— ЧП? Что-то с сотрудником? Человек вообще жив?

— Жива, — ответил он.

Значит, речь идёт про женщину. Ну уже хоть какая-то информация!

— Еду.

Я убрал телефон и начал размышлять над ситуацией. Ехать по-хорошему нельзя.

Любой мой шаг на территорию завода до пятницы — это ровно тот аргумент, которого не хватает моим врагам. «Врач препятствует социально значимому проекту, врач ходит на предприятие, врач нагнетает и тд».

Не ехать тоже нельзя. Если там ЧП с человеком и медработник вызывает заместителя главного врача, то всё очень серьёзно.

— Что случилось? — спросил юрист, который как обычно был за рулём.

— Мне надо на завод.

Он повернулся ко мне.

— Александр Александрович…

— Я слышал, что мне сказали в министерстве. Слово в слово.

— И?

— Мне сказали не предпринимать действий, — сказал я. — Я и не предпринимаю, а реагирую на звонок своего сотрудника.

Я изложил то немногое, что мне сказал Мельников. Михаил Борисович помолчал. Потом невесело усмехнулся одним уголком рта.

— Ехать надо, — согласился он. — Но не одному и не молча.

Он посоветовал, что надо сделать. Я достал телефон и набрал Кречетова.

— Павел Викторович, добрый день. Это Александр Александрович.

— Слушаю вас. Что-то с министерством? — спросил тот.

— Нет. Мне сейчас позвонил фельдшер здравпункта завода Мельников Роман Андреевич. Сообщил о медицинской ситуации, попросил приехать. Повод медицинский.

— Александр Александрович, вам же сказали…

— Мне сказали не предпринимать действий по проекту. Я еду по вызову медицинского работника, который между прочим прикреплён теперь к нам. Это разные вещи. Зафиксируйте, пожалуйста, служебной запиской, что я позвонил вам и предупредил.

— Зачем?

— Затем, что потом кто-нибудь обязательно спросит, что я делал на территории в четверг. И у вас будет конкретная бумага.

— Хорошо.

Я положил трубку.

— Правильно, — одобрил юрист, не отрываясь от дороги. — Я вас довезу.

Мельников встретил меня на проходном пункте. Бледный, испуганный. Мы вышли. Он посмотрел на юриста.

— Это кто?

— Михаил Борисович, юрист. Он со мной.

— Мне юрист не нужен.

— Рома, — я подошёл ближе. — Ты позвонил человеку, которому запрещено сюда приезжать. Я приехал, но юрист будет со мной. Рассказывай.

Мельников выдохнул.

— Сизова Валентина Петровна, — сказал он. — Пятьдесят четыре года. Упаковочный цех, ночная смена. В два двадцать ночи ей стало плохо прямо у линии. Головокружение, давление сто девяносто на сто десять, тахикардия, рвота. Вызвали скорую, увезли в приёмный покой ЦРБ.

— Так, — по крайней мере, медицинскую помощь мне здесь оказывать уже никому не надо.

— Она три недели пила «Энергию смены». По программе. Плюс своё, от давления, эналаприл, ей терапевт назначал года два назад. И ещё что-то, я не всё знаю.

Женщина пятидесяти четырёх лет, гипертоник на терапии, три недели принимает «оздоровительный комплекс» неизвестного состава и попадает в приёмник с гипертоническим кризом.

— Дальше.

Мельников посмотрел куда-то мимо меня.

— В журнале здравпункта записи нет.

— Как нет?

— Так, — сказал он. — Я её стёр. Мне позвонили в семь утра. Сказали без паники, разберёмся, а бумаг пока не создавайте. И я… Я первый раз в жизни стёр запись. И всё думал об этом… Не могу вам не рассказать!

Приказали стереть, он и стёр. А потом понял, что сделал, и решил сообщить мне. Всё понятно.

— Кто звонил? — спросил я.

— Не скажу.

— Рома.

— Не скажу, — повторил он твёрдо.

Ладно. Тоже позиция. Да и не так это важно, ясно же, что Тарасенков или его помощники.

— Почему ты позвонил мне? — спросил я. — Зачем?

— Потому что больше некому, — криво усмехнулся он. — И только вам можно доверять. Я не знаю, что теперь делать…

Отличная характеристика.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда работаем. Пойдём в здравпункт.

Мы прошли в здравпункт, я сел за стол.

— Я ничего восстанавливать не буду, — заявил я.

Он поднял голову.

— Как?

— Так. Если я сейчас своей рукой впишу в твой журнал вчерашнюю дату — это подлог. Я стану вторым человеком в этой комнате, который врёт в документе. Мне такая компания не нужна, и тебе тоже.

— А что тогда? — не понимал Мельников.

— Ты напишешь объяснительную. Сегодняшним числом.

— Вы понимаете, что я в ней напишу? Что я подделал журнал.

— Что ты удалил запись. Это разные формулировки.

— Меня уволят.

— Тебя не могут уволить, ты же теперь проведён через нашу больницу, — напомнил я. — И в этой ситуации это сыграет тебе на пользу.

Он вздохнул и взял ручку.

— Что писать?

— Я продиктую структуру. Должность, стаж. Что произошло — дата, время, ФИО, жалобы, что ты делал. Что тебе поступило указание не оформлять и ты удалил запись.

Он писал минут двадцать. А я обдумывал произошедшее. Вероятно, случай очень хотели скрыть от меня. Только расчёт был глупый, я работаю в поликлинике, единственной в городе. И след всё равно останется, в приёмном отделении, в терапии. Да даже на станции скорой, где вызов тоже зафиксирован.

— Готово, — сказал Мельников.

— Ну всё, дело сделано, — прочитав, кивнул я. — Теперь работай как работал.

— А как же?..

— Я со всем разберусь, — сказал я.

Я вышел к Михаилу Борисовичу, он подбросил меня до поликлиники. Отправился в отделение терапии к Сизовой.

— Здравствуйте, Валентина Петровна. Я Агапов Александр Александрович, заместитель главного врача. Я пришёл как врач. Давайте я вас посмотрю, а разговаривать будем потом или не будем вообще, как захотите.

Я приступил к осмотру. Давление сто пятьдесят пять на девяносто пять. Пульс восемьдесят восемь, ритмичный. Тоны приглушены. Отёков нет. ЭКГ во вчерашней карте — синусовая тахикардия, признаков острой ишемии нет.

— Что вы принимаете постоянно?

— Эналаприл утром, десять миллиграмм.

— Один?

— Один. И ещё это, заводское.

— «Энергия смены»?

Она кивнула.

— Сколько раз в день?

— Два. Утром и перед сменой, — она помолчала. — А в последнюю неделю три. Потому что не помогало уже. Первые дни бодрит, а потом как будто пусто. Вот я и…

— И добавили.

— Добавила. Мне надо работать, на пенсию не проживёшь.

Вот весь проект в одном предложении. Женщина пятидесяти четырёх лет, гипертоник, самостоятельно повышает дозу «оздоровительного комплекса» неизвестного состава, потому что от прежней перестало «бодрить». Никто не предупредил. Никто не спросил про сопутствующие заболевания. Никто не посмотрел, что она пьёт от давления. Просто раздали баночки под роспись и повесили плакат.

— Валентина Петровна, вы состав читали?

— Нет, — покачала она головой.

— Там кофеин, экстракты, витамины группы В. Кофеин в такой дозе на фоне гипертонии — это дополнительная нагрузка на сосуды каждый день в течение трёх недель. Я вас не ругаю. Вам никто не объяснил. Это не ваша ошибка, это чужая.

Кое на чём я себя поймал. Обычно я сразу же проверял людей ещё и праной. А сейчас даже не пытался.

Неприятное открытие. Полгода я жил с мыслью, что у меня есть козырь. А теперь козыря нет.

Ладно. Значит, будем работать тем, чем работают все остальные врачи. Голова, руки, назначения. Как-то же справлялись в этом мире все остальные.

— Что мне будет? — спросила Сизова.

— Коррекция терапии, суточный мониторинг давления и разговор с кардиологом. Комплекс отменяем полностью.

— Я не про это, — она посмотрела в потолок. — На работе что будет.

— На работе, — сказал я, — вы ничего не подписываете. Ни объяснительных, ни отказов, ни «претензий не имею».

— А если будут настаивать?

— Валентина Петровна, — я встал. — Вас увезли с производства на скорой. Это зафиксировано в трёх местах. Никто не будет вас трогать. Отдыхайте.

Я вышел в коридор и остановился у окна.

Итак. Утром у меня была позиция «есть нарушения в организации медицинского сопровождения проекта». Это претензия.

Сейчас у меня в портфеле лежит объяснительная фельдшера о том, что случай госпитализации был удалён из журнала после звонка сверху. Это сокрытие.

Я вышел на крыльцо, набрал номер Тарасенкова.

— Слушаю, — отозвался он.

— Завтра в одиннадцать подписание соглашения. Пункт третий про корректировку формулировок в моём заключении. Я его не подпишу.

— Александр Александрович, мы это обсуждали.

— Обсуждали. Но с тех пор изменились обстоятельства. Сегодня мне позвонил фельдшер вашего здравпункта. И рассказал о том, что случай госпитализации работницы упаковочного цеха, произошедший в ночь на среду, был удалён из журнала здравпункта после телефонного указания. Вы попытались скрыть от меня новый факт отравления.

— Мы не пытались.

— Завтра я приезжаю на подписание. И мне надо, чтобы вы изменили пункт третий. Предприятие письменно фиксирует все случаи обращения работников за медицинской помощью, связанные по времени с участием в программе, за весь период её действия. Сводная справка передаётся в ЦРБ до конца следующей недели. Программа приостанавливается до заключения. Приём комплекса лицами с гипертонической болезнью прекращается немедленно, сегодня.

— Это… — он подбирал слово, — это довольно много. Вы просите о многом.

— Только так, — сказал я и положил трубку.

Что ж, посмотрим, что будет завтра. После стационара я отправился в главный корпус, и увидел машину Чердака. Сам он стоял рядом, привалившись к капоту, и махал мне обеими руками.

Рядом с ним топтался незнакомый мужик лет шестидесяти, в кепке.

— Саня! — заорал Чердак. — Брат! Я решил вопрос!

— Какой вопрос? — подошёл я к нему.

— Дом!

Мужик в кепке вежливо кивнул.

— Николай Степанович, — представился он. — Здравствуйте.

— Это хозяин! — торжественно объявил Чердак. — Того самого дома! Я его нашёл, поговорил, посадил в машину и привёз. Прямо сюда. А тебя нет, и вот, ждём!

Ёлки-иголки. Даже не хочу спрашивать, сколько ждут. И почему Николай Степанович не возразил. Хотя Чердаку ещё попробуй возрази.

— Николай Степанович, — осторожно спросил я, — вы сами сюда поехали?

— Сам, — сказал тот. — Он очень настойчиво предложил.

— Я культурно! — возмутился Чердак. — Я сказал, мол Степаныч, есть человек, серьёзный, врач, ему дом нужен. Поехали. Всё, поехали. Никакого давления!

— Никакого, — подтвердил бедный Николай Степанович. — Я как раз суп варил.

— Выключили плиту хоть?

— Да, но доварить не успел, — грустно сказал он. — Он сказал, что на двадцать минут буквально дело.

Я посмотрел на часы. Они ждали меня явно больше двадцати минут.

— Чердак.

— А?

— Ты человека от плиты увёл.

— Ну а чего он суп варит, когда тут такое дело! — искренне возмутился тот. — Саня, я, между прочим, всё продумал. Я даже соседей его опросил.

— Каких соседей?

— Всех, — сказал Чердак с гордостью. — Я подъехал, вышел и спросил, мол кто тут за домом плохо смотрит? Никто не признался. Значит, район нормальный.

Николай Степанович тихонько крякнул.

Я потёр переносицу. Гроза Аткарска провёл маркетинговое исследование методом устрашения. Всё, теперь можно и умереть спокойно. Второй раз.

— А ещё я тебе яблоки привёз, — добавил Чердак и полез в багажник.

— Какие яблоки?

— С твоих яблонь! — он достал пакет. — Ну а чего, дом же почти твой. Я подошёл, потряс.

— Ты тряс чужие яблони?

— Я аккуратно тряс! — оскорбился он. — Я даже одну не стал трясти, там оса сидела.

Вот теперь картина сложилась полностью. Верблюда он боится, а вламываться на чужой участок и трясти деревья — это, значит, нормально.

— Про верблюда напомнить? — спросил я.

Чердак мгновенно набычился.

— Мы про верблюда не вспоминаем.

— Мы про верблюда будем вспоминать до Нового года.

— Саня!

— Ты закрылся в машине.

— По технике безопасности!

Николай Степанович заинтересованно повернул голову.

— Какого верблюда? — спросил он.

— Никакого, — быстро сказал Чердак.

— Настоящего, — сказал я. — Двугорбого.

— Саня!!!

— Молчу, — усмехнулся я.

Мы поговорили с Николаем Степановичем про дом. Дом блочный, крыша — металлочерепица. Скважина. Газ, электричество, водоснабжение. Документы в порядке, приватизация девяносто восьмого, наследство оформлено, обременений нет.

— А почему продаёте? — спросил я.

— К дочери в Саратов уезжаю, — сказал он. — Мне семьдесят один и я его один не вытяну. А ему хозяин нужен.

— Понял, подумаю до понедельника, — сказал я. — Мне дом нравится. Но у меня завтра тяжёлый день, и я не хочу принимать решение на эмоциях.

— Разумно, — кивнул тот. — Если что — звоните.

Чердак сиял так, словно лично построил этот дом своими руками.

— Видал? — шепнул он мне, когда Степаныч отошёл к машине. — Я полезный.

— Ты полезный, — согласился я. — Отвези человека обратно, домой, к плите. И спасибо тебе.

Я отправился к себе в кабинет, поработал. А потом зашёл в лавку. Геннадий сидел за прилавком с ноутбуком. С ноутбуком? Это что-то новое.

— Александр Александрович! — он вскочил. — Вы очень вовремя.

— Я никогда не бываю вовремя. Что случилось?

— Мне написали, — сказал он и развернул экран. — Из «Аткарск Лайв». Паблик такой, очень популярный в городе.

— Поздравляю, — кивнул я. — И что?

— Они после батла написали. Говорят, давай снимем рекламу. Про лавку.

— Это же хорошие новости.

— Хорошие. Я сценарий написал, — сказал Геннадий.

— Саш, держись, — вздохнула Варя.

Ой-ёй. Домой я попаду теперь не скоро, видимо.

— Ну читай.

Геннадий откашлялся и принял позу. Отставил ногу, поднял подбородок. И гордо начал.

— Значит. Открывается дверь. Медленно. Туман.

— Откуда в лавке туман? — не понял я.

— Дымовая машина, я узнавал, семьсот рублей в сутки. Не перебивай пока. Дальше из тумана выхожу я в капюшоне. И говорю «Аткарск. Здесь всё дорого. Но не у нас».

— Геннадий.

— Что?

— Ты первой же фразой сказал, что в городе всё дорого. Это реклама города или лавки?

Он задумался.

— Ну… это контраст.

— Это иск от «Пятёрочки», — вздохнул я. — Дальше.

— Дальше камера едет по прилавкам. И тут — куры.

Я помолчал.

— Что?

— Куры, — повторил Геннадий с достоинством. — Живые. Штук пять. Они идут по прилавку, а я иду за ними и говорю «Всё натуральное, все травы отличного качества».

— А зачем куры в травяной лавке?

— Для антуража. Всего секунды на три. Не переживай, я их вымою.

— Ты собрался мыть кур?

— А что такого? — удивился он. — Я в детстве гуся мыл. Ну пришлось там однажды.

Варя закрыла лицо ладонью. Никиты и Кати в лавке не было, но они явно будут жалеть, что такое пропустили.

— Дальше, — сказал я обречённо. Мне уже было интересно, как человеческий мозг доходит до такого без органических изменений.

— Дальше кульминация, — Геннадий понизил голос. — Я выхожу на крыльцо. И у меня за спиной фейерверк.

— Какой фейерверк? — я аж опешил.

— Салютная батарея. Двадцать пять залпов.

— Гена, лавка стоит между жилым домом и поликлиникой.

— Так вечером же! Это повысит узнаваемость!

— Это создаст нам коллективное заявление в полицию.

— А если один залп?

— Нет.

— Половину залпа?

— Геннадий, нет.

Он тяжело вздохнул и пролистал вниз.

— Тогда финал. Появляется Варя. И говорит в камеру «Заходи, братан».

— Я тебе сейчас дам «братан», — сказала Варя. — Я не буду этой чепухой заниматься! Я тебе не братан, я продавец и администратор!

— Это образ! — взвился Геннадий.

Ёлки-иголки. Пора заканчивать.

— Так, — сказал я. — Всем стоять. Геннадий, слушай сюда. Идея хорошая, но реализация ужасная. Убираешь туман. Убираешь капюшон. Убираешь кур. Особенно убираешь фейерверк.

— А что остаётся-то⁈

— Правда остаётся, — сказал я. — Варя утром открывает лавку ключом. Ты проводишь свои ритуалы. Катя и Никита проводят свои консультации. И всё прочее.

— Но цеплять не будет! — в последний раз попытался Геннадий.

— Будет, — заверил я. — Точно будет.

— А куры?

— Нет.

— А одна курица?

— Геннадий.

— Понял, — вздохнул он. — Ну ладно. Пусть так.

Я решил несколько дел в лавке, и отправился домой. Вечером после ужина засел на кухне со своим блокнотом. Пранный вопрос.

Расчертил лист на три столбца. «Идёт легко». «Идёт тяжело». «Не идёт вообще». И стал заполнять. Всё, что помнил, за всё время.

В первом столбце везде были люди, которые сами хотели вылечиться. Я как будто не делал работу за них, а добавлял им последние проценты.

Во втором столбце оказались те, кто ждал, что всё сделают за них. Раненые в беспамятстве, истощенные или парализованные страхом. Они не сопротивлялись, но и не помогали. Чтобы вытащить такого, раньше мне приходилось тащить его на собственном горбу, вливая энергию ведрами и расплачиваясь полным личным истощением. Сейчас же я больше отдаю предпочтение препаратам, если это возможно.

В третьем столбце были люди, которые не боролись. И сейчас прана на них не работала.

Всё это время думал, что нужно найти ответ на вопрос «зачем она мне». Зачем мне сила, что я хочу с ней сделать, какая у меня цель. И это было логично, это было в моём стиле.

А может, вопрос стоит иначе. Не «зачем она мне». А «зачем я ей». Но это тоже была гипотеза, и это надо было проверить.

Я закрыл блокнот и отправился спать.

Пятница началась в шесть сорок утра. Я собрался, сходил на пробежку, оделся, позавтракал. Сложил все документы.

В семь пятнадцать позвонил Михаил Борисович.

— Доброе утро, Александр Александрович.

— Доброе, — отозвался я. — Что-то случилось?

— Подписание переносится.

Ёлки-иголки.

— На когда?

— Не на когда. Просто переносится. Мне звонили из министерства пятнадцать минут назад. Формулировка: «в связи с необходимостью дополнительного изучения материалов».

— Каких материалов?

— А вот это, Александр Александрович, самый интересный вопрос сегодняшнего дня, — сказал юрист. — И на это я отвечу вам лично.

Интересно…