Сознание я всё-таки не потерял, в этом отношении моё тело было довольно упрямым. Но пришлось сесть на стул и сделать несколько медленных вдохов и выдохов.

Через секунд десять кабинет вокруг перестал кружиться. Так, теперь надо разобраться.

Ортостатика? Я не вставал. Гипогликемия? Нет, питание в порядке. Переутомление? Ну, вариант, конечно. За последний месяц я спал в среднем часов по шесть.

Я закрыл глаза и потянулся к пране. Почему-то не сработало самоисцеление, надо было узнать причину.

Обычно пользоваться праной было просто. Мысленное движение — и тепло разливается от солнечного сплетения. Сейчас отклика не было, прана словно испарилась.

Так-так… Вторая попытка. Я снова закрыл глаза, медленно потянулся к магическому центру. На этот раз прана отреагировала, с чуть заметным усилием, но проснулась. Запустил самодиагностику, и не нашёл в организме никаких патологий.

Я был здоров. Проверил лёгкие, думая, что могла вернуться бронхиальная астма. Чисто. Сердце в порядке, сосуды в норме. Внутреннее ухо, лабиринт, вестибулярный аппарат. Щитовидка. Всё в норме.

Абсолютно здоровый мужчина двадцати шести лет, чуть недосыпающий, с повышенным уровнем кофеина в крови.

Так, что это может значить? Вариант первый, банальное переутомление, вегетативная реакция на стресс. Объясняет всё, кроме одного, почему прана не отреагировала с первого раза.

Вариант второй, что-то с магическим центром. Но сейчас я его проверил, и всё было в норме.

Странно всё это. Я достал из ящика блокнот. Открыл на чистой странице и написал сверху дату.

'9:40. Головокружение, длительность ~10 сек. Головокружение системное, вращательное. Сознание сохранено. Провокатора нет.

9:41. Прана — первая попытка неудачна. Полное отсутствие отклика.

9:43. Вторая попытка — успешна, но с сопротивлением. Латентность ~20 сек.

Скан: отклонений нет. Все системы норма.

Продолжительность полного восстановления: неизвестно'.

Я подчеркнул последнюю строку и добавил ниже:

«Наблюдать. При повторе фиксировать время суток, предшествующие события, локализацию».

Пока что на этом всё. Больше ничего сделать не получится, и я закрыл блокнот. И тут мне вспомнилось «Опасность».

Голос сказал это перед историей с заводом. И я тогда, честно говоря, привязал предупреждение к заводу, потому что завод был самой большой и самой громкой опасностью в моей жизни. Логично же.

Но Голос никогда не был конкретным. И вполне мог иметь в виду что-то, связанное с моей праной. Закрыл глаза, снова проверил магический центр. Всё работало как надо.

Странно…

Дверь в мой кабинет распахнулась.

— Саш! — Лена возникла на пороге с журналом. — Кречетов просит подписать до конца дня, а я забыла отдать. Извини!

— Давай, — сказал я и взял ручку.

Пока что буду наблюдать.

После ухода Лены я занялся другим вопросом. А именно пропавшими картами. После расследования в старой кочегарке у меня появилась зацепка, прошлый врач, который работал до меня на моём участке. Это было давно, и много персонала уже сменилось в поликлинике. Но не все.

Я вызвал к себе Остроухову. Галина Фёдоровна пришла через десять минут, аккуратно села напротив меня.

— Слушаю, Александр Александрович.

— Галина Фёдоровна, вы же в поликлинике работаете уже лет тридцать?

— С двухтысячного года, — с достоинством сказала она.

— Значит, вы помните, кто вёл мой участок до меня.

Остроухова помолчала, вспоминая.

— Цыганков, — сказала она. — Валерий Петрович Цыганков.

— А что с ним стало?

— Уволился, — она пожала плечами. — Собрался и уехал из Аткарска.

— Куда?

— А кто его знает. Говорили, к родне куда-то, не то в Волгоград, не то ещё дальше.

— Хороший был врач?

Остроухова чуть прищурилась.

— Хороший, — сказала она. — Настоящий. Он на вызовы ходил зимой пешком, если машины долго не было.

— А почему уехал?

Повисла пауза.

— Александр Александрович, — сказала Галина Фёдоровна. — Он в последний год был сам на себя не похож.

— В каком смысле?

— Молчаливый стал. Дёрганый. Раньше постоянно анекдоты рассказывал, а потом сидел один, чай пил и в стену смотрел. Мы думали, устал. У него жена тогда болела тяжело.

Я кивнул.

— А потом взял и уехал?

— Взял и уехал, — она поджала губы. — Заявление написал, две недели отработал и всё. Даже проводы не стали делать, он не захотел.

— Галина Фёдоровна, а в тот его последний год… в больнице ничего странного не происходило?

Остроухова посмотрела на меня очень внимательно.

— Вы о чём?

Умная женщина.

— Например, повышенная смертность, — осторожно предположил я.

— Это было, — кивнула Галина Фёдоровна. — Я тогда совсем молоденькой была, и помню, что было много смертей на участках.

— Вскрытия были?

Остроухова хмыкнула.

— Александр Александрович, вы молоды конечно, и то время совсем не помните. Пятый год. У нас в морге патологоанатом был один на три района, и он приезжал по вторникам. Формально всё делали. По-настоящему — не всегда.

— Понял.

— Тогда никто не копал, — сказала она. — Времена были тяжёлые. Умер и умер, царствие небесное.

— А Цыганков про эти случаи что-нибудь говорил?

— Ничего не говорил, — помотала она головой. — По крайней мере мне.

Я снова кивнул.

— Спасибо большое, — сказал я. — Тогда это всё.

Остроухова вышла. Через полчаса после её ухода пришла Елена Александровна. Я повторил ей все те же вопросы.

— Валерий Петрович. Да, помню. Работал такой, потом уехал.

— Расскажите как это было.

Она задумалась, глядя куда-то в сторону окна.

— Он всё время повторял одну вещь, — сказала она. — В последние месяцы. Говорил «В городе больные какие-то не такие стали».

— В каком смысле не такие?

— Я не знаю. Я его тогда спросила, он не объяснил. Только рукой махнул. Говорил ещё, что назначения не работают так, как должны. Что он лечит, как учили, а получается по-другому.

— Он приводил примеры?

— Он был не из тех, кто приводит примеры, — она чуть улыбнулась. — Он был тихий. Знаете, Александр Александрович, он за все годы, что я его помню, ни разу не повысил голос. Ни на медсестру, ни на пациента, ни на завотделением. Такой человек был. Но перед уходом стал ужасно раздражительным, и пару раз сорвался. Мы все решили, что это из-за проблем дома. У него жена болела. А потом собрался и уехал.

— Елена Александровна, спасибо.

— Не за что, — она встала. — Только вы мне так и не сказали, зачем вам это?

— Просто узнаю про старого врача, — ответил я.

— Ну да, — она покачала головой и вышла.

Так, у меня есть кое-какие зацепки. Следующий пункт — покопаться в старых личных делах сотрудников. Может быть, там остались контакты самого Цыганкова…

Странно, что он все эти карты не сжёг. Мог просто выкинуть в мусор, и никто бы никогда ничего не нашёл, потому что в нулевых за учётом старых карт никто не смотрел.

Интересно всё это.

К обеду вселенная решила, что мне надо отдохнуть от размышлений, и прислала Чердака.

Он вошёл, как всегда резко распахнув дверь на всю ширину, и я мысленно поблагодарил того, кто ставил в этом кабинете доводчик.

— Саня, брат! — объявил он. — Хорошие новости!

— Садись, — улыбнулся я.

— Компрессор! — он плюхнулся на стул. — Я его нашёл!

— Где?

— В гараже у Митрича, — он развёл руками. — Помнишь, у него сын мебелью занимался? Так вот там стоял безмасляный, старый, но нормальный. Я его выпросил, разобрал, продул, фильтр поменял, реле почистил. Работает!

— Точно работает?

— Гудит как трактор, — честно сказал Чердак. — Но давление держит. Я его два часа гонял, ничего не отвалилось.

Значит, стоматология проживёт неделю. Хоть что-то.

— Ренгачёв в курсе?

— В курсе. Они с Измайловым и Розовым уже туда бегали смотреть. Неразлучная троица прям. Измайлов сказал, что «шумит, но приемлемо», а Ренгачёв сказал, что готов работать хоть с кузнечными мехами, лишь бы не отправлять людей в Саратов.

Похоже на Женю.

— Хорошо, — сказал я. — Но это временное решение. Заявку на новый компрессор я всё равно подал, и не отзову.

— А зачем, если этот работает?

— Потому что «работает» у безмасляного компрессора возраста двадцать лет — это состояние, а не свойство, — сказал я. — Он может гудеть ещё три года, а может встать в пятницу посреди приёма. И тогда ты у меня будешь искать второго Митрича.

Чердак почесал затылок.

— Логично, — признал он.

— Заявка идёт, компрессор работает, все довольны, — сказал я. — Ты молодец.

Он расцвёл, но с места не поднялся.

Я это движение знал. Когда Чердак получил похвалу и не убежал сразу её кому-то пересказывать, значит, пришёл он не за этим.

— Саня, — сказал он. — У меня разговор.

— Ага.

— Серьёзный.

По-другому и не бывает.

Он поёрзал на стуле.

— Муха и Чародей предложили бизнес.

Звучит как начало плохого анекдота.

— Какой?

— В общем идея такая, — затараторил он. — Купить газель-рефрижератор, но живую и заняться перевозками. Кирюха-то дальнобойщик, он маршруты знает, он клиентов знает, у него связи по всей области. Лёха готов на погрузке-разгрузке пахать. А я, ну… я вложусь и буду помогать с организацией.

— Сколько стоит газель?

— Смотрели за шестьсот. Есть за четыреста, но там убитая.

— И вы втроём складываетесь?

— Ну да. По двести.

Я откинулся на спинку стула.

— Ты хочешь моего совета или моего благословения?

— Совета, — сказал он. — Саня, у меня скоро ребёнок. А вдруг прогорим? Двести тысяч — это… это для нас с Лизкой много. Гришаня потом вернёт свой долг, но всё равно, тут деньги явно вернутся, а если прогорим в бизнесе — то ничего не получу.

— Бизнес-план есть?

— Ну… Кирюха говорит, что рейс до Саратова и обратно — это столько-то, а в месяц можно сделать столько-то…

— Это не бизнес-план, это устный оптимизм, — сказал я. — Бизнес-план — это бумага, где написано сколько стоит машина, сколько солярка, сколько страховка, сколько ремонт в год, сколько налоги, сколько стоянка, сколько вы платите себе. И внизу цифра, через сколько месяцев вы вернёте вложенное.

Чердак завис.

— Такого нет, — признал он.

— Хорошо. Кто оформляет ИП?

— Кирюха, наверное.

— «Наверное»?

— Мы не обсуждали.

— Значит, на Кирюху оформляется ИП, машина, договоры с клиентами и все деньги, — сказал я. — А ты вносишь двести тысяч и остаёшься человеком, который «помогает с организацией». Кирюха — твой друг, я знаю. Но объясни мне, как ты через год докажешь, что эта газель на треть твоя?

Чердак почесал голову.

— Никак, — сказал он.

— Правильно. Дальше. Как делите прибыль?

— Ну на троих.

— Поровну?

— Ага.

— Кирюха будет крутить руль двенадцать часов в сутки. Лёха будет таскать ящики. Ты будешь звонить по телефону и вести таблицу. Прибыль — на три равные части?

— Это несправедливо, — признал он.

— Это неважно, справедливо или нет. Важно, что вы этого не обсудили, а значит, обсудите через полгода. И обсуждать будете уже не как друзья, а как трое мужиков, которым не хватило денег.

Чердак посмотрел на меня.

— А что делать-то? — спросил он. — Ты говоришь, не влезать?

— Я не говорю не влезать, — сказал я. — Перевозки в нашем районе — нормальная тема. Кирюха действительно знает дело, а это самое важное. Из этого может выйти хороший бизнес.

— Тогда что?

— Только на бумаге, — сказал я. — Всё. Доли, кто чем занимается, кто сколько получает и за что, кто отвечает. И самое важное в договоре с друзьями — это не как делить прибыль. Это как разойтись, когда кому-то из вас надоест или прижмёт. Ты через год можешь захотеть свои двести тысяч назад, потому что ребёнок, потому что жизнь. И у тебя должно быть написано, как ты их получишь.

Чердак медленно кивал.

— Хочешь — пусть придут ко мне, — добавил я. — Втроём, вместе сядем и я с ними поговорю. А потом покажем Михаилу Борисовичу, он посмотрит бумагу глазами юриста, за небольшие деньги.

— Он же адвокат, это дорого.

— Договоримся.

Чердак выдохнул.

— Понял, — сказал он. — Значит, пока думаем.

— Пока думайте, — согласился я. — И вот что, не думай, что я против. Я не против. Я против того, чтобы твоя дочь через год спрашивала маму, почему папа не разговаривает с дядей Кирюхой.

— У меня сын будет, — машинально сказал Чердак. — Никаких дочек.

— Тем более.

— Саня, брат, спасибо! — сказал Чердак. — Ты мозг, как обычно!

Он встал и вышел из кабинета.

После его ухода я решил ещё ряд дел, а потом решил сходить к Марье Ильиничне.

Она уже закончила приём, и заварила чай. Увидела меня и улыбнулась.

— Александр Александрович, — сказала она. — Садитесь. Как раз свежий.

— Не откажусь.

Она поставила передо мной кружку.

— За медсестру и стол спасибо, — сразу же сказала она. — Светочка прекрасная девушка, и работать мне стало проще. Сейчас она на участке. Мы уже разобрались с половиной адресов.

— И?

— И ничего, — она села напротив. — Все препараты на месте. Упаковки целые, блистеры расходуются по графику. Я проверяла остатки и сверяла с датами выдачи. Недостачи нет.

— Все пьют?

— Все, кого я видела своими глазами, — уточнила она. — Я не наивная, Александр Александрович. Кто-то мог показать мне полный блистер и выкинуть таблетки в форточку. Но следов того, что кто-то препараты уносит, продаёт или собирает, я не нашла. А это я бы увидела.

Значит, пока ничего. Что ж, будем искать, для Лили очень важно найти виновного.

— Спасибо, — сказал я. — Вы очень много сделали.

— Остальные пройду позже.

Мы помолчали, каждый наслаждаясь чаем.

— Марья Ильинична, — сказал я. — А как вы вообще в медицину попали?

— Случайно. Я в училище пошла, потому что там общежитие давали. Родом я из деревни, семь человек детей, а я старшая. Мне надо было куда-то уехать, чтобы младшим еды больше осталось.

— А потом?

— А потом я попала на практику в тубдиспансер и поняла, что мне не страшно. Всем было страшно, а мне нет. Ну и осталась.

— А тюрьма?

— Колония, — поправила она. — Двенадцать лет в медчасти. Туберкулёз там был как насморк, у каждого второго. Вот там я и научилась.

— Чему именно?

Марья Ильинична подумала.

— Не верить на слово и не бросать человека, — сказала она. — Это, вообще, две вещи, которые обычно не сочетаются. Обычно человек либо доверчивый и добрый, либо недоверчивый и злой. А надо уметь одновременно.

— А потом перевелись сюда?

— Потом мужа перевели, а я за ним, — она пожала плечами. — Он умер девять лет назад. А я осталась.

Снова помолчали.

— Здесь, знаете, особые люди, — сказала она через минуту. — В Аткарске. Они в таблетки не верят. Вообще. Они верят в баню, в самогон и в то, что «само пройдёт». Но врачу они верят.

— Странная комбинация.

— Никакая не странная. Они не лекарство пьют, Александр Александрович. Они вам верят и поэтому пьют.

Она посмотрела мне в глаза.

— Так что всегда помните это.

Я кивнул. Мы ещё немного поговорили о пустяках, и я ушёл.

После поликлиники отправился в администрацию, там тоже меня ждала работа.

Старовойтов поймал меня в коридоре на выходе. Разумеется, случайно. Мэр вообще очень много ходит по коридорам своей администрации и очень часто там кого-то случайно встречает.

— Александр Александрович! — он раскинул руки, как будто мы не виделись год. — Вот удача. Вы уже приняли решение?

— Пока думаю.

Старовойтов улыбнулся.

— Думайте, думайте, — сказал он. — Дело серьёзное, торопиться нельзя. Только помните одну вещь.

— Какую?

— Вы всегда говорили, что любите людей, — он чуть наклонил голову. — Что вы за них. И я вам верю, я вас за это уважаю. Так вот завод — это тоже для людей. Для всего города. Рабочие места, налоги. А из налогов, между нами, и медицина ваша. Новое оборудование, ремонт корпуса, всё оттуда.

— Я знаю, откуда идут налоги.

— Так и я про это, — он развёл руками. — Не для себя же прошу.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я думаю о людях, — сказал я. — Именно поэтому и не тороплюсь.

Улыбка на секунду стала чуть тоньше.

— Хорошо сказано, — одобрил он. — Вот и славно.

Он похлопал меня по плечу.

— Только не затягивайте, Александр Александрович. Время сейчас такое, что долго думать себе дороже.

— Я запомню.

— Запомните, — кивнул мэр. — Всё, не задерживаю. Вам работать, мне работать.

И пошёл дальше по коридору.

Я же пошёл к себе в кабинет, пару часов просидел с делами там.

В «Шёпот Полыни» зашёл ближе к семи. Как обычно, в лавке творилось что-то странное.

Ритмичное хлопанье в ладоши. Стук каблуками, с оттяжкой. И поверх всего гитарный проигрыш из телефонного динамика.

Посреди зала, между стойкой и стеллажом с травами, стоял Женя. В зубах у него была красная роза.

Он держал руки над головой, изогнувшись так, как человеческий позвоночник изгибаться не должен, и бил ногой в пол в примерном соответствии с ритмом.

Варя сидела на табурете за прилавком и хохотала. Катя стояла у кассы, прикрывая рот ладонью и глядя на всё это круглыми глазами.

Геннадий сидел на коробке с чабрецом и с абсолютно серьёзным, каменным лицом отбивал ритм по картону. Ритм он держал лучше телефона.

— Так, — сказал я.

Женя развернулся ко мне, не разжимая зубов, и сделал что-то, что, видимо, означало приветственный поклон.

— Мгмф, — сказал он.

— Что происходит?

— У нас два месяца! — выдохнула Варя, отсмеявшись. — Сегодня! С первой встречи! И он решил станцевать мне фламенко, танец такой.

Женя выпрямился, вынул наконец розу из зубов и торжественно протянул её Варе. Роза была слегка обкусанной с одной стороны, но в целом держалась достойно.

— Это, между прочим, сложнее, чем кажется, — сказал он с достоинством. — Тут нужна осанка.

— Тут нужна медицинская страховка, — сказал я. — Женя, ты мне товар хотя бы не роняй.

Варя встала, забрала розу и поправила косу.

— Саш, — сказала она. — Это лучший мужчина на свете. Я его никому не отдам.

— Никто и не претендует, — сказал я. — Особенно после этого.

Геннадий поднялся с коробки.

— Ритм был правильный, — сообщил он. — Я держал сорок восемь ударов в минуту.

Я кивнул, и перешёл к делам. Ко мне тут же поднырнула Катя с папкой.

— Александр Александрович, этикетки. Вот эти три надо подписать, а вот тут я состав переписала, потому что в старой было «зверобой», а по факту у нас зверобой продырявленный, и я подумала, что правильнее указать полностью.

— Молодец, — сказал я и подписал. — Именно так и надо.

Катя покраснела и ушла к кассе. Никита возник из подсобки с телефоном в руках.

— Саш, глянь. За неделю охваты выросли в два с половиной раза.

— За счёт чего?

— За счёт того, что я перестал выкладывать красивые баночки и начал выкладывать, как Геннадий заряжает посылки.

— А Геннадий в курсе, что он лицо бренда?

— Я в курсе, — сказал Геннадий из-за стеллажа. — И в связи с этим у меня вопрос о премии.

— За что?

— За энергетическое сопровождение продаж.

На самом деле энергетическим сопровождением продаж занимался как раз я. Каждый раз, приходя в лавку, я напитывал праной травы.

В этот раз я тоже это сделал, прана отозвалась легко.

— Геннадий, у нас нет такой статьи расходов.

— Значит, надо создать, — невозмутимо сказал он.

— Обсудим в конце месяца, — сказал я.

Закончив с делами, я оглядел лавку. Все занимались каждый своим делом, и лавка жила свою жизнь. Отлично.

После лавки я отправился домой. Думал про завод, про собак, про Цыганкова.

И в этот момент послышался ужасный рёв. Из-за поворота вылетел байк, и развернулся передо мной в трёх метрах.

Байкер снял шлем.

Да ладно⁈