— Никита? — удивлённо спросил я.

Хотя нет, не так уж и удивительно. Я бы удивился, если бы это был Кречетов, или Савинов. А Ткачёв… Ну это как-то менее удивительно.

— Он самый, — довольно сказал Ткачёв.

Патологоанатом Аткарской ЦРБ сидел на чёрном байке, в кожаной куртке с какими-то нашивками, и с ужасно довольным лицом.

— Ты же вчера ещё был на роликах.

— Ролики — это для помещения, — серьёзно сказал он. — Для формы. А для души вот.

Он похлопал рукой в кожаной перчатке без пальцев по бензобаку.

Я вспомнил историю с ключами и форточкой. Как я толкал Ткачёва в окно, и он застрял. А теперь вот.

— Ну как тебе? — спросил он.

Я оценил ситуацию.

Мужчина сорока лет. Не женат, детей нет. Работает патологоанатомом, то есть проводит рабочий день в компании людей, которые уже закончили все свои дела. И вот теперь у него мотоцикл.

Это классика. Человек в определённый момент вдруг обнаруживает, что молодость не то что уходит, а уже ушла и даже дверь за собой закрыла. И начинает срочно возвращать себе ощущение скорости, свободы и того, что он ещё чего-то стоит.

Кто-то покупает гитару. Кто-то уходит от жены. Кто-то начинает бегать марафоны и рассказывать об этом всем.

Ткачёв купил байк.

Вслух я, разумеется, ничего этого говорить не собирался. Есть вещи, которые человеку про него самого сообщать не надо.

— Внушительно, — сказал я. — Права есть?

— Есть, — сказал он. — Категория А. Я в армии мотоцикл водил.

— То есть лет двадцать назад.

— Двадцать один, — признал Ткачёв. — Но это как плавать, Саша. Тело помнит.

Тело помнит. Прекрасная формулировка от человека, который тела вскрывает. Он же должен знать, чем может закончиться такое хобби!

— Шлем?

— Хороший! — он оживился и протянул мне шлем. — Вот, смотри. Карбон. Не Китай, я специально брал с сертификатом.

Шлем действительно был приличный. Значит, хотя бы в этом Ткачёв к себе отнёсся серьёзно.

— Куртка с защитой?

— Плечи и локти. Спину отдельно заказал, придёт через неделю.

— Никита, — сказал я. — Я тебе вот что скажу. Ночью не гоняй. Не потому, что ты плохо видишь, а потому, что тебя не видят. Ты для водителя одна точка света, и он не понимает, на каком ты расстоянии и с какой скоростью идёшь.

Ткачёв кивнул.

— В дождь не садись на байк вообще. И после смены тоже не садись.

— Это почему? — он удивился.

— Потому что после смены у тебя реакция ниже, ты уставший. Так что строго оценивай своё состояние.

Ткачёв подумал.

— Логично, — сказал он. — Но я всё равно доволен.

— Я вижу.

Он снова погладил бак.

— Я его назвал «Катрина». И это девочка.

— Почему Катрина и почему девочка?

— А что мне, верхом на мужике сидеть? — возмутился Ткачёв. — Я не из таких!

А, ну да, логично.

— Слушай, а может, прокачу? Сделаем кружок по Советской?

— Нет, — сказал я. — Я лучше пешком.

— А сам не думал? — он прищурился. — Ну, сесть на что-нибудь такое? Ты молодой, тебе пойдёт. Адреналин!

— Мне адреналина на работе хватает, — честно сказал я. — У меня сейчас куча проблем, и не до мотоциклов.

Ткачёв надел шлем, опустил визор и завёл двигатель. В соседнем дворе залаяла собака.

— Заеду как-нибудь! — крикнул он через рёв. — С ветерком!

— Только не в приёмный покой!

Он поднял большой палец и уехал.

Я постоял, послушал, как «Катрина» удаляется по Советской, и подумал, что вообще-то это неплохо. Работа в морге к экзистенциальным размышлениям очень располагает. А так хоть у него их будет поменьше.

Главное, чтобы он не встретился со своей работой раньше срока.

Покачал головой и пошёл домой.

Лиля стояла у плиты, в моей футболке, с собранными в узел волосами.

— Привет, — сказала Лиля. — Ужин готов почти. Проходи.

— Как приют? — спросил я.

— Ох, так себе, — призналась она. — Сегодня собаку ещё привезли, в сарае держали. Там шерсти почти нет, всё в корках, воспалено, местами до мяса. Она чешется постоянно, не спит. Похоже на демодекоз запущенный, или что-то аутоиммунное. Я не дерматолог, назначила что смогла, обработку и антибиотик. Нужны соскобы, посевы, но это у нас не сделать.

— А где можно?

— В Татищево есть лаборатория. Но туда везти надо…

— Соскобы сама сможешь снять?

— Смогу, — Лиля посмотрела на меня. — А кто повезёт?

— Я найду. Бородин, например, из Татищево, а сюда по делам часто гоняет. Вот его и попросим.

— Бородина? — с сомнением переспросила Лиля. — А он согласится?

— Тортом твоим подкупим, — улыбнулся я. — Я всё решу.

Она кивнула, сняла кастрюлю с плиты и поставила передо мной тарелку. Мы принялись за ужин.

— Кстати, Шанс сегодня сам поел, — сказала Лиля через минуту. — Из миски, стоя. И хвостом вильнул.

Один из питомцев приюта, Лиля мне про него уже рассказывала.

— Один раз?

— Два, — с гордостью сказала она.

Я улыбнулся.

— А ты чего так поздно?

— Меня Ткачёв задержал. Он купил мотоцикл.

Лиля подняла голову.

— Ткачёв? Патологоанатом?

— Ага. И назвал его «Катрина».

Она поставила чашку и начала смеяться.

— Саша, это же анекдот. Это буквально анекдот.

— Согласен.

Поговорили ещё про её родителей, про мелкие бытовые вопросы. Потом отправились спать.

С утра я зашёл в отделение профилактики. Вика выглядела очень загруженной работой.

— Саш, — сказала она. — У нас проблема со Школой Здоровья.

— Знаю, лекции провисли.

Тут моя вина, и отпираться было бы глупо. Раньше я читал сам, каждую неделю, и это было нормально. А теперь у меня две должности, завод, и на Школу совсем мало времени.

— Я понимаю, что ты занят, — осторожно сказала Вика. — Но некоторые ходят только на тебя, и много спрашивают, где ты.

Она пододвинула мне листок с посещаемостью. Картинка была выразительная. Мои лекции — сорок человек, стоят у стены. Лекция Алисы по гипертонии — четырнадцать. Лекция от Роспотребнадзора по кишечным инфекциям — девять, и я подозреваю, что четверо из них были сотрудники.

— Люди идут на тебя, а не на тему, — сказала Вика.

— Да, — согласился я. — Значит, будем приучать к теме.

— Как?

— Разбираемся по порядку, — я сел. — Главное, каждую неделю я читать не смогу. Это не «не хочу», это физически невозможно. Школа не должна быть школой одного лектора. Значит, делаем систему. Нужны постоянные лекторы по профилям. Я остаюсь куратором, утверждаю темы, смотрю материал перед лекцией, чтобы никто не начал рассказывать людям про очищение организма.

Вика фыркнула. Ну да, всякое бывает. С моим вступлением в новую должность я теперь мог курировать это без Кречетова, чем и собирался заняться.

— Давайте по темам, — сказал я и начал загибать пальцы. — Неврология и реабилитация — Лысова. Психика, стресс, сон — Карина Вячеславовна. Кардиология и давление — Алиса. Гигиена полости рта — Ренгачёв, можно Розова. Марья Ильинична по туберкулёзу. Терапия — все подряд. Составлю список, каждый терапевт раз в неделю пусть выступает. Сам я буду изредка читать, но в основном останусь на руководстве.

— Хитро.

— Это управление, Вика, — сказал я. — И ещё меняем формат. После каждой лекции двадцать минут «вопрос-ответ». Люди приходят не слушать, а спрашивать. Пусть спрашивают у того, кто читал. Так они запомнят, что Лысова про инсульт, а Алиса про давление, и в следующий раз пойдут уже на них.

— Анонс?

— Анонс честный, — сказал я. — Пиши прямо «Лекции теперь читают профильные специалисты. Куратор Школы Агапов».

— Хорошо.

— И сам я тоже подготовлю обращение, запишем с тобой потом. Объясню, почему я появляюсь реже. Люди должны понять.

Вика кивнула. Разобравшись с делами школы здоровья, я отправился в отдел кадров. Там меня встретила одна из сотрудниц, Тамара Ивановна.

— Александр Александрович. Что вам?

— Личное дело старое нужно. Цыганков Валерий Петрович, врач, участковый терапевт, увольнение в середине двухтысячных.

— Это архив, — сказала она. — А это найти не так-то просто.

— Знаю. У меня есть время.

Против сидящего терпеливого замглавы отдел кадров бессилен, это проверенная тактика. Она долго рылась, но всё-таки нашла мне нужную папку.

— Вот, — сказала Тамара Ивановна. — Только под расписку и не выносить.

— Разумеется.

Я развязал тесёмки. Внутри было немного документов. Анкета, заполненная от руки. Копия диплома — Саратовский медицинский, лечебное дело. Приказ о приёме. Пара приказов о премировании. Справка о повышении квалификации. Приказ об увольнении по собственному желанию, дата, подпись.

Никаких выговоров. Никаких служебных проверок. Ни одной жалобы за все годы. Чистое дело хорошего врача.

Я переписал в блокнот главное, полное имя, год рождения — шестьдесят второй, значит, сейчас ему шестьдесят четыре, если жив. Диплом, распределение.

Потом посмотрел адрес. Аткарск, улица Революционная, дом четырнадцать. Частный дом. Можно будет туда сходить.

Я перевернул последний лист и остановился. Там почему-то лежал документ об отказе одной из пациенток от услуг этого врача. Странно, что это вообще затесалось в этом деле. Но адрес пациентки я знал хорошо, как и имя.

Евдокия. Баба Дуня.

Интересно… Значит, ниточка ведёт к ней. Обязательно поговорю с ней про Цыганкова.

Только не сегодня и не по телефону. Такие разговоры с разбегу не начинают, и уж точно не с фразы «баба Дуня, а расскажите-ка мне про Валерия Петровича». Приду в субботу. Как всегда, посижу, поговорю про травы, а дальше посмотрю, куда разговор пойдёт сам.

Терпение, Александр Александрович. Оно у тебя вообще-то профессиональное.

В два часа дня ко мне в кабинет пришли Сергей Викторович и Михаил Борисович.

И расселись вокруг стола.

— Начнём с фактов, — сказал Сергей Викторович. — Проверку приостановили.

— Причина?

— Формальная и, к сожалению, безупречная, — он развёл руками. — Производство юридически ещё не запущено. Нет выпуска продукции — нет объекта надзора в том объёме, в котором мы его хотели проверять. Всё, что мы можем, это документы и разрешительная база.

— То есть они выиграли время.

— Да, — кивнул он. — Я думаю, они просто ждут, пока уляжется. Скандал был громкий, статья в областном вышла, а через два месяца про неё никто не вспомнит.

— Это плохая новость. Есть хорошая?

Сергей Викторович чуть улыбнулся и вытащил из папки лист.

— Есть интересная. Я запросил, что они завезли за последние два месяца по линии оборудования.

— И?

— И там нет ничего, что относилось бы к очистке, — сказал он. — Ни одного фильтра, ни одного скруббера, ни одной установки водоподготовки. Зато есть реакторное оборудование, теплообменники и система вентиляции с характеристиками, которые для смешивания минеральных удобрений, мягко говоря, избыточны.

— Насколько избыточны?

— Настолько, что такую вентиляцию ставят там, где работают с летучими органическими соединениями.

— Дальше.

— Дальше накладные, — он положил передо мной ещё лист. — Копия. Ацетон, технический. Соляная кислота. Объёмы промышленные, Александр Александрович.

Михаил Борисович поднял бровь.

— Для удобрений это нужно? — спросил я, хотя ответ знал.

— Для смешивания сухих туков? — Сергей Викторович хмыкнул. — Для этого нужен смеситель, сушилка и фасовка. Ацетон в таких объёмах там не нужен вообще ни для чего. Соляная кислота нужна для мытья оборудования, но не в таких количествах.

— Это синтез.

— Это очень похоже на синтез, — аккуратно сказал он. — Я как эксперт формулирую так, закупка не соответствует заявленному профилю производства. Что там будет синтезироваться, я по накладным не скажу.

— Ещё что-нибудь?

— Кадры, — он положил третий лист. — Они набирают людей с химическим образованием. Технологов, аппаратчиков химического производства. Четыре вакансии на области, я нашёл через объявления. Для завода, который смешивает удобрения, это странно. Там нужны механики и грузчики. Поэтому из персонала, который работал на заводе до этого, подошли не все. Часть людей действительно вернули на рабочие места, но не всех.

Всё интереснее и интереснее… А ведь для очистки у них уже действительно всё установлено.

— Теперь я, — сказал Михаил Борисович и открыл портфель. — Юридически они на сегодня чисты. Полностью. Всё, что назвал Сергей Викторович, это не нарушения. В суде я с этим ничего не сделаю.

— Понимаю.

— Но, — он поднял палец, — это отличный материал для запросов. И это очень хороший материал для того, чтобы вы завтра вели себя определённым образом.

— Про завтра, — сказал я. — Меня ждут на подписании.

— Да. И я иду с вами.

— Они этого не ждут.

— Именно поэтому я и иду, — спокойно сказал Михаил Борисович. — Теперь слушайте внимательно, Александр Александрович. Что вы подписываете и что вы не подписываете.

Он выложил на стол два листа.

— Подписываете вы одно, предварительный протокол о намерениях по организации периодических медицинских осмотров работников. Это нормальный документ, он ни к чему не обязывает, он вам даже выгоден. Там сказано, что осмотры будут, а значит, у вас появляется законный доступ к их персоналу и к результатам.

— А второй?

— А второй — это тот самый договор, который вам пытались подсунуть в прошлый раз. Его вы не подписываете ни в каком виде. Даже если вам скажут, что это формальность.

— Я и не собирался.

— Собирались бы вы или нет, вы, скорее всего, не заметите, — сказал Михаил Борисович. — Они не дадут вам два документа отдельно. Они дадут вам папку из шести листов, и второй договор будет третьим листом, сшитым с первым, и подпись будет одна на последней странице.

Вот это было полезно.

— Поэтому вы подписываете только то, что я вам передам в руки, — продолжил он. — Всё остальное вы забираете «для изучения». Формулировка стандартная «Направьте, пожалуйста, на согласование с юристом». Всё. Больше ничего не говорите.

— Устные договорённости?

— Никаких, — он покачал головой. — Ни одной. Всё через почту. Если вам говорят «мы же с вами договорились», вы отвечаете «Пришлите на почту, я отвечу письменно». Это выглядит бюрократично и портит отношения, и это единственное, что работает.

— Хорошо.

Сергей Викторович кашлянул.

— Александр Александрович. И ещё одно, раз вы там будете.

— Слушаю.

— Попросите их показать журнал учёта отходов.

— Просто попросить?

— Просто попросить, — кивнул он. — В присутствии их людей. Вам, как замглавного врача, интересно, с какими веществами будут работать пациенты, которых вы будете осматривать. Это абсолютно законный интерес, и отказать вам будет неловко.

— А если покажут?

— Если покажут — прекрасно, я его прочитаю. Если он у них не ведётся, а я почти уверен, что не ведётся, потому что производство «не запущено» — это уже нарушение. И тогда мы фиксируем не намёк, а факт.

— Понял.

Михаил Борисович собрал бумаги и защёлкнул портфель.

— И последнее, — сказал он. — Старовойтов будет давить.

— Он уже.

— Он будет давить сильнее, потому что завтра решается важный вопрос. И давить будет не угрозами, он не дурак. Он будет давить тем, что вы хороший человек.

— В смысле?

— В прямом, — сказал адвокат. — Вам скажут, что от вашей подписи зависят рабочие места. Что без завода не будет ремонта корпуса. Что вы тут все умные, а людям кормить детей. И вы почувствуете себя виноватым, потому что вы, к несчастью, действительно приличный человек.

— И что мне делать?

— Ничего, — сказал Михаил Борисович. — Просто знайте заранее, что это за приём.

Он встал.

— До завтра, Александр Александрович. Девять сорок, у входа. Не заходите внутрь без меня.

Они ушли, и я остался разгребать то, что накопилось за день.

Заявка на компрессор. И куча других бумаг, требующих моего прочтения и подписей.

Часам к шести я дописал последний эпикриз, поставил точку.

И кабинет снова поехал.

Так же, как вчера. Стена справа поплыла влево, шкаф качнулся. Я не стал вставать. Уже знал, что делать. Положил руки на стол, опустил голову и стал дышать.

Через минуту это прошло. Так, теперь снова проверим прану… ничего.

Блок.

Хорошо. Вторая попытка.

Ничего.

Третья попытка… прана начала медленно откликаться. И тут я внезапно осознал, в чём дело.

Дело не в болезни. Я себя просканировал трижды, я здоров как бык.

И не в переутомлении. Переутомление не выключает магический центр.

Дело даже не в магическом центре. Он в порядке, я проверял, он цел и работает.

Дело в теле. Тело Сани Агапова перестаёт принимать прану.

Оно её отторгает.