Тарасенков смотрел на меня и ждал. Я смотрел на Тарасенкова.

Пауза тянулась. В кабинете тихо гудел кондиционер. Молчание — это хороший инструмент. Люди его очень часто не выносят.

— Я не совсем понял вопрос, — сказал я.

— Да всё вы поняли, — мягко ответил Старовойтов.

— Тогда объясните для протокола.

Слово «протокол» я вставил намеренно. Диктофон лежал в наружном кармане, микрофоном наружу. Пусть будет ясно, что разговор я считаю официальным.

Тарасенков глянул на мэра. Тот чуть заметно повёл плечом.

— Дмитрий Игоревич выразился неудачно, — сказал Старовойтов. — Речь не о конверте, Александр Александрович. Вы не тот человек, которого можно купить деньгами.

Приятно, когда тебя хвалят. Особенно те, кто только что попробовал купить.

Старовойтов чуть придвинул стул. Тарасенков открыл папку и достал три листа.

— Мы говорим о сотрудничестве, — сказал мэр. — Завод входит в город. И не хочет новых скандалов. Теперь завод официально будет заниматься удобрениями, и более ничем. Очистные сооружения вы видели, и убедились, что мы намерены позаботиться о городе. А город доверяет именно вашему мнению. Значит, договариваться надо с вами.

— О чём?

— Например, ремонт в вашем детском отделении. Новый аппарат УЗИ. Закупка новых автомобилей, в том числе для скорой.

Я слушал и ловил себя на неприятном. Мне это было нужно. Не им, а мне.

— А что взамен?

— Просто пара формальных бумаг, — Тарасенков развернул ко мне документы. — Договор на периодические медосмотры персонала. Вы сами сегодня предложили проходить их у вас. Мы согласны. Договор на утилизацию отходов. Через ваш действующий контракт. И акт инспекции. Что вы осмотрели производство и претензий не имеете.

Я откинулся на спинку стула. Первая бумага была настоящая. Третья вполне логичная. Но вот вторая…

— Дмитрий Игоревич, — сказал я спокойно, будто из любопытства. — Объясните мне, я не химик. Вы производите удобрения?

— Минеральные удобрения и агрохимию, да.

— У вас четвёртый класс опасности отходов. У нас медицинские, класс Б и В. Это разные лицензии, разные контейнеры, разные полигоны.

— Мы в курсе.

— Тогда зачем вам наш контракт? — спросил я. — Вам он ничего не даёт. Он вам даже мешает.

Тарасенков не сбился ни на секунду.

— Экономика, — сказал он. — У вас вывоз идёт два раза в неделю, машина уходит недогруженной. Мы платим за долив, вы получаете скидку на тариф. Ваш перевозчик сам предлагал такую схему в области, я проверял.

Ответ явно подготовили заранее. Он даже интонацию не изменил.

Я перевёл взгляд на Старовойтова. Он смотрел в окно.

Вот это было интереснее всего. Мэр умеет держать лицо, я это знал. Но сейчас он вышел из разговора ровно на той бумаге, о которой я спросил.

— Александр Александрович, — сказал он, не поворачиваясь. — Вам предлагают отличный вариант, выгодный. И вы сидите и считаете классы отходов.

— Считаю, — согласился я.

Я сидел и слушал себя. Ждал. Голос молчал.

Он сказал одно слово, когда этот разговор только начался. «Опасность». Больше ничего. Я ждал второго сигнала весь разговор, и второго не было.

Значит, опасность не в этой комнате. Не в этих людях и не в этих трёх бумагах. Она где-то рядом, но не здесь.

Ладони у меня были сухие, и это тоже что-то значило. Тело обычно понимает раньше головы. Сейчас тело было спокойно.

— Хорошо, — сказал я. — Мне нужно время.

— Сколько? — спросил Тарасенков.

— Три дня, — сказал я. — И копии договоров сейчас.

Тарасенков сложил листы обратно в папку. Аккуратно, ровняя края.

— Копии подготовит юрист, — сказал он. — Это пока черновики. Я не даю черновики на руки, вы же понимаете. Потом скажут, что мы что-то подменили.

Я кивнул, ну конечно.

Он дал мне посмотреть, но не дал забрать. Значит, второй договор не должен покидать этот кабинет в бумажном виде.

— Тогда и подписывать буду по чистовику, — сказал я. — С нашим юристом.

— Разумеется.

Старовойтов наконец повернулся от окна.

— Александр Александрович, — сказал он. — Я вам одну вещь скажу по-человечески. Без завода этот город умрёт за десять лет. Вы это знаете лучше меня, вы у себя видите, кто остаётся, а кто уезжает. Завод даёт рабочие места, даёт бюджет городу.

— Знаю, — сказал я.

И правда знал. У меня в приёмном отделении это видно лучше, чем в любой статистике. Молодых почти нет. Есть старики и есть дети стариков, приехавшие на похороны.

— Так не мешайте, — он поднялся. — Или хотя бы не мешайте с той стороны, с которой не разбираетесь.

Мы вышли из кабинета. В коридоре пахло свежей краской и чем-то кислым под ней. Лену привели через пять минут.

— Всё в порядке? — спросил я.

— Да, — сказала она. — Меня по цехам водили.

Мы попрощались у административного корпуса. Тарасенков пожал мне руку. Старовойтов сказал что-то про «жду решения» и ушёл к своей машине.

Костя ждал за воротами, у обочины. Внутрь его так и не пустили.

Мы сели, я закрыл дверь. И только тогда выдохнул.

— Костя, поехали, — сказал я.

Машина тронулась, я достал диктофон и выключил его.

— Саш, — Лена открыла тетрадь на коленях. — Я всё записала, что видела.

— Читай.

Первый цех это упаковка, там было пусто, ещё даже оборудование не распаковали. Второй цех это был склад сырья.

— В третьем меня дальше входа не пустили, — сказала она. — Но я успела посмотреть.

— Что там?

— Синие бочки, литров по двести. И маркировка.

— Какая?

— Я не поняла, — призналась она. — Буквы латинские, и цифры. А ещё там стоял рабочий в респираторе.

— Полнолицевой? С двумя фильтрами?

— Как маска, на всё лицо, — она показала рукой у щеки. — И такие штуки по бокам.

— А тот, кто тебя вёл?

— А он без ничего, — сказала она. — Совсем. Я спросила, он сказал, там ничего опасного, это по регламенту положено.

Один человек в полной защите. Второй рядом с ним в рубашке. Так бывает, когда защита нужна только тому, кто работает с веществом. И только тогда, когда работа идёт.

— Ещё что?

— График смен, — Лена перевернула страницу. — На стене висел, в коридоре. Ночные расписаны на месяц вперёд.

Я повернул голову к ней.

— Точно ночные?

— Точно. С восьми вечера до восьми утра, фамилии. Я не всё успела, но там до тридцатого числа всё заполнено.

Завод не запущен. Они всё ещё собирают все разрешения и бумаги. А ночные смены уже есть.

— И последнее, — сказала Лена. — Это, наверное, ерунда.

— Говори.

— В раздевалке объявление висело о наборе, — она посмотрела в тетрадь. — Требуются лаборанты-химики с опытом органического синтеза. Зарплата от ста пятидесяти тысяч.

Это очень солидная сумма для Аткарска. И зачем им химик? Удобрения смешивают, их не синтезируют. Для смешивания нужен технолог и лаборант с техникумом.

— Лена, — сказал я. — Тетрадь никому не показывай. И не переписывай заново, набело.

Лена закончила читать, и отдала мне свои записи. Мы вернулись в больницу к пяти. Я отправился к себе в кабинет.

Почему молчит голос? Мне бы пригодились ещё какие-то подсказки о том, что вообще происходит.

Надо было решить ещё пару рабочих вопросов, и я отправился в приёмное отделение. Там суетился Шарфиков.

— Саш, ты вовремя, у меня тут что-то странное.

— Что такое?

— Парня двадцатилетнего направил с домашнего вызова. Не понимаю, что с ним, но что-то не так.

На кушетке в приёмном отделении действительно сидел молодой парень. Худой, в футболке, с дрожащими руками. И очень бледный.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Артём. Артём. Вы это… там дверь, там за дверью, вы посмотрите, я не могу.

Речь сбивчивая, очень непонятная.

— Пульс сто сорок, — сказал Шарфиков. — Я мерил три раза. Давление сто пятьдесят на девяносто.

Я посветил фонариком в глаза. Зрачки были широкие, на свет не реагировали.

— Артём, вы спали когда последний раз?

— Не, я не спал, я не хочу, мне не надо, — он замотал головой. — Мне работать надо. Я работал.

Я взял его за руку. Кожа была сухая и горячая.

— Где вы работаете?

Он посмотрел мимо меня, на дверь.

— Там, — сказал он. — Ну, там.

Больше ничего внятного я не получил.

— Родители его сказали, что он просто переутомился, — сказал Шарфиков. — Мол учится заочно, работает.

Мидриаз, тахикардия сто сорок, гипертензия, третьи сутки без сна, тревога с идеями преследования, сухость во рту, тремор. Это не переутомление.

— Кровь, ЭКГ, глюкозу, электролиты, — сказал я. — И терапию симптоматически. Ночь пусть лежит здесь, никуда не переводите.

— Саш, а что это?

— Интоксикация, — отозвался я. — И из-за неё вегетативный криз. Изотонический раствор пусть в терапии не жалеют.

— Чем интоксикация?

— Не знаю, — честно сказал я. — Поэтому и не переводите.

Шарфиков кивнул и занялся оформлением, а я полистал журнал приёмного отделения. Нашёлся похожий случай, мужчина, тридцать один год. «Вегетативный криз». Тахикардия, тревожность, отпущен с рекомендациями.

Не нравится мне всё это…

Вернулся к себе, и меня сразу вызвал Кречетов. Я рассказал ему всё, что произошло на заводе, ничего не утаив.

Он слушал молча, ни разу не перебил.

— Александр Александрович, — сказал он. — Медосмотры нам нужны, это деньги в кассу и это законно. Акт точно подписывать не стоит. Никакой инспекции вы не проводили, у вас нет полномочий, и это ваша защита, а не их проблема.

— А второй?

— А второй мы даже не обсуждаем, — сказал Кречетов. — Я не подпишу, и вы не подпишете.

— Обоснование?

— Обоснование простое. Наш контракт на медотходы — это моя лицензия и моя подпись. Если через нашу машину поедет что-то не наше, отвечать буду я. А я в тюрьму не собираюсь.

Мы посидели молча. За окном проехала скорая, коротко мигнув мигалкой без звука.

— Юристу звонили? — спросил Кречетов.

— Сейчас позвоню.

Михаил Борисович взял трубку на третьем гудке. Я пересказал ему то же самое.

— Копии на руки не дали?

— Нет.

— Значит, договора не существует, — сказал он. — Юридически вы сегодня не видели никакого документа.

— Я его читал.

— Вы его читали, но подтвердить не можете. Запомнили название?

— «Договор на оказание услуг по транспортированию и утилизации отходов», — сказал я. — Пункт про долив к нашему рейсу.

— Так, — он что-то записывал. — Александр Александрович, сегодня же сядьте и напишите служебную записку на имя Кречетова. Своими словами, всё, что видели и слышали.

— Зачем?

— Затем, что через месяц это будет единственный документ, где всё зафиксировано вовремя, — сказал он.

— Сделаю.

— Схему я вам объясню, если хотите.

— Хочу.

— Медицинские отходы, класс Б, никто не проверяет по составу, — сказал Михаил Борисович. — Их не вскрывают, а только взвешивают и жгут. Или везут на полигон по накладной. Понимаете?

Я понимал.

— То есть в наш пакет можно положить что угодно.

— В ваш пакет можно положить что угодно, и никто никогда не узнает, — сказал он. — Это идеальный канал. И работает он в обе стороны, Александр Александрович. Не только на вывоз.

Я не сразу сообразил, что он имеет в виду. А когда сообразил, стало холодно в кистях.

— Вы про завоз.

— Я про завоз, — сказал он. — Ваша машина проезжает любые посты. Её никто не досматривает. Завтра я к вам приеду сам, а послезавтра на подписание пойду с вами.

Он положил трубку.

Я сразу же написал служебную записку. Писал сорок минут, от руки. Потом перепечатал. Отдал Кречетову под подпись в журнале входящих. Он подписал и убрал в сейф.

Вечером я сразу отправился домой. День был долгим, и поэтому просто хотелось отдохнуть и всё обдумать. Лиля весело рассказывала про дела в приюте, а я вспоминал разговор на заводе. Ночные смены, странное оборудование, химик…

Утром мой рабочий день начался со стоматологов, которые пришли ко мне в кабинет втроем. Кажется, они окончательно сдружились.

— Беда, Сань, — сказал Ренгачёв. — Компрессор сгорел ночью.

Я потёр глаза. Проблемы начали сыпаться одна за другой, как специально!

— Работать можете?

— На одном кабинете, — ответил Измайлов. — Там свой старый стоит, маленький. Он две установки не держит, только одну. А у нас очередь, и удаление, и кариесы.

— Сколько новый компрессор стоит?

Ренгачёв назвал цену. Оказалось, что ремонт стоит дороже нового компрессора.

— Как ремонт может быть дороже нового?

— Мотор надо менять и ресивер, — объяснил Розов. — У него ресивер проржавел изнутри.

— Значит, ремонт не рассматриваем.

— Так денег на новый нет, — сказал Измайлов. — Я к завхозу ходил, он говорит, что и так трат много.

Ох.

— Так, до конца дня даёте мне список по срочности. Кого нельзя тянуть, принимайте на одном кабинете, но в две смены. До восьми вечера. Оплатим переработки, — решил я.

Стоматологи кивнули.

— Вы сказали, у вас есть старый маленький компрессор. Ещё такие в больнице есть?

— Есть, — вспомнил Измайлов. — В физиотерапии стоял, под ингалятор. И в ЦСО был воздушный, я его в акте видел весной.

Я снял трубку и вызвал Чердака.

— Чердак, слушай, — сказал я, когда он пришёл. — Мне нужен рабочий компрессор. Любой, хоть от ингалятора. Пройдись по физио, по ЦСО, по гаражу.

— В гараже есть, — сразу сказал он. — Для подкачки. Только он масляный, Саня. Ему в стоматологию нельзя, там масло в воздух пойдёт.

— Ты откуда это знаешь?

— Так я в армии на компрессорной стоял, — отозвался тот.

Бывают в этой больнице открытия приятнее, чем в кочегарке.

— Хорошо, тогда ищи безмасляный. И глянь сгоревший, может, там не мотор, а пускатель или реле.

— А если реле?

— Если реле, ты его заменишь за триста рублей, и мы завтра работаем.

Чердак ушёл. Стоматологи выжидательно смотрели на меня.

— Я позвоню в Саратов, в стоматологическую поликлинику. У них в прошлом году меняли парк, старые аппараты списывали. Возможно, что-то стоит на складе.

— Они не отдадут.

— Отдадут, если правильно попросить, — сказал я. — Это называется безвозмездная передача между учреждениями. Им это плюс в отчёт по эффективности.

Я позвонил при них. Мне дали телефон завхоза и велели позвонить ему завтра.

— Так, — сказал я после того, как положил трубку. — Никаких «мы встали» до октября. Работаем в две смены, ищем железо, и я утром звоню в Саратов. Список по срочности до конца дня.

— Спасибо, — кивнул Измайлов, когда всё было решено. — Всё сделаем!

Они с Розовым ушли, Ренгачёв ненадолго задержался.

— Сань, можно у тебя совета спросить?

Советы по личной жизни как будто бы совсем не вязались с тем, что происходит. Но с другой стороны это был хоть какой-то способ отвлечься.

— Спрашивай, — кивнул я.

— Короче, Вика собаку хочет, — выпалил он.

А я и забыл, как абсурдно зачастую звучат подобные проблемы.

— И? — поднял я бровь.

— Ну, мы встречаемся, всё хорошо. Но я собак не очень люблю. А я если мы потом съедемся, то собака будет с нами двумя жить. А как я тогда…

— А как ты тогда что? — спросил я.

Ренгачёв замялся и потёр ладонью шею.

— Ну, я же не смогу сказать, что мне не нравится. Поздно будет.

— Ты уже сказал ей, что собак не любишь?

— Не совсем.

— То есть нет.

— Я сказал, что подумаю.

Знакомая история. Я такое видел много раз, в разных декорациях.

— Женя, смотри, — сказал я. — Проблема не в собаке. Проблема в том, что ты врёшь снова. Она думает, что ты сомневаешься. А ты не сомневаешься. Ты против.

— Ну да, — признал он.

— И через год ты будешь жить с собакой, которую не хотел. И злиться. Только не на собаку.

Ренгачёв молчал.

— Скажи прямо, — сказал я. — Не «нет, и точка». А как есть: я собак не люблю, я к ним не привык, мне это трудно.

— А если она обидится?

— Обидится. Переживёт.

Он поморщился.

— Звучит грубо.

— Грубо — это через три года разъезжаться из-за пса. И ещё у тебя ведь есть варианты. Спроси у неё, зачем ей собака. Может, ей просто одиноко.

— И что мне это даст?

— Иногда выясняется, что человеку нужно не то, что он просит.

Он задумчиво покивал.

— А если ей всё-таки нужна именно собака?

— Тогда решаешь ты, — сказал я. — Готов терпеть или нет. Это твоё право, а не её вина.

— Так просто?

— Так просто. Только решать надо сейчас, а не после переезда или свадьбы.

Он потоптался у двери, потом кивнул.

— Спасибо, Сань, — сказал он. — Кстати, ты что-то бледный. Всё хорошо?

— Хорошо, — кивнул я.

Головокружение я чувствовал со вчерашнего дня, был уверен, что это просто переутомление.

После ухода Ренгачёва я позвонил Сергею Викторовичу, и рассказал новости ему. Он выслушал всё очень внимательно. Повторил почти то же, что сказал Михаил Борисович. Про то, что не нужно подписывать вторую бумагу.

— И ещё, — сказал он. — Про завоз вам юрист правильно объяснил. Держите это в голове, но никому больше не говорите.

А потом мы договорились о личной встрече завтра, чтобы обсудить дальнейший план. Заодно и с юристом встретимся. Перед поездкой на завод.

Я положил трубку, и тут ощутил, что головокружение стало гораздо сильнее.

Кабинет качнулся вправо. Потом влево. Я упёрся ладонями в стол, и стол оказался неожиданно далеко.

Сердце сбилось с ритма. Удары шли неровно, с провалами. Под левой лопаткой резануло.

В следующую секунду меня повело. Я понял, что теряю сознание.

А куда делось самоисцеление⁈