Мы договорились встретиться в моём кабинете. Михаил Борисович пришёл в семь пятьдесят пять.

— Кофе? — спросил я.

— Не откажусь.

Я включил чайник, налил нам две кружки кофе.

— Рассказывайте.

Он щёлкнул замками портфеля и выложил на стол несколько листов.

— Копия. Неофициальная, разумеется. Достал по своим каналам, поэтому распространяться о ней не стоит. Но прочитать вам нужно.

Я взял верхний лист. Обращение в министерство здравоохранения области. Не от завода, а от некоего общественного объединения по защите прав предпринимателей — организации, о существовании которой я до сегодняшнего утра не подозревал.

Читал я медленно.

Пункт первый: заместитель главного врача Аткарской ЦРБ А. А. Агапов принимал непосредственное участие в подготовке заключения о продукции «Энергия смены», выпускаемой предприятием. Правда.

Пункт второй: указанный сотрудник имеет прямое отношение к деятельности торговой точки, реализующей фитопродукцию на территории города Аткарска. Является её владельцем и директором. Правда.

Пункт третий: указанная торговая точка находится в положении прямого конкурента по отношению к продукции предприятия. Формально — тоже правда. Ромашка против кофеина правда, но это уже не написали.

Пункт четвёртый, вывод. Имеются основания полагать наличие конфликта интересов, в связи с чем заключение не может считаться объективным, а действия должностного лица носят характер недобросовестной конкуренции с использованием служебного положения.

Я дочитал и положил лист на стол. Красивый ход.

— Ну? — спросил юрист.

— Кто писал?

— Юрист. Не заводской, другой. Хороший образованный юрист, которого нанял Тарасенков.

Так. Информация про лавку — не тайна. Весь город знает про этот мой бизнес. Информация про заключение — тем более не тайна. Оно официальное, оно ушло по инстанциям, там стоит моя подпись.

То есть никакого расследования не было. Просто объединили два факта в одну линию.

Ёлки-иголки.

— О чём думаете? — спросил юрист.

— О том, что я этот их шаг не просчитал, — честно сказал я. — И о том, что не понимаю, зачем им это сейчас.

— В смысле?

— Смотрите, — я развернул лист к нему. — Если бы они хотели меня уничтожить, они подали бы это в прокуратуру. Или сразу в две инстанции. А это ушло тихо, в министерство, ровно накануне подписания. Результат какой?

Юрист отпил кофе.

— Подписание отложено.

— Именно. Не отменено, а отложено. А значит, им просто нужна пауза.

— И зачем им пауза?

— Чтобы переторговать, — сказал я. — Вчера я по телефону выкатил Тарасенкову три новых условия. Фиксация всех обращений за весь период, приостановка программы, немедленный отказ от выдачи препарата гипертоникам. А в семь пятнадцать утра мне звонят и говорят, что подписания не будет. Это их ответный ход.

Юрист внимательно посмотрел на меня.

— И что дальше?

— Продолжим в том же духе, — пожал я плечами.

Он усмехнулся.

— Лавка оформлена на вас.

— Оформлена, — согласился я.

— Тогда, Александр Александрович, — сказал он спокойно, — они написали правду, и это подтверждается выпиской из реестра.

— А я и не собираюсь это отрицать, — сказал я. — Отрицать очевидное — это худшее, что можно сделать. Скажите, насколько я в опасной позиции?

Он подумал, прежде чем ответить.

— Позиция неприятная, но не смертельная, — сказал он. — Разбираем по частям. Государственный служащий вы или нет?

— Нет. Я работник учреждения по трудовому договору. Не чиновник.

— Значит, антикоррупционный запрет на предпринимательскую деятельность к вам напрямую не применяется. Это важно. Врач имеет право владеть бизнесом.

— Дальше.

— Дальше трудовой договор. Там наверняка есть пункт о необходимости уведомлять работодателя о работе по совместительству или об иной оплачиваемой деятельности. Вы уведомляли?

Вот тут я поморщился.

— Устно.

— Плохо. Это их единственный настоящий крючок. Не то, что вы владеете лавкой. А то, что вы владеете ею молча.

— Исправлю. Дальше конкуренция.

— А вот тут они как раз натянули, — оживился Михаил Борисович. — Читайте формулировку «прямой конкурент по отношению к продукции предприятия». На каком основании?

— На том основании, что у них травы в баночке и у меня травы в пакетике.

— А по существу?

— По существу это разные вещи, — сказал я. — «Энергия смены» — тонизирующий комплекс с кофеином, позиционируется как средство для повышения работоспособности в ночную смену. У меня в лавке просто сушёные травы.

— То есть, пересечения по ассортименту нет.

— Нет ни одного наименования, — сказал я. — У меня нет тонизирующих сборов вообще.

Юрист усмехнулся.

— Вот это, — сказал он, — надо оформить. Официальный ответ на пункт три, сводная таблица ассортимента торговой точки с указанием, что позиции, аналогичные или сопоставимые с продукцией предприятия, отсутствуют. Приложить накладные. Пусть попробуют найти пересечение.

— Сделаем, — сказал я. — А что с заключением? В бумаге написано: «А. А. Агапов принимал непосредственное участие в подготовке заключения». Звучит так, будто я его сочинил в одиночку у себя на коленке.

— А на самом деле?

— А на самом деле там протокол лабораторного исследования, который делал не я. Мне не надо оправдываться. Мне надо, чтобы в министерстве узнали про других, которые занимались этим делом. Тогда весь пункт про личную заинтересованность рассыпается сам.

— Логично, — сказал юрист. — Сводную справку кто подпишет?

— Кречетов. Он главный врач, это его подпись. Пойду к нему через час.

Михаил Борисович кивнул.

— Пока всё логично.

— И ещё, я подам сам на себя.

Он поднял брови. Впервые за всё утро.

— В каком смысле?

— В прямом. Уведомление о наличии конфликта интересов. От меня, на имя главного врача, с копией в министерство.

— Александр Александрович, вы отдаёте им козырь.

— Я его сжигаю, — сказал я. — Меня обвиняют в том, что я заинтересован. Прекрасно. Я действительно заинтересован. Я сообщу, что являюсь учредителем и руководителем общества, осуществляющего розничную торговлю травами. Укажу дату регистрации, задолго до всей этой истории с заводом.

— Хорошая деталь, — заметил он.

— Сообщу, что данная деятельность может быть воспринята как обстоятельство, влияющее на объективность моего участия в оценке продукции предприятия.

— Формулировка правильная, — одобрил юрист.

— Укажу, что ассортимент торговой точки не содержит позиций, конкурирующих с продукцией предприятия, приложение прилагаю. Попрошу дать оценку и вывести меня из состава лиц, участвующих в подготовке заключений по данному вопросу.

— Вывести? — юрист прищурился. — Вы сами попросите себя отстранить?

— Я попрошу заменить меня комиссией, — сказал я.

— И вы правда готовы выйти?

— Михаил Борисович, — сказал я. — Мне не нужно, чтобы под бумагой стояла моя фамилия. Мне нужно, чтобы люди были в безопасности. Если для этого надо, чтобы бумагу подписал кто-то другой — пусть подписывает кто угодно.

Юрист помолчал.

— Знаете, — сказал он наконец, — вот это и есть самый сильный ваш ход. То, что вам действительно всё равно, чья там подпись. Они этого не закладывали в расчёт.

— Почему?

— Потому что человек, у которого своё дело, обычно воюет за своё дело. А вы воюете за справедливость.

Мы помолчали.

— Ещё одно, — сказал я. — Пока не забыл. Лавку надо привести в порядок изнутри.

— В каком смысле?

— Я в ней бываю каждый день. И если завтра кто-нибудь напишет, что заместитель главного врача направляет пациентов из поликлиники в собственный магазин, доказывать обратное я устану.

Михаил Борисович посмотрел на меня с интересом.

— И что вы предлагаете?

— Внутренний приказ по лавке. Сотрудники не дают медицинских рекомендаций, а только консультируют по составу и способу заваривания. Любому посетителю с жалобами — рекомендация обратиться к врачу. И я лично прекращаю обслуживать за прилавком и консультировать посетителей. Всё это есть у нас и так, но надо оформить всё в приказе.

Он всё тщательно за мной записал.

— И ещё Мельников. Он вчера написал объяснительную. Если сейчас начнётся возня с проверками, его сожрут первым.

— Формально он теперь ваш сотрудник.

— Формально. А фактически он каждый день ходит по их территории мимо их охраны. Подготовьте мне текст: ходатайство о недопустимости давления на медицинского работника, сообщившего сведения.

— Сделаю к обеду.

Он ушёл. Я допил остывший кофе, посмотрел в окно. Бодро же начался мой день. Слишком много бюрократии, однако. Надо переключиться на другие дела.

После разговора с юристом я отправился к Кречетову. Тот прочитал копию обращения.

— Откуда это у вас? — спросил он.

— Это неважно.

— Тут и я упомянут, — заметил он. — Вот, в конце. «Руководством учреждения не приняты меры по предотвращению конфликта интересов».

Кречетов встал и прошёлся по кабинету. Остановился у окна, спиной ко мне.

— Александр Александрович, — сказал он, не оборачиваясь. — Я задам вопрос прямо. Первый раз за всё время прямо задам.

— Задавайте.

— Вы вообще собираетесь останавливаться?

— Нет, — сказал я. — Не собираюсь. Пока я с этим не разберусь, я не остановлюсь. И вы это прекрасно знаете.

— Знаю, — вздохнул он. — Но решил на всякий случай уточнить.

— Павел Викторович, я не прошу вас воевать вместе со мной, и никогда не просил.

— И это я тоже знаю. Но я вас не брошу. Показывайте, где и что мне подписать.

Кречетов поставил все необходимые подписи, и я ушёл.

К двум часам дня я отправился в лавку.

Ёлки-иголки. Пришёл я вовремя, конечно.

Возле лавки стоял парень лет двадцати пяти с камерой, в кепке козырьком назад. Внутри было светло, чисто и… торжественно.

Посреди зала, рядом с прилавком, стояли напольные часы с маятником.

— Геннадий, — сказал я. — Это что?

— Часы, — с достоинством ответил Геннадий.

На нём была белая рубашка, застёгнутая на все пуговицы.

— Я вижу, что часы. Откуда?

— Из дома привёз. Они бабушкины, — на всякий случай пояснил он, будто этот факт хоть на что-то влиял.

— Зачем?

— Для солидности, — сказал он. — Ты фейерверк запретил. Туман запретил. Кур запретил. Я подумал: чем брать? И понял, часы.

— У нас травяная лавка. При чём тут напольные часы?

— При том, что человек заходит и сразу видит: тут не шарага. Тут время идёт медленно, — важно ответил Геннадий. — Тут традиция.

Оператор из-за камеры подал голос:

— Вообще, часы норм заходят. Фактурно.

Предатель.

— Слышал? — обрадовался Геннадий. — Профессионал сказал.

— Ладно, как скажете, — махнул я рукой.

Варя стояла за прилавком с бледным лицом.

— Саш, — сказала она, — я всё равно не буду говорить ни про каких братанов.

— И не надо, — улыбнулся я.

Дальше начался съёмочный процесс. Сначала снимали Геннадия за прилавком. Потом снимали Никиту. Никита консультировал бабу Клаву — которая пришла за пустырником и не подозревала, что попадёт в рекламу.

Сняли Варю и Катю. А потом в приоткрытую дверь лавки медленно и вальяжно зашла рыжая курица.

— Геннадий! — нахмурился я.

— Это не я! — завопил он. — Честное слово! Я тут ни при чём!

— А откуда тогда курица?

В магазин забежала девочка лет двенадцати, и поспешно схватила курицу.

— Вы простите, калитка распахнулась, разбежались, заразы, — скороговоркой выпалила она. — Извините!

Курица успела издать деловое «ко», девочка взяла её в охапку и убежала.

Геннадий медленно повернулся ко мне.

— Саша, — сказал он шёпотом. — Это знак!!!

— Это соседская курица.

— Это знак, посланный мне! — Геннадий поднял руки. — Ты запретил кур. Вселенная прислала курицу.

Оператор, надо отдать ему должное, снимал всё. Курицу, Геннадия, часы, Варю, которая уже не выдержала и хохотала, согнувшись за прилавком.

Ох, реклама, думаю, получится что надо. Зато повеселились все от души.

После лавки я вернулся в кабинет. И ко мне пришёл Цыганков. Его анализы пришли утром, и я стал их рассматривать.

— Общий анализ крови нормальный. Гемоглобин сто тридцать восемь, лейкоциты в пределах. Биохимия хуже, но не критично. Креатинин девяносто восемь. Скорость клубочковой фильтрации шестьдесят четыре.

— Калий? — уточнил он.

— Четыре и один.

Он кивнул. Ему не надо было объяснять много, как терапевт он и сам это помнил.

— А фракция выброса?

— Тридцать восемь по эхо, — посмотрел я. — Препараты начали пить?

— Да, всё по схеме, — кивнул он. — Стараюсь.

Повисла пауза. Странные у нас отношения конечно. Я его искал, вытащил его карты из кочегарки, я знаю про камни, и про его нестандартное лечение. Я знаю, как он собрал вещи и уехал в две тысячи пятом, оставив в этом городе жену и дочь.

А теперь он мой пациент.

— Как Ольга? — спросил Валерий Петрович.

— Она проходит лечение, всё хорошо. И она хочет с вами встретиться.

Он вздохнул. Потом сказал:

— Нет.

— Нет?

— Не надо, — повторил он. — Не надо, Александр Александрович. Я этого не заслуживаю.

Я ожидал такой реакции.

— Валерий Петрович, — сказал я. — Вы сейчас разговариваете со мной языком приговора. «Заслужил», «не заслужил». Вы совершили ужасные поступки, и это правда. Но вы себя достаточно за них наказали. Человеку свойственно ошибаться. Иногда маленькие ошибки, иногда непростительные. Но она ваша дочь. И если она готова дать вам шанс, то дайте шанс себе сами.

Он поднял на меня глаза.

— Но…

— А наказание вы себе уже выписали. Двадцать лет чужого города. Жена, которая ушла к другому. Дочь, которая выросла без вас. Профессия, из которой вы вышли сами.

— А вдруг она меня увидит и… — начал он.

— И что?

— И передумает, — сказал он. — Она сейчас думает про какого-то отца. А придёт старик с одышкой, который бросил её мать.

— Она про вас всё знает, — сказал я. — И всё равно хочет встретиться.

Цыганков вытер лицо ладонью.

— Что мне ей говорить-то? — спросил он. — Вот я приду. И что я скажу?

— Этого я вам не подскажу, — покачал я головой. — Вы должны это сами.

Цыганков посидел ещё. Потом кивнул.

— Скажите ей, — сказал он, — что я приду. Пусть сама назначит когда и где.

— Скажу.

Он встал, прошёл к двери. Взялся за ручку двери и добавил, не оборачиваясь:

— Знаете, что самое обидное? Я ведь тогда искренне верил, что помогаю. Я не за деньги. Я камень клал и думал, что делаю доброе дело.

— Знаю, — сказал я.

— И что, это меня как-то оправдывает?

— Нет, — ответил я честно.

Он усмехнулся и вышел.

В шесть вечера я решил заглянуть в конференц-зал на новую лекцию школы здоровья. Сегодня читал Бумагин. «Питание при заболеваниях желудка и кишечника: мифы и реальность».

Илья начал хорошо. Вышел представился, озвучил тему.

— Начну с плохой новости. Диеты, которые вам назначали в больнице по номерам — первый стол, пятый стол — в современном виде почти не применяются.

По залу пошёл шум.

— Как это отменили? — возмутилась женщина в первом ряду. — Мне пятый стол доктор говорил!

— Правильно говорил, — сказал Бумагин. — Только он имел в виду принцип, а не список. Сейчас объясню разницу.

Он начал перечислять мифы про питание. Миф первый: при гастрите надо есть протёртое.

— Не надо, — сказал Бумагин. — Протёртое нужно на несколько дней при обострении, когда больно. Как только боль ушла — возвращайтесь к нормальной еде. Если человек полгода ест пюре, у него не заживает желудок быстрее. У него просто становится однообразный рацион и дефицит клетчатки.

Миф второй: надо есть шесть раз в день маленькими порциями.

— Вот тут внимательно, — сказал Бумагин. — Дробное питание работает при некоторых состояниях: после операций на желудке, при демпинг-синдроме, при выраженном рефлюксе иногда. Но здоровому человеку и человеку с обычным гастритом шестиразовое питание чаще вредит.

— Почему? — спросили из зала.

— Потому что желудку нужны паузы, — сказал он. — Если вы едите каждые два часа, у вас постоянно идёт секреция. И люди, которые «едят понемногу шесть раз», на деле съедают за день больше. Я это вижу в дневниках питания постоянно.

Миф третий: можно пить молоко от изжоги.

— Стакан молока гасит изжогу на пятнадцать минут, а через час она возвращается сильнее, потому что белок и кальций стимулируют выработку кислоты. Это самый популярный способ сделать себе хуже с добрыми намерениями.

Женщина из третьего ряда подняла руку.

— А сода?

— Сода — то же самое, — сказал Илья. — Кислота нейтрализуется, выделяется углекислый газ, желудок раздувается, в ответ идёт вторая волна секреции. Не надо соду.

Дальше был разбор «запрещённых» продуктов, и вот тут зал оживился всерьёз. Бумагин обсудил кофе, цитрусовые, шоколад, многие другие продукты, которые якобы были запрещены.

— А что тогда вообще нельзя? — под конец не выдержал кто-то.

— Универсальный список короткий, — сказал он. — Алкоголь. Курение, особенно натощак. Обезболивающие без прикрытия. И переедание на ночь. Всё. Остальное индивидуально.

Он ответил на вопросы, которых было много. Потом лекция закончилась.

— Ну как? — подошёл он ко мне.

— Отлично, — похвалил его я. — Сам заслушался.

Школа здоровья отлично функционировала, и я чувствовал большую гордость за это.

Закончив с работой, я отправился домой. Поужинали с Лилей, уснули.

А в три часа ночи у меня зазвонил телефон. Мельников.

— Александр Александрович, — сказал он. — Простите, что так поздно.

— Говори.

— Мне звонили только что и сказали приехать на завод.

— Сейчас?

— Сейчас. Сказали, разговор есть, недолгий.

Ночью в пятницу, через полупустой завод. Так-так…

— Кто звонил?

— Номер незнакомый. Александр Александрович. Мне идти?