Я поблагодарил бы его за информацию, хотя благодарить было не за что.

— Владимир Сергеевич, — сказал я. — Давайте начистоту. Вы мне сейчас звоните зачем?

— В смысле?

— В прямом. Приказ вы подписали задним числом, представление в область ушло. Дело сделано. Можно было не звонить и спать спокойно. Но вы звоните в субботу вечером. Значит, вам от меня что-то нужно.

Старовойтов помолчал.

— Вы всегда так с людьми разговариваете?

— Не со всеми, только с мэрами города, — усмехнулся я.

Ну не смог удержаться от шутки.

— Мне нужно, чтобы в понедельник вы не упоминали администрацию, — сказал он наконец. — Ни одним словом. Заключение вы делали как врач, а не как советник. Совещаний у меня в кабинете не было. Вы вообще действовали отдельно от мэрии.

— А что мне за это будет?

— Простите?

— Я и не собирался упоминать свою работу в мэрии, так что можете быть спокойны за своё место. А вот за свою совесть едва ли. Но вы так просите об этом… Что я требую хоть чего-то взамен. Например, скажите, чем этот завод важен для вас. И не говорите про деньги, должна же быть ещё какая-то причина.

Старовойтов долго молчал. Я даже подумал, что связь оборвалась.

— Я не хочу быть тем мэром, который разрушит город. Я хочу сохранить инфраструктуру. Завод, рабочие места. Чтобы город не умер.

— Красиво, — сказал я. — Только вот это неправда.

— В смысле?

— Это удобное оправдание для вас. Но вы защищаете не людей, а вывеску на заводе. У вас есть цифра рабочих мест, сколько там, триста. А шестеро, которых ночью вынесли из цеха, это фамилии. И почему-то, когда речь про них, вы про город не вспоминаете. Для вас люди не важны, и никогда не были важны.

Снова повисла тишина.

— Вам легко говорить, — сказал он глухо. — Вы полечили и ушли. А мне здесь бюджет верстать.

— Мне не легко, — сказал я. — Я могу лишиться работы, лишиться всего. И всё равно буду стоять на своём. Потому что я не завод закрыть пытаюсь. А программу, пилотный проект по «Энергии смены». Это разные вещи, Владимир Сергеевич. А вы чего боитесь? Можете не отвечать. Я вас услышал, спасибо, что предупредили про риски собрания в понедельник. Всего доброго.

И я повесил трубку. Старовойтов мне не перезвонил.

Утром следующего дня проснулся в семь утра. Не от будильника, его на воскресенье я милосердно не заводил. Проснулся я оттого, что на груди у меня сидело нечто тяжёлое и смотрело в упор.

Федя. Который за это время отъелся до размеров взрослого Фёдора.

— Доброе утро, — сказал я ему.

— Мурр, — отозвался кот.

— Меня, между прочим, завтра могут лишить лицензии.

— Мяу, — что означало, что его миска пуста, и это важнее любых лицензий.

— Кормить будешь? — спросила Лиля, не открывая глаз.

Я аккуратно снял кота с груди и переложил на Лилю. Кот немедленно оценил новую позицию как стратегически более выгодную и лёг ей на голову.

— Саш, — сказала Лиля из-под кота. — А если правда лишат?

— Тогда буду дома чаще, — усмехнулся я. — Коты одобряют. Да и борщ тебе варить буду.

— Я серьёзно, — она выбралась из-под Феди. — Ты же не сможешь без работы врачом!

— Значит, буду искать другие пути, — сказал я. — Всё равно сделать больше ничего нельзя. А сегодня у нас просмотр дома. Так что вставай.

Перед боем надо заниматься чем угодно, только не еще одним боем. Это я усвоил уже давно.

Лиля ворчливо поднялась и принялась за сборы. В одиннадцать мы уже стояли у понравившегося нам дома.

Николай Степанович встретил нас у калитки в тапках, в тренировочных штанах и с полотенцем на плече. Я невольно вспомнил, как Чердак выдернул его прямо из-за плиты, и привёз разговаривать о доме.

— О, доктор! — обрадовался он. — А я вас с девяти жду.

— Мы на одиннадцать договаривались, — удивился я.

— Ну а я с девяти жду, — резонно заметил он. — Проходите, проходите. Это супруга?

— Лиля, — представилась Лиля. — Пока что нет.

— Дело поправимое, — деловито сказал Николай Степанович.

И начался осмотр. Который проходил по весьма своеобразной схеме.

— Вот сени, — сказал он, когда мы вошли в прихожую. — Сени добрые. Тут раньше валенки сушил постоянно.

— А сейчас? — спросила Лиля.

— И сейчас сушу, — вздохнул он. — Но сейчас никто валенок не носит. Вы носите?

— Нет.

— Вот и я о чём, — покачал он головой.

В прихожей был отличный ремонт. Шкаф-купе. Стойка для обуви. Не могу представить здесь валенки. Да и сенями это было сложно назвать.

— Кухня, — объявил Николай Степанович, распахивая дверь.

Кухня была отличная. Гарнитур, вытяжка, плита на четыре конфорки, столешница под камень.

— Плита газовая, — сказал хозяин. — Духовка электрическая. Вытяжка работает, но я ей не пользуюсь.

— Почему?

— Гудит, — пояснил он.

— Так она и должна гудеть.

— Вот поэтому и не пользуюсь, — объяснил он. — Дочь на новый год дарила.

Лиля открыла один шкафчик, потом второй. Провела рукой по столешнице. Всё было сделано на совесть. Похоже, дочка у Николая Степановича зарабатывала хорошо и задаривала отца подарками. А теперь вот он решил и совсем к ней переехать.

Потом мы пошли дальше.

— Санузел, — важным голосом объявил Николай Степанович.

Санузел был совмещённый, но огромный. Плитка, душевая кабина, полотенцесушитель.

— Кабина с гидромассажем, — гордо сказал хозяин.

— Работает?

— Работает.

— Вы им пользуетесь?

Он помолчал.

— Один раз пользовался, — Николай Степанович потёр шею. — Ощущения, доктор, я вам скажу, как будто тебя допрашивают. Стоишь, а в тебя со всех сторон бьёт. И музыка ещё играет.

— Там ещё и музыка?

— Да, только я так и не понял, как её настраивать, — вздохнул он. — Это мне дочка устанавливала, подарок на юбилей. И играет там всегда песня «Угнала тебя, угнала. Ну и что же здесь криминального?» А я никого не угонял.

Ёлки-иголки.

— Хорошая песня, — невозмутимо сказал я.

— Хорошая, — согласился он. — Но не когда ты голый и в тебя бьёт водой в самые заветные места.

И не поспоришь. Мы прошли в спальню. Кровать двуспальная, шкаф, две тумбочки. Из спальни прошли в другую комнату, где стояла одинокая беговая дорожка.

— Мой тренажёрный зал, — гордо объявил Николай Степанович.

Даже спрашивать ничего не стал. После просмотра дома и моих уточняющих вопросов мы вышли во двор.

— А вот тут у меня баня, — торжественно объявил он, останавливаясь посреди участка.

Я огляделся. Бани не было. Была ровная площадка, аккуратно выложенная плиткой, и на ней четыре бетонных блока.

— Николай Степанович, тут нет бани.

— Бани нет, — легко согласился он. — Место есть. Фундамент вон, залит. Коммуникации подведены, труба вон торчит, видите?

— Вижу.

— Ну вот. Баню любой дурак поставит. А место найти — это, доктор, талант нужен. Я это место три года выбирал. А вот поставить не успел, это уже сами.

— Три года выбирали, — уточнил я, — и не успели поставить?

— Так весь талант на выбор ушёл, — развёл руками Николай Степанович. — На стройку уже не осталось.

Лиля отвернулась к яблоням. Я вспомнил, как рассказывал друзьям Чердака про пользу бани. А было бы правда неплохо иметь такую у себя на участке. Заодно и доказал бы им, что теорию знаю не только на словах.

— Отлично, — кивнул я. — А это яблони?

— Да, три штуки. Антоновка, белый налив и вон та. Я не помню, как третья называется. Я у соседей спрашивал, у агронома одного спрашивал, никто не знает. Яблоки кислые, но вкусные.

Мы дошли до погреба, который был отдельно от дома. Он откинул крышку и сделал приглашающий жест.

— Погреб сухой. Вентиляция есть. Банки стоят как в аптеке, ничего не плесневеет.

Я наклонился и посветил фонариком телефона. В дальнем углу, за пустым ящиком, что-то отчётливо фыркнуло.

— Николай Степанович, — сказал я. — У вас в погребе кто-то живёт.

— А, — махнул он рукой. — Это Гоша.

Замечательно!

— Кто такой Гоша?

— Ёж.

— У вас в погребе живёт ёж?

— Ну а что ему на улице делать, — пожал плечами Николай Степанович. — Он тут третий год. Мышей ловит, между прочим. Полезный.

— А банки?

— Банки он не трогает. Он культурный.

Опять ёж. Я вспомнил Шарфикова, его попытки погладить ежа, укус и последующие уколы от бешенства. Эти ежи меня преследуют! Обязательно придётся с ним что-то решать.

— Гладить его не пробовали? — на всякий случай уточнил я.

— Я что, дурак? — искренне удивился хозяин.

Вот с кого некоторым терапевтам стоило бы брать пример.

— В общем, нам всё нравится, мы готовы брать, — сказал я.

Лиля с улыбкой кивнула.

— А торговаться? — тут же спросил Николай Степанович.

Документы на дом он показал в самом начале и цену уже сказал.

— А смысл? Цена нормальная. Дом хороший. Я не люблю торговаться, когда меня всё устраивает, это неуважение к обеим сторонам.

Николай Степанович заметно расстроился. Он готовился к торгам.

— Ну ладно, — сказал он. — Тогда условия.

— Какие условия?

— Кот.

Подборка самых неожиданных поворотов при покупке дома!

— Что кот?

— Кот у меня есть, Тимофей. Ему четырнадцать лет. Я к дочери в Саратов уезжаю, в квартиру, на девятый этаж. Он там сдохнет, доктор. Он всю жизнь во дворе живёт. Я вам скидку дам. Просто пусть живёт. Он не объедает никого, он мышей…

— Оставляйте.

Николай Степанович поднял голову.

— Что? — не веря своему счастью, переспросил он.

— Оставляйте кота. У нас своих два есть. Третий кот ситуацию принципиально не изменит.

Николай Степанович помолчал.

— Вы это… — сказал он хрипло. — Хороший человек.

— Ещё какой! — добавила Лиля.

Мы потратили около часа, обсуждая детали. Договорились о риэлторе, и назначили сделку через неделю. Дом в ипотеку, но Сбербанк давал мне её без проблем. Всё-таки я долго проработал у них в программе СберЗдоровье.

Надеюсь, я всё-таки не лишусь основной работы.

Я проводил Лилю до дома, а сам отправился по другим делам. Мне написала Ольга, захотела встретиться. Мы пересеклись в парке возле кофейни, где вчера она встречалась с Валерием Петровичем.

Выглядела Ольга хорошо. Сегодня я не планировал снова её лечить, но праной при встрече быстро проверил её состояние. Ей стало чуть лучше, отлично.

Мы поговорили о её лечении, о неважных делах.

— Он пришёл на сорок минут раньше, — сказала она вдруг. — Я думала, это я приду раньше. А он уже сидел с букетом.

— С букетом?

— Ага, — Ольга усмехнулась. — Дурацкий такой, три хризантемы. Он его положил на скамейку рядом с собой и не отдал сразу. А потом смутился, что не отдал, и так с ним и сидел.

Она замолчала. Я тоже молчал. Молчать в таких разговорах было очень важно.

— Он не оправдывался, — сказала Ольга. — Вот это меня добило. Я ждала, что он начнёт рассказывать, как и почему он пропал. А он нет… И знаете, в разговоре я случайно сказала «папа». И он так побледнел. В итоге он в среду придёт ко мне в гости домой. Я пока не готова жить вместе с отцом…

— Это абсолютно нормально, — заверил её я.

Симонова внимательно посмотрела мне в глаза.

— Александр Александрович, — сказала она через минуту. — А зачем вам это всё?

— Что именно?

— Ну вот это. Вы врач. Вам положено анализы смотреть и капельницы назначать. А вы меня с отцом мирить пытаетесь, вы с его просьбы разыскали меня, потом ещё раз нашли, помогаете. Зачем?

Я подумал.

— Потому что я не могу иначе, — сказал я. — Я случайно оказался вовлечён в эту историю. Правда случайно, потому что шкаф в регистратуре упал. И не могу теперь оставить всё просто так.

Ольга улыбнулась.

— Шкаф упал, серьёзно?

— Цепочка из шкафов, — ответил я. — Так будет точнее.

— Я пока не готова его простить. Но я, кажется, готова впустить его в свою жизнь. А это уже кое-что.

— Это уже кое-что, — кивнул я.

Мы ещё немного поговорили и разошлись. Я отправился в свою лавку.

У входа стояла очередь, и это было очень странно. Геннадий метался туда-сюда.

— Александр! — заорал он, увидев меня. — Александр, у нас аврал! Варька вызвала всех! Люди приехали! Из Екатериновки! Из Петровска! Вон те, — он ткнул пальцем, — аж с Ртищево!

— Зачем?

— Фотографироваться!

— С кем?

Гена сделал паузу и произнёс с придыханием:

— С Кудесницей.

Ёлки-иголки.

— Геннадий, кто такая Кудесница?

— Курица! — он всплеснул руками. — Я имя придумал! Кудесница! Это же бренд, Александр! Я уже прикинул: наклейки, кружка, отдельная витрина под её продукцию…

— Какая у курицы может быть продукция?

— Яйца.

— Не в травяной же лавке, — вздохнул я.

Пробрался внутрь. Варя поймала меня возле стеллажа.

— Это действительно все желающие посмотреть на курицу. Которая, по слухам, чуть ли не сама травы продаёт, — поделилась она со мной. — Но попутно покупают, и покупают очень хорошо.

— Насколько хорошо?

Варя молча повернула ко мне журнал. Я посмотрел на цифру и решил, что курице, пожалуй, положена премия.

— … да, курицы сейчас нет, — раздался голос Никиты. — Она отдыхает. Но раз уж вы приехали — обратите внимание, у нас как раз сбор с пустырником, который очень хорош при нервном перенапряжении в дороге. Дорога-то дальняя была?

— Дальняя, — раздался голос женщины.

— Вот. Два пакета?

Молодец, выручку делает отличную. А мне сейчас это особенно важно со всеми тратами и событиями.

Тут в лавку зашёл мужчина лет сорока, в костюме. Поспешил ко мне.

— Здравствуйте. Бровин Станислав Евгеньевич, территориальный отдел Роспотребнадзора. Ко мне поступил сигнал о содержании живой птицы в помещении розничной торговли пищевой продукцией.

Ну вот, накукарекались. Или что там курицы делают? Накококались?

— Здравствуйте, — сказал я. — Агапов Александр Александрович, я собственник. Проходите.

— Мне поступил видеоматериал, — он повернул ко мне телефон. На экране была наша реклама. Именно тот момент, где рыжая курица вальяжно входит в кадр и смотрит в объектив.

Настолько сильно их заинтересовало это видео, что даже в воскресенье проверка к нам пришла!

— Да, — сказал я. — Это наш ролик.

— То есть факт нахождения птицы в помещении вы подтверждаете?

— Подтверждаю.

— Тогда мне придётся составить…

— Секунду, — сказал я. — Вы неверно формулируете сигнал. Сигнал звучит как «содержание живой птицы». Содержание — это когда птица наша, живёт у нас и мы её держим.

— А она не ваша?

— Нет, — сказал я. — У нас вообще нет курицы.

Проверяющий поднял бровь.

— А это тогда что?

— Это курица соседей, — сказал я. — Соседка, дом напротив, вон её забор видно. И курица её сбежала через открытую калитку. Во время съёмки дверь была открыта, курица зашла, десять секунд постояла, посмотрела в камеру и ушла обратно. Мы её не заводили, не кормим, не содержим и, честно говоря, даже не приглашали.

— Но она в кадре.

— В кадре, — согласился я. — Как и покупатели. Их мы тоже не содержим.

Мужчина помолчал.

— А почему вы её не выгнали?

— Потому что оператор кричал «не двигайтесь, снимаем», — сказал я. — Вы сами попробуйте выгнать курицу бесшумно. Это невозможно, я узнавал.

— Хорошо, — сказал Станислав Евгеньевич. — Осмотр помещения я всё равно проведу.

— Разумеется. Варя, покажи товарищу всё. Сертификаты в верхней папке, журнал приёмки во второй, санитарные книжки в третьей. Помещение просматривается насквозь, подсобка вон там, чердака нет, подвала нет, курицы нет.

Он ходил довольно долго. Смотрел добросовестно, без придирок. Я не мешал. Человек делает свою работу, а работа у него, судя по мешкам под глазами, не самая спокойная.

— Нарушений не вижу, — сказал он наконец. — Птицу в помещение не пускайте. И это… Есть что-нибудь, чтобы спалось лучше?

— Давно не спится?

— Месяца три, — признался он.

Я подобрал Бровину хороший сбор с мелиссой, объяснил, как заваривать, и отдельно посоветовал не пить его на ночь вместе с кофе. Он ушёл довольный.

— Геннадий, — позвал я. — Больше никаких куриц. Даже Кудесниц.

Он задумался.

— А если, — медленно сказал он, — мы заключим с соседкой договор на рекламное сотрудничество… и тогда курица будет привлечённым лицом, а не имуществом…

— Геннадий!

— Я просто рассуждаю, — обиженно сказал он.

Варя прыснула со смеху и вернулась к очереди. Что ж, даже если лишат лицензии, лавка останется со мной.

После лавки я пошёл на встречу с Мельниковым. Тот уже тоже был в курсе произошедшего в пятницу вечером.

Мы встретились в моём кабинете, куда я забежал по рабочим делам.

— Александр Александрович, ну зачем вы? — спросил Роман Андреевич. — Ведь если бы поехал я…

— То тебя могли бы убедить не звать скорую, и последствия были бы плачевными, — закончил я за него. — Так что всё мы сделали правильно.

— Но из-за меня…

— Ты тут ни при чём, — отрезал я.

Мельников помолчал. Руки у него сжались в кулаки.

— Я завтра пойду на комиссию, — сказал он. — Я хочу рассказать про наработку с другими пропорциями психостимуляторов. Про то, что из-за неё отравились люди. И что вы просто всем помогли. Александр Александрович, они же вас за меня топят. Я не могу вот так стоять и смотреть.

— Нет, не пойдёшь.

— Но почему?

— Если ты признаешь свою вину, им это будет выгодно. Комиссия получит виновного. Не завод, не программу, не Тарасенкова, а конкретного фельдшера Мельникова, который химичил в подсобке. Всё, вопрос закрыт. Производство продолжается, потому что оно ни при чём, это же фельдшер-энтузиаст воду мутил. Ты станешь стрелочником, на которого всё спихнут. Меня не тронут в этом случае, да. Но линия останется, и через месяц парни в цеху опять начнут глотать этот порошок. Ещё и без тебя.

— Я об этом не подумал, — сказал он. — И что мне делать?

— Работать. Мне нужен свой фельдшер на предприятии. То, что ты не явился по зову начальника смены — не повод тебя увольнять. Мне ты там нужен. Одно но, напишешь мне объяснительную. По поводу этих своих дополнительных экспериментов.

— И вы это отнесёте на комиссию?

— Нет.

— Тогда зачем? — растерялся он.

— Затем, что это будет лежать у меня, — сказал я. — Я хочу иметь полную картину. И ещё, полностью останови свою подпольную продажу.

— Я уже остановил, — торопливо ответил Роман.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда на этом всё. Мне твоё присутствие на комиссии не нужно.

Мельников помолчал.

— Александр Александрович. А если вас всё-таки…

— Тогда ты останешься там один, — сказал я. — И будешь делать всё то же самое. Только без меня.

Он побледнел, но кивнул.

— Тогда удачи вам, — он протянул мне руку.

— Удача точно пригодится, — согласился я.

Роман ушёл. Я обвёл взглядом свой кабинет. Вернусь ли я сюда ещё? Так мало в нём успел поработать. Не хотелось бы этого терять.

И тут уже привычным для меня образом стены, потолок и пол исчезли. Я снова очутился в пустоте.

— А я уже думал, ты больше со мной и не поговоришь, — обратился я в пространство.

«Ты правда готов лишиться возможности лечить людей в этом мире?» — спросил Голос.

— Мне бы этого не хотелось, но я не отступлюсь от своих принципов, — отозвался я.

«Ты правда готов лишиться праны, но до последнего помогать людям?» — задал он новый вопрос.

— И этого мне бы не хотелось, — отозвался я. — Но не вижу другого выхода.

«Я должен сказать тебе кое-что очень важное. Ты попал в этот мир не случайно», — заявил Голос.

Ёлки-иголки. Приехали!