Прана — это то, что пришло со мной, с душой. А тело не моё. И между ними всё это время держалось равновесие, которое я принимал за норму, потому что оно было с самого начала.

А нагрузка была. И каждый раз я тянул из этого тела больше, чем оно могло дать, и каждый раз оно справлялось, и я решил, что так и надо.

И латентность теперь будет только расти.

Я хороший врач и без всякой праны. Но половина того, что я сделал в этом городе за год, была сделана не знаниями.

«Опасность». Вот что имел в виду Голос.

Никакой не завод. Голос предупреждал про меня.

Я вспомнил про свои травы, с помощью которых всегда получалось восстановить прану. Нашёл один из сборов, заварил и медленно выпил.

Прана внутри меня ожила, и на следующую мою проверку отреагировала вполне естественно. Так, хорошо, значит, сбор работает. Пока я не придумаю, как достигнуть равновесия между телом и магическим центром, надо постоянно поддерживать себя травами.

Я разделил сбор на пакетики и рассовал по карманам. Это поможет мне продержаться, хоть и не избавит от проблемы.

Главное, чтобы полицейские не обыскивали, а то им объяснять придётся…

Я собрался и отправился в лавку. Варя стояла за прилавком и выглядела встревоженной.

— Саш, — сходу сказала она мне. — Мёд не привезли.

— Поставщик что говорит?

— Не отвечает. Ни на звонки, ни на сообщения. Машина должна была ещё в девять утра приехать, но до вечера так и не появилась. Я уже и в Саратов им писала, и…

— Варя, — перебил я. — Стоп. Давай сначала. Позвони ещё раз. Прямо сейчас, при мне.

Она позвонила, мы послушали длинные гудки.

— Ясно, — я достал телефон. — Шишкин у тебя в базе есть? Пасечник из Карамышевки.

Варя нахмурилась.

— Это который к нам раньше привозил?

— Нет, другой. Аркадий Евгеньевич. Я его как пациента знаю, он ко мне с давлением ходит. У него своя пасека, небольшая, но мёд приличный. Сам лично мне баночку на какой-то праздник дарил.

Я нашёл номер в своём телефоне и позвонил.

— Александр Александрович, здравствуйте! Что случилось? — почти сразу ответил он.

— Ничего серьёзного. Вопрос деловой. У вас сейчас есть мёд? Для небольшого магазина, килограммов двадцать для начала. Разнотравье, липа если есть.

Короткая пауза.

— Липа есть, — сказал он. — Разнотравье тоже. Двадцать килограммов — это не проблема.

— Пробная партия. Если пойдёт хорошо, то будем разговаривать дальше. Устроит?

— Отчего же нет? Когда нужно?

— Чем раньше, тем лучше.

— Могу завтра, — сказал Аркадий Евгеньевич с удовольствием. — Всё равно в город еду.

— Тогда договорились. И ещё, Аркадий Евгеньевич. Документы на мёд у вас в порядке? Ветеринарно-санитарная экспертиза, справка с пасеки?

— А как же, — почти обиделся он. — Я же на рынок вожу. Без бумаг там никто и разговаривать не станет.

— Вот и хорошо. Копии привезите вместе с мёдом.

Мы договорились про цену и попрощались.

Варя выдохнула.

— Вот видишь? — сказал я. — Всегда должен быть запасной план и запасной поставщик. Этот саратовский решил устроить монополию. Ты за эту партию уже платила?

— Нет, — выдохнула она. — А почему он мог замолчать?

— Неудобно возить, проблемы с бизнесом, просто не успел, мало ли причин, — махнул я рукой. — Если срастётся с местным поставщиком, то нам даже лучше. Возить ближе, цена ниже, и если что-то не так, я знаю, где этот человек живёт и с каким давлением он ходит.

Варя фыркнула.

— Ты страшный человек, Саш.

— Я терапевт. Это ещё хуже.

Она внимательно посмотрела на меня. Потом огляделась по сторонам, убедилась, что нас никто не слушает.

— Саш, а что у тебя с праной? — спросила она тихо.

Точно, она ведь в курсе, что у меня есть прана. Только понимает её по-своему, основывается на каких-то учениях из йоги.

— Всё в порядке, устал немного.

— Я же вижу… — сказала она. — Что-то не так, её словно меньше стало. Как-то по-другому. Я не знаю, что я вижу, но береги себя, пожалуйста.

— Обязательно, — улыбнулся я.

Варя была умной девушкой. Сейчас она решила, что больше ничего говорить не стоит.

— Ты разберёшься, — сказала она, уже отходя к полкам. — Ты всегда разбираешься.

В торговый зал влетел Никита с телефоном.

— Александр Александрович, — выпалил он, — конкурс!

— Здравствуй, Никита.

— Здравствуйте, — смутился он. — Я такое придумал! Конкурс репостов. Слушайте, кто больше всего друзей отметит в посте о лавке — получает набор «Спокойный вечер». Люди охотно делятся, если приз реальный!

— Критерий отбора победителя?

— Количество отметок. Считать буду вручную, всё будет предельно кристально!

— Так, условия публикуешь сразу, чётко. Сроки, что считается, что не считается. И правило: один аккаунт — один участник. Иначе будет накрутка.

— Уже написал, — он показал телефон. — Вот черновик. Посмотрите?

Я просмотрел, кивнул.

— Одно добавь. Что итоги объявляются публично, скриншотом. И что призовой набор выдаётся в лавке лично, а не пересылается.

— А зачем?

— Чтобы победитель пришёл сюда своими ногами и может быть что-то ещё купил. Запускай.

— Отлично!

Из-за стеллажа появился Геннадий, как всегда, бесшумно и в самый неожиданный момент.

— Я проверю участников, — объявил он.

— Что проверите? — поднял голову Никита.

— Ауру. Энергетически нечистым будет отказ. У нас не обычная лавка.

— Геннадий, — сказал я, — это конкурс репостов, а не собеседование на должность.

— Тем более, — сказал Геннадий невозмутимо. — Конкурс привлечёт новых людей. А каких — мы не знаем. Я проверю. А то приз может попасть не в те руки.

Железная логика. Я махнул рукой и занялся накладными.

После лавки я отправился к бабе Дуне. Варя пошла гулять с Енотом, так что шёл я один, всё думал про свою прану.

Я постучал в дверь.

— Открыто, Александр, — донеслось изнутри.

Она всегда знала, кто пришёл. Я уже перестал этому удивляться.

— Садись, будем чай пить, — проговорила старушка. — Тебе с травами надо, чую, проблемы у тебя с твоим колдовством.

И этому я тоже не удивился. Во всём мире только она и её внучка знали про мою особенность.

— Пей сборы, что собирал лично, чаще, — она села на лавку напротив меня. — Держи себя в теле, Саша. Не давай силе уходить в пустое. Она тебе нужна.

Она поставила передо мной кружку, и отдельно на стол положила два бумажных кулька.

— Вот это утром. А это на ночь. И не хитри, не пей всё сразу, чтобы быстрее было. Так не бывает.

Мы немного помолчали.

— Баба Дуня, — сказал я. — Вы знали Цыганкова Валерия Петровича?

Она едва заметно скривилась.

— Шарлатан, — сказала она. — Не хочу о нём говорить.

— Этот врач работал на моём участке до меня. И я нашёл его карты, — сказал я. — В кочегарке, в старом корпусе. Он их спрятал, не уничтожил. Почему? Что он скрывал?

Она посмотрела мне в глаза.

— Совесть замучила, — хмыкнула она. — Он был хорошим человеком, доктор Александр. Только слабым. Это разные вещи — плохой и слабый. Люди такое часто путают.

Я слушал внимательно, не перебивал.

— Он нормально начинал. Врач был настоящий, внимательный, аккуратный. Я его видела ещё молодым, он сюда распределился, работал честно. А потом кто-то его поймал. В Саратове, на каком-то семинаре. Красиво говорил этот человек. Про силу, про природу, про то, что лекарства калечат, а природа исцеляет. И Валерий поверил. Он так и устроен был: если поверил, то полностью.

— И начал лечить по-своему?

— Камни, наложение рук, — она махнула рукой. — Заговоры, какие-то кристаллы. Я ему говорила, что он путается. Это не то же самое, что травы. Он не слушал.

— А в чём разница? — спросил я. — С вашей точки зрения.

Баба Дуня посмотрела на меня почти с укором.

— Трава — это трава, — сказала она. — Она или помогает немножко, или не помогает вовсе. Она места врача не занимает. А он камушек положил и сказал человеку, что больше ему ничего не надо. Вот в этом и разница, Александр.

— Кто-то умер?

Она кивнула.

— Двое. Я точно знаю про двоих. Может, больше. Один с сердцем, он к нему ходил, камни прикладывали, а инфаркт-то шёл. Надо было в больницу. Другой с воспалением лёгких.

Я смотрел в кружку. Баба Дуня знает о двоих. Значит, в реальности их больше.

— Он не убийца, — продолжила баба Дуня. — Он верил, что так он сможет помочь людям. В карты он свои назначения не писал, но там было бы видно, что и лекарств он не назначал. И когда понял, до него дошло, что он делает, он сломался. Собрал всё, ушёл.

— А карты почему не сжёг?

— Потому что сжечь — это как будто ничего не было, — она посмотрела на меня. — А он не мог. Не мог сделать вид, что ничего не было. Спрятал и сбежал. Как будто надеялся, что найдут и рассудят.

Страх и стыд. Человек, который не смог ни уничтожить своё прошлое, ни остаться с ним рядом.

— Вы знаете, куда он уехал? — спросил я.

Баба Дуня покачала головой.

— Нет. Он мне не говорил. Мы и не виделись тогда, он просто исчез. Я услышала от людей. Мы с ним поругались, я от него отказ написала даже официальный. Не хотела видеть его.

— Отказ я видел. Он в его личном деле лежит почему-то. А к главврачу не ходили?

Она усмехнулась.

— Ходила. Ничего не добилась, он на хорошем счету был. А смертность так и так была, бывает мол. Ты теперь знаешь. Что будешь делать?

Я подержал кружку в руках.

— Не знаю. Но оставить так, как есть, не могу.

Она кивнула.

— Только смотри, — добавила баба Дуня. — Ты его судить будешь, а он тебя не услышит. Живым от этого лучше сделай, если можешь. Мёртвым уже никак.

Мы ещё немного посидели. Баба Дуня спросила про Лилю, про успехи на работе. Потом снова велела себя беречь, и я ушёл домой.

Утром отправился в поликлинику. Встреча была только в одиннадцать, так что пока что занялся бумагами.

Без четверти девять постучала Лена.

— Александр Александрович, тут жалоба поступила, — она положила мне лист бумаги на стол. — На кабинет флюорографии от одного пациента. Говорит, ему нагрубили, когда он за талоном пришёл.

Я прочитал. Пенсионер семидесяти двух лет, Семён Васильевич Кульков, жалуется на грубость.

— Кто там работает сейчас, у флюорографии?

— Наташа, — ответила Лена. — Она вообще-то тихая очень. Не то что нагрубить, она иногда так тихо говорит, что приходится переспрашивать.

— Семён Васильевич слышит хорошо? — спросил я.

— Ну… — Лена задумалась. — Вроде нет.

— Думаю, Наташа не грубила. Она говорила тихо, он не расслышал, решил, что его игнорируют. Передай ей, что я в курсе, что у меня к ней вопросов нет, и чтобы не переживала.

— Хорошо. А с ним что?

— А с ним поговорю лично. Вызову его к себе, не переживай. И заодно на приём к лору его запишем, раз уж он всё равно придёт. Человек не слышит, а ходит жалобы писать. Непорядок.

Лена улыбнулась и ушла.

Через десять минут заглянул Виталик, который уже пару дней занимал новую должность заведующего терапией.

— Александр Александрович, у вас есть минута?

— Есть, заходи.

Он сел, положил на стол листок с графиком.

— Вот, принёс на согласование график дежурств. Там Остроухова в один день не сможет, но Шарфиков…

— Виталий, — перебил я. — Ты заведующий. Это твой вопрос.

Он замолчал.

— Распределяй и согласовывай сам, ко мне с такими делами можешь не приходить, это твоя зона ответственности.

— Я просто боюсь накосячить.

— Накосячишь — будешь разбираться, — сказал я. — Но всё равно, зона это твоя.

— Хорошо, — выдохнул он.

— Вообще в отделении всё нормально?

— Да, — кивнул он. — Пациент интересный вот был. Слабость, тошнота, головная боль и возбуждённость. Гоняю по анализам, ничего найти не могу. Ну отправил на гормоны пока что.

— Будут вопросы — приходи.

Виталик кивнул и вышел.

Я глянул на часы и начал собираться. Сегодня меня снова ждал завод.

Михаил Борисович ждал у проходной, как мы и договаривались. Мы подошли к охраннику.

— Пропуск на Агапова, — буркнул он. — На одного.

— Нас двое, — сказал я.

— Вижу, но пропущу только одного.

Михаил Борисович стоял чуть позади и молчал. Он заранее сказал мне, что все переговоры с охраной на мне.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда так. Без юриста я ничего подписывать не буду. Либо мы заходим вдвоём, либо разворачиваемся, и вы объясняете Тарасенкову, почему встреча не состоялась.

Охранник смотрел на меня секунды три. Потом взял трубку внутреннего телефона.

— Денис Игнатьевич, у меня тут… — пауза, — понял.

Он положил трубку и молча нажал кнопку.

Мы прошли в сопровождении охранника в кабинет к Тарасенкову.

— Александр Александрович! — он протянул руку, потом посмотрел на юриста. — И…

— Михаил Борисович, — представился адвокат. — Юридический советник Александра Александровича.

Улыбка у Тарасенкова осталась на месте.

— Прекрасно, прекрасно. Рады всем. Кофе? У нас хороший, зерновой.

— Спасибо, нет, — сказал я.

— Ну как угодно, — он сел. Рядом с ним устроился молодой человек в костюме, с папкой на коленях.

— Вот документы, о которых договаривались, — сказал Тарасенков и кивнул юристу.

Тот выложил на стол папку.

Михаил Борисович взял её, неторопливо раскрыл. Листал аккуратно, страницу за страницей. Договор на периодические медосмотры персонала. Договор на утилизацию отходов. Акт инспекции, что я осмотрел производство и претензий не имею.

Всё было ровно так, как он предсказывал вчера. Один документ, который мне нужен, и два, которые нужны им, сшитые в один пакет с одной подписью на последнем листе. Я бы это, скорее всего, действительно не заметил.

Потом Михаил Борисович закрыл папку и отложил её в сторону.

— Александр Александрович подпишет договор по медосмотрам, — сказал он спокойно. — Остальное мы забираем для изучения.

Юрист завода подался вперёд.

— Там всё согласовано, это формальные документы, которые…

— Направьте на согласование в письменном виде, — так же спокойно ответил Михаил Борисович. — Мы ответим письменно.

Тарасенков посмотрел на меня.

— Александр Александрович, — голос его стал другим. — Мы же взрослые люди. Я понимаю юридическую осторожность, я её уважаю. Но там действительно всё стандартно. И я вам честно скажу, у меня на работу выходят люди. Сорок три человека. Им семьи кормить. Вот это медицинское заключение, которое вы подпишете, это их выход на смену.

— Денис Игнатьевич, — сказал я. — Я не задерживаю никакой выход на смену. Протокол о медосмотрах я подписываю прямо сейчас. Люди выйдут на смену, как только у вас будет подтверждение медицинского сопровождения. Это я вам обеспечу.

Я положил подписанный лист на стол.

— Остальное требует изучения.

Денис Игнатьевич молчал.

— Кстати, — добавил я, будто вспомнил на ходу. — Раз я буду осматривать ваш персонал, мне нужно понимать, с какими веществами эти люди работают. Покажите журнал учёта отходов.

Тарасенков посмотрел на юриста. Юрист посмотрел в папку.

— Он в производственном отделе, — сказал молодой человек.

— Хорошо. Значит, пришлите копию.

— Это внутренний документ.

— Это документ, который мне нужен для медосмотра, — сказал я. — Я запрошу письменно.

Юрист завода хотел что-то сказать, но Михаил Борисович опередил его тихо и очень вежливо:

— Все дальнейшие предложения, пожалуйста, в письменном виде.

Тарасенков смотрел на меня ещё секунды три. Потом встал.

— Ладно, — сказал он. — Как хотите.

Мы уже выходили, когда он добавил:

— Как бы вы не пожалели, что решили всё так усложнить.

Я обернулся.

— Я пожалею, если подпишу то, чего не понимаю.

Мы вышли с завода, покинули его территорию.

— Что теперь? — спросил я у юриста.

— По идее, они будут искать другой способ утилизации отходов. А с вашей инспекцией им придётся сформулировать бумагу по-другому. Ваша подпись так и так нужна им для запуска. Но прошу, ничего не подписывайте без меня.

— Это я уже понял, — кивнул я. — А журнал?

— Журнала нет, — спокойно сказал Михаил Борисович. — Иначе молодой человек не полез бы искать его в папке. Пишите запрос сегодня же, пока они не успели его завести.

Мы пожали друг другу руки и разъехались. Костя на служебной машине отвёз меня назад в поликлинику.

Ехали молча минуты три. Потом Костя осторожно заговорил.

— Сань, — начал он. — А вот ты там был внутри. Как оно вообще, завод?

— А что завод?

— Да я вот думаю, — он пожал плечами. — Они водителей набирают. Я узнавал. Пятьдесят пять на руки, плюс премия. У меня в больнице сколько выходит, сам знаешь, цифры смешные.

Знал. Цифру эту я видел в ведомости каждый месяц, и радости она не вызывала.

— Тебе там что предлагают? Служебную возить или на производство?

— Погрузчик, вроде. И бортовая машина. Сырьё, тара, туда-сюда по территории.

— То есть внутри цеха.

— Ну да, — сказал Костя. — А что?

Вот тут надо было быть аккуратным. Сказать ему прямо «там синтез неизвестно чего, вентиляция как в химическом производстве, ацетон цистернами» я не мог. Но и промолчать я не мог тоже.

— Костя, — сказал я. — Это хорошие деньги. Только их платят не просто так. Погрузчик в закрытом цехе — это восемь часов в воздухе, который непонятно с какими парами.

Костя помолчал.

— То есть вредность.

— То есть неизвестность, — поправил я. — Вредность — это когда написано в договоре про доплату и досрочную пенсию. А когда производство официально «ещё не запущено», вредности нет, а дышать уже есть чем — это другое. У тебя дочка школьница ещё, таскать всё это домой — не самая лучшая идея. Да и тем более непонятно всё с этим заводом. Ты бы не спешил принимать решение, подожди немного. Пусть оформятся, покажут аттестацию. А там видно будет.

— И то верно, — кивнул Костя. — Спасибо, Сань.

— И договор мне покажи, если дойдёт до этого. У меня теперь юрист есть, он проверит, чтобы тебя не обманули.

Костя усмехнулся и промолчал.

Мы доехали до поликлиники, я вернулся в свой кабинет.

Сел за стол, и тут комната перестала существовать. Я снова оказался в пустоте. Со мной снова решил поговорить тот самый голос.

«Ты держался хорошо, Александр Велесов. Я знал, что ты не сломаешься».

— Что происходит? Что с моей праной?

«Твой город стоит на пороге. Ты видишь только часть. Завод — это оболочка. Оболочка для чего-то другого. Внутри зреет то, что отравит не воду. Души».

— Что именно?

«Ты знаешь, просто не соединил всё воедино. В этот раз угроза серьёзнее, чем просто загрязнение города. В этот раз будут страдать люди».

— Я не допущу этого.

«Ответь мне на один вопрос. Готов ли ты пожертвовать ради города самым ценным? Готов ли ты снова на такую жертву?»