу придёт после юбилея.

— Ты правильно сделал, что снял, — сказал я. — Только запомни на будущее. Если после пятнадцати минут отдыха пульс не падает или человек говорит, что в груди давит, звони в скорую сразу и не рассуждай.

— Записал уже, — кивнул Руслан.

Чего только не бывает.

— А ещё у нас теперь есть девушка, которая в наушниках поёт вслух.

— Громко?

— Она не знает, что вслух, — с тоской сказал Руслан. — Она в наушниках, ей кажется, что она мурлычет. А зал слушает всё. Причём слов она не знает и поёт примерно. И вчера ей дед с гребного тренажёра подпевать начал. Он-то слова знает.

— Может, скажешь ей?

— Да я стесняюсь, но это уже слишком далеко зашло, — фыркнул он. — Так что уже рукой махнул. Зато зал не скучает.

Да уж, в зале свои проблемы, оказывается.

Закончив тренировку, я переоделся и отправился домой. И на углу парка встретил Шарфикова и Кристину. Они стояли на газоне, оба согнувшись, и разглядывали что-то в траве.

— Саня! — заметил меня Стас. — Тут ёжик, иди сюда!

Я подошёл к ним.

В траве у бордюра действительно сидел ёж. Небольшой, с забитыми пылью иголками и мокрым чёрным носом.

— Смотри, какой! — сказала Кристина восхищённо. — Он совсем не боится!

— Он очень боится, — сказал я. — Просто он не умеет убегать.

— Да ну, — Шарфиков потянул к нему руку. — Он ручной. Смотри, он даже не фыркает.

— Стас, не надо.

— Я аккуратно.

— Стас! Ёж — не игрушка. Он…

Ёж укусил. Молниеносно, без всякого предупреждения, коротко цапнув за подушечку указательного пальца.

Шарфиков сел на землю.

— Ай, — поморщился он. — Ай! Он меня укусил!

Только укушенного ёжиком мне не хватало сегодня!