Пустота вокруг меня не имела ни стен, ни потолка, ни пола. Я стоял, хотя стоять было не на чём, и разговаривал с тем, чего не видел. За это время я к этому почти привык. Почти.

— О чём ты? — спросил я. — Что значит пожертвовать самым ценным? Говори прямо, без этих загадок.

«Ты знал, что вторая жизнь не бывает бесплатной, Александр Велесов. Я предупреждал тебя с самого начала. Цена пришла».

— Ты про мою прану?

«Твоя сила — это не то, что тебе дали. Это то, что ты принёс с собой. Ты пришёл сюда с ней, как приходят с сердцем и с памятью. А тело, в котором ты живёшь, чужое. И оно начинает её отторгать. Это уже началось. Ты сам это увидел».

— Увидел, — согласился я. — Латентность растёт и отклик всё слабее. Это я уже понял без тебя.

«Если ты хочешь защитить город до конца, тебе придётся отдать силу полностью. Без остатка».

Вот теперь стало окончательно понятно. Прана — это половина того, что я умею. Не диагностика, которую я умею сам, за это спасибо шести годам института и многим годам стажа в другой жизни. Прана — это то, что позволяет мне видеть, где болит, до того, как человек откроет рот. То, что может помочь починить гены у нерождённого ребёнка. Помочь людям на расстоянии.

Прана в этом мире развивалась по своему пути. Давно уже не было у меня рангов, как в прошлой жизни. Всё было иначе. И всё работало.

Без праны я останусь просто хорошим терапевтом в райцентре.

Хотя, если быть честным до конца, «просто хороший терапевт в райцентре» — это тоже не мало. Люди работают без праны всю жизнь и вытаскивают из ямы тех, кого можно вытащить руками, головой и вовремя сделанным анализом.

Но с праной я мог сделать куда больше.

— Без праны я не смогу лечить так, как нужно, — сказал я. — Я не успею остановить завод. Не успею разобраться, чем травят город. Ты сам сказал, что угроза серьёзнее загрязнения. И ты же предлагаешь мне отдать инструмент прямо перед работой. Это как предложить хирургу отдать руки, чтобы он лучше оперировал.

«Значит, ты уже выбрал?»

— Я готов защищать город, — сказал я. — Но не потому, что кому-то что-то должен и обязан платить по счёту, которого не подписывал. А потому что по-другому не могу. Прана мне нужна. Я буду её удерживать, пока могу. А если она всё-таки уйдёт, я всё равно останусь врачом.

Пустота молчала долго.

«Ты не сломлен, — сказал наконец Голос. — Это хорошо. Я не ошибся в тебе. Помни одно, Александр. Время твоей силы на исходе. Не трать её на пустое. И не думай, что цена отменяется, если ты её не признал».

Пустота дрогнула, и я снова оказался в своём кабинете.

Автоматически проверил прану. Она была, но отзывалась с едва заметной задержкой. Я вынул из кармана пакетик со сбором, посмотрел на него и убрал обратно. Утреннюю дозу я уже выпил. Дважды в день — значит, дважды в день. Дисциплина дозирования начинается с себя, иначе она у пациентов не начинается никогда.

— Ну и хорошо, — вслух сказал я. — Работаем.

Мне никто не ответил. Оно и понятно, в кабинете я был один.

Отправился в администрацию, решать вопросы там. И меня почти сразу позвал к себе Старовойтов. Доложили уже, значит, о моём возвращении с завода. Думаю, Тарасенков позвонил сразу же. Знать бы, какие у них отношения…

Старовойтов встал мне навстречу и даже вышел из-за стола.

— Александр Александрович, — начал он мягко. — Вот скажите мне честно, по-человечески. Зачем вы всё усложняете?

— В чём именно усложнение?

— Юрист, — он развёл руками. — Отказ подписывать документы. Запросы какие-то. Я думал, мы с вами договорились. Я думал, мы друг друга поняли.

— Мы договорились о том, что я обеспечу медицинское сопровождение персонала завода. Я его обеспечиваю. Договор на периодические медосмотры подписан мной вчера, лично, в кабинете Тарасенкова. Он у них на руках. Всё остальное, акт инспекции и договор на утилизацию, требует проверки.

— Формальности же!

— Игорь Валентинович, — сказал я. — Акт инспекции — это документ, в котором написано, что я осмотрел производство и претензий не имею. Моя подпись под ним означает, что если через год у сорока трёх человек будет обструктивный бронхит, отвечать буду я. Это не формальность, это подписка о том, что я согласен быть виноватым.

Он посидел молча. Взял со стола карандаш, повертел, положил обратно.

— Вы понимаете, что завод — это рабочие места? — спросил он. — Сорок три человека сейчас, а к зиме сто двадцать. Это Аткарск, Александр Александрович. Тут людям ехать некуда. У нас молодёжь вся в Саратове и в Москве, а тут остались те, кому уже не переехать. И вот им работа. А вы со своим юристом затягиваете процесс.

Красиво. Он сказал это почти искренне. И самое неприятное, по сути он был прав. Я и сам видел этих людей на приёме. Но я также слишком много раз видел, чем заканчивается «зато рабочие места».

— Я не затягиваю, — сказал я. — Я проверяю. Разница простая. Если у них всё чисто, завод запустится через неделю, и я лично подпишу всё, что нужно, и ещё поздравлю. Если у них не чисто, он тем более не должен запуститься.

— У вас есть основания что-то подозревать?

— У меня есть основания задавать вопросы, — сказал я. — Я запросил журнал учёта отходов. Обычный, предусмотренный законом. Его мне не дали.

— Может, у них бухгалтер в отпуске.

— Может, — согласился я. — Тогда пусть напишут мне это на бумаге. Одну строчку. «Журнал будет предоставлен после такого-то числа». Я подожду и приложу к делу.

Он молчал.

— Знаете, что я думаю, — сказал он наконец. — Я думаю, вы играете с огнём. Вы молодой, способный, я вас в город тянул, между нами говоря, я вас поддерживал. Но такие, как вы, на должностях долго не задерживаются. Слишком принципиальные. Всегда находится кто-то, кому принципиальность мешает.

Угроза.

— Игорь Валентинович, — сказал я спокойно. — Я не боюсь потерять должность. Я боюсь потерять пациентов. Должность мне дали, должность могут забрать. А пациенты, люди этого города, они у меня останутся при любой должности. И вот перед ними я буду отвечать.

Он смотрел на меня, барабаня пальцами по столу.

— Идите, — сказал он. — Работайте.

Я вышел. В приёмной меня на секунду поймала его секретарша.

Она посмотрела на меня, потом на дверь, потом снова на меня.

— Зря вы так, Александр Александрович, — сказала она тихо. — Он мстительный.

— Спасибо, — сказал я. — Скажите, а в приёмной у вас журнал входящей корреспонденции ведётся?

Она удивилась.

— Ведётся, конечно.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, я всё, что нужно, буду подавать через вас. Под номер и с датой.

В своём кабинете я сделал ряд дел, а потом выбил себе маленький перерыв. Принялся листать переписанные данные Цыганкова с его личного дела. Кое-что я сфотографировал, чтобы рассмотреть позже. Потом принялся искать его в интернете. А именно в социальных сетях.

Во «ВКонтакте» по полному имени нашлось одиннадцать человек. Восемь я отсёк сразу по возрасту, подростки и мужчины лет тридцати. Один жил в Красноярске. Один был явной фейковой страницей с аватаркой из мультфильма.

А одиннадцатый подходил. Лет на пятнадцать старше фотографии из личного дела. Тот же узкий нос, те же залысины. Место: сначала Аткарск, потом Камышин.

Я щёлкнул по фотографиям. Их было немного, десятка полтора. Огород. Река. Какое-то собрание в помещении с деревянными стенами, человек двадцать сидят кругом. Ещё огород.

Последняя запись была сделана в мае этого года.

Так. Интересно.

Я открыл вкладку «личные сообщения» и начал печатать.

'Валерий Петрович, здравствуйте.

Меня зовут Александр Александрович, я врач из Аткарска.

Пишу не по работе и без всякого официального повода. Я разбирал старый архив в больнице и наткнулся на документы, которые вы вели. Я их читал внимательно, потому что мне попадаются ваши бывшие пациенты'.

Так, что дальше? Подумал немного…

Писать «я вас проверяю» нельзя. Писать «вы шарлатан» тем более. Ему семьдесят с чем-то, его двадцать лет назад выставили из больницы.

«Мне бы хотелось с вами пообщаться. Вы кажетесь интересным человеком».

Так, сойдёт. Нажал «отправить». Сверху висело «был в сети три дня назад». Значит, читает.

Теперь буду ждать ответа.

Я пока не знал, зачем мне это. Но всё-таки чувствовал нужным закончить это расследование.

Закончив дела, я отправился домой.

Утро пятницы у меня началось с Марьи Ильиничны.

— Александр Александрович, — сказала она. — Я нашла, кто это был.

— Кто и что это было?

— Кто подбросил отраву собакам в приют.

Я отложил ручку.

— Рассказывайте.

— Я вчера на патронаж ходила к Гуляевой Зинаиде Тимофеевне, семьдесят девять лет, туберкулёз в анамнезе, снята с учёта четыре года назад, но препараты у неё дома оставались, я это знала, — она перевела дух. — Захожу, а у неё на кухне пакет изониазида валяется прямо на столе. Открытый. Пачка початая, и таблеток там явно меньше, чем должно быть.

— Она сама принимает?

— Не принимает, я проверила. Ей давно отменили. Она их просто не выбросила. Я спрашиваю: «Зинаида Тимофеевна, а это откуда?» Она сразу забегала глазами. А я спросила про внука. И она заплакала.

— Внук у неё?

— Двадцать два года. Антон. Не работает, дома сидит, живут на её пенсию. Она мне говорит: «Он не со зла, он связался с плохими людьми, ему сказали и он сделал». И плачет.

Я помолчал. Соблазн был очевидный — поехать к нему самому и поговорить.

Только я был не частным лицом, а заведующим поликлиникой и должностным лицом. Приехать к внуку своей пациентки и начать выяснять, травил ли он собак, это ровно то, что называется «превышение полномочий». Хотя, признаться, разговор я в голове уже провёл, и получился он неплохо.

— Марья Ильинична, — сказал я. — Вы всё сделали правильно и очень вовремя. Дальше я разберусь аккуратно. И ещё. Про изониазид никому в поликлинике не рассказывайте.

— Я что, похожа на болтушку? Я и не собиралась, — она встала. — Только знаете что? Не думаю, что он живодёр.

— А кто?

— Ведомый, — сказала она. — Я таких много в своей жизни повидала. Цепляются за сильного вожака и всё.

Она ушла. Я взял телефон и позвонил Жарову.

— Александр Александрович! — обрадовался тот. — Что у нас, опять вампиры?

— Хуже.

Я рассказал про травлю собак изониазидом. Без имени Марьи Ильиничны, обозначив её как «сотрудник на патронаже». Адрес подозреваемого.

Жаров помолчал.

— Так это ж состав, — сказал он. — Жестокое обращение с животными…

— Стоп, — сказал я. — Вот именно поэтому я тебе и звоню, а не пишу бумагу. Мне не нужно, чтобы ты приехал с мигалкой и увёз парня. Мне нужно, чтобы ты с ним поговорил.

— Зачем? — удивился Жаров.

— Затем, что парень — не заказчик, — сказал я. — Парню заплатили. Двадцать два года, не работает, живёт на пенсию бабки. Такому не приходит в голову идея потравить собак в приюте. Такому приходит идея заработать тысячу рублей. А кто и зачем платит — надо выяснить.

Жаров засопел в трубку.

— Сделаю, — наконец сказал он. — Всё узнаю.

— Держите в курсе, — попросил я и отключился.

После занялся своими делами, а потом мне неожиданно позвонила Карина Вячеславовна.

— Добрый день, Александр Александрович, — проговорила она. — Так до сих пор с должностью вас и не поздравила.

— Пустяки, — отмахнулся я. — Что-то случилось?

— Да, — помолчав, сказала она. — Участились случаи химико-токсикологических отравлений… Клиника одинаковая до деталей. Симпатомиметик, но клиника не наркотическая.

— Сколько за неделю?

— Четвёртый. И все четверо мужчины от двадцати пяти до сорока.

— Химико-токсикологическое делали?

— Делала, — хмыкнула она. — «Обнаружены следы веществ, не идентифицированы». Наша лаборатория такое не тянет. Надо в область, а в область — это официальный запрос и вся история наружу выйдет.

— Пока давайте без огласки, — решил я. — Мало случаев, чтобы поднимать панику. Есть где неофициальное заключение сделать?

— Да, — тут же ответила она. — На лечение это не повлияет. Поняла вас.

— И ещё, — добавил я. — У каждого поступившего спрашивайте место работы. Просто в анамнез, обычной строкой. Не выделяйте.

Она помолчала секунду.

— Я примерно догадываюсь, что вы хотите там увидеть. Всё будет.

Я положил трубку. Ситуация вокруг завода всё обострялась.

В дверь постучали, и ко мне заглянул Виталик.

— К тебе можно? — спросил он. И, помолчав, добавил: — Я не по работе.

— Можно, — кивнул я.

Виталик сел и немного помолчал.

— У нас с Алисой… — он потёр ладони. — Не знаю, как сказать. Она хочет, чтобы я познакомил её с мамой.

— А ты не хочешь.

— Я хочу! — он вскинулся. — Я очень хочу. Но я боюсь, ты же помнишь, кто моя мама.

Татьяна Александровна. Такую сложно забыть.

— А как она вообще?

— Мама после всего… она до сих пор не отошла. В Саратове сейчас, там у нас квартира… Там живёт. Там у неё и подруги, и всё.

Я посмотрел на него.

Двадцать восемь лет. Заведующий терапией. Вчера приходил ко мне согласовывать график дежурств, потому что боялся решать сам. Сегодня пришёл, потому что боится мать. Одна и та же проблема, два разных повода. Лечить надо не повод.

— Рано или поздно тебе надо будет их познакомить, — сказал я. — Потому что это твоя мать. Так что лучше сделать это сразу. Просто продумай как.

— Как?

— Позвони маме заранее. Не за час, а дня за три. И скажи не «мам, а можно я приеду с девушкой», а «мам, в субботу я приеду с Алисой, я хочу вас познакомить». Разница слышна?

Он подумал.

— В первом случае я разрешения прошу.

— Именно. А когда ты просишь разрешения, ты даёшь человеку право сказать «нет». Во втором случае ты сообщаешь решение. Ты даёшь ей три дня, чтобы привыкнуть, прибрать, купить торт и заранее провести все свои разговоры сама с собой. Матери, Виталий, всё лишнее говорят от неожиданности. Дай ей время, и лишнего будет вдвое меньше.

Он молчал, обдумывая.

— И ещё, — добавил я. — Приезжайте не на весь день. Два часа. Чай, торт, разговор, уехали. Первое знакомство должно закончиться раньше, чем у людей кончатся хорошие темы.

— А если она всё равно не примет?

— Тогда ты всё равно будешь с Алисой, — сказал я. — Потому что это твой выбор, а не её. Но она должна понять важную вещь: ты её мнение уважаешь. Уважать мнение и подчиняться мнению — это разные действия. Люди их путают всю жизнь и ссорятся из-за этого десятилетиями.

Виталик выдохнул.

— Спасибо, — сказал он. — Я позвоню сегодня.

— Позвони. И ещё, Виталий. Пациент твой интересный, со слабостью и возбуждением, помнишь? Гормоны пришли?

— Норма, — он поморщился. — Тиреотропный в норме, свободный Т4 в норме, кортизол в норме. Я в тупике.

— Значит, ты не в тупике, — сказал я. — Ты просто исключил эндокринологию. Спроси, где он работает и не принимал ли препаратов. Любых. Потом покажи мне историю болезни.

Виталик посмотрел на меня с интересом, но переспрашивать не стал. Кивнул и вышел.

В лавку я зашёл около восьми, по дороге домой, чтобы забрать накладные на мёд от Аркадия Евгеньевича.

Свет в торговом зале был приглушён. Варя, судя по всему, ушла в подсобку и оттуда не показывалась.

На прилавке стояла эмалированная кастрюля с водой. Вокруг кастрюли лежали кругом четыре куска мутного кварца, пучок полыни и почему-то деревянная ложка. Над всей этой композицией сосредоточенно склонялся Геннадий.

В руке у Геннадия был кипятильник.

— Геннадий, — сказал я.

— Не мешайте, — ответил он, не поворачиваясь. — Я заряжаю воду.

— Чем?

— Электричеством, — сказал он с достоинством. — Вода запоминает воздействие. А электричество — это чистая энергия. Вода примет структуру и передаст её каналам.

Я вздохнул.

— А ложка зачем? — спросил я.

— Деревянная, — объяснил Геннадий. — Дерево не мешает потоку. Металл экранирует.

— А кипятильник у вас из чего?

Геннадий помолчал.

— Из металла, — признал он. — Но это функциональный металл. Он проводник, а не экран.

Логика была безупречная.

— Геннадий, — сказал я. — Вы держите в руке нагревательный элемент на двести двадцать вольт и собираетесь опустить его в кастрюлю с водой, стоя на бетонном полу в резиновых тапках.

Он машинально посмотрел на свои тапки. Левый был рваным.

— Ток пойдёт по воде, — продолжил я. — И вы получите не заряд, а фибрилляцию желудочков. Это когда сердце вместо того, чтобы качать кровь, начинает дрожать. Через четыре минуты умирает мозг.

— Но я же…

— Не смейте, — я перехватил его руку на полпути к воде. — Кипятильник старый, мне тут такого не надо. Ну-ка выключайте из розетки.

Тот тяжело вздохнул, но спорить не стал. Подошёл к розетке, наклонился, дёрнул вилку…

Короткая синеватая вспышка, короткий сухой треск, и Геннадий оказался на спине на полу.

Я оказался рядом раньше, чем успел подумать.

Первым делом автомат. Я дотянулся до щитка у входа и вырубил его, и только потом сел рядом.

Затем проверил праной. Она откликнулась с той самой полусекундной задержкой, но откликнулась.

Ожог на кончиках двух пальцев, точечный, поверхностный. Мышцы предплечья свело. Сердце частое, около ста двадцати, но ритмичное, злое и целое. Дуга прошла по кисти и ушла в стену, а не через грудную клетку.

Повезло.

— Дышите, — сказал я. — Ровно.

Из подсобки выскочила Варя с фонарём:

— Что⁈ Саш, что случилось?

— Свет вырубил я. Всё живы. Принеси холодной воды в кружке и полотенце.

— Ну что я говорил? — нахмурился я, поворачиваясь к Геннадию.

Геннадий лежал на полу и смотрел в потолок.

— Наконец-то, — прошептал он. — Наконец-то это со мной случилось! Мой отец был прав! Я ждал этого всю жизнь!

Ох и не нравится мне всё это. Как бы снова помощь Карины Вячеславовны не понадобилась.