Верблюд шёл по улице спокойно, вальяжно, не торопясь. Ну да, ничего удивительного.

Давно сам у себя не спрашивал… Но бывает ли и хуже?

— Марья Ильинична, — сказал я. — Отойдите от окна на два шага и посмотрите ещё раз.

Она послушно отошла и посмотрела.

— Всё ещё идёт, — сообщила она.

— Идёт, — согласился я.

Вообще-то это был хороший момент. Потому что зрительная галлюцинация у человека моей нагрузки — это разговор про очаговую симптоматику, про сосуды, про то, о чём я сам предпочёл бы не думать. А вот верблюд, которого видят двое, это уже не медицина, а… не знаю, что, но точно уже не медицина.

Ёлки-иголки, врач радуется верблюду. До чего дошёл!

— Пойдёмте, — сказала фтизиатр и решительно поставила чашку. — Если мы оба его видим, значит, он есть. А если он есть, то он чей-то.

Логика железная, и ведь не поспоришь.

Мы вышли на улицу. Возле поликлиники уже стояло человек тридцать. Из окон второго этажа смотрели все, кому не лень. Остроухова стояла на крыльце с телефоном и снимала.

— Галина Фёдоровна, — сказал я. — Вы что делаете?

— Фиксирую, — невозмутимо ответила она. — Александр Александрович, мне шестьдесят один год. Я в этом городе видела всё, но верблюда я не видела.

Верблюд между тем добрался до перекрёстка и остановился. Посмотрел на «Пятёрочку» с выражением глубокого разочарования. Да-да, верблюд, цены нынче никого не радуют. Видел, сколько сейчас стоят перцы и огурцы?

Тут появился Чердак собственной персоной, который куда-то ехал в этот момент на своей машине.

— Саня, брат! — заорал он. — Что тут у вас?

— Верблюд, — сказал я. — Выходи, поможешь.

Чердак посмотрел вперёд, и видимо только сейчас заметил верблюда. Дверь машины закрылась. Щёлкнул замок.

Ага.

— Чердак, — позвал я.

— Я тут, — отозвался он из машины.

— Ты чего заперся?

— Я не заперся! — голос прозвучал возмущённо. — Я это… в машине. По технике безопасности!

Я подошёл поближе. Чердак, гроза Аткарска, с битой в багажнике, сидел за рулём, вцепившись в него обеими руками.

— Ты боишься верблюда?

— Я не боюсь! — с достоинством сказал Чердак. — Я его уважаю. На расстоянии.

— Ясно.

— Саня, ты не понимаешь, — он заговорил быстро, шёпотом. — Он плюётся! Понимаешь? Плюётся!

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. Мы в третьем классе в Саратов ездили, в зоопарк. И там был этот. И я на него посмотрел. Просто посмотрел, Саня! А он в меня плюнул. И это было при Наташке Ерошиной.

— И?

— Я ей три месяца записки писал, — мрачно сказал Чердак. — А потом стал «плевком».

Я помолчал, обдумывая масштаб трагедии. Звучало и правдо трагично.

— До какого класса?

— До девятого, — произнёс он. — Пока Витька Косов с крыши не упал.

Вот так и формируются фобии. Чистая психология, сочетание сильного стыда, публичности и объекта.

— Ладно, — сказал я. — Сиди в машине. Будешь координировать.

— Вот это я могу! — с явным облегчением отозвался Чердак. — Это я умею! Я буду руководить!

И начал отдавать команды прямо из машины. Причем не опуская стекла, но его всё равно было слышно.

— Мужики! Не подходите справа! Заходи слева! Нет, ещё левее!

Толпа слушалась, хоть и плохо. Пока он организовывал оборону, к верблюду спокойно подошла Марья Ильинична.

— Марья Ильинична! — сказал я. — Стойте.

— Я справлюсь, Александр Александрович, — ответила она.

И взяла верблюда за повод, который волочился по асфальту. Верблюд посмотрел на неё. Она посмотрела на верблюда.

— Пошли, — строго сказала она.

И он пошёл. Да на его месте любой бы пошёл! С таким-то строгим взглядом.

— Как⁈ — проорал Чердак из машины. — Как она это сделала?

— Она в медицине дольше, чем мы с тобой вместе на свете живём, — сказал я. — Она уговаривала людей с открытой формой туберкулёза лечиться полгода в закрытом отделении. Она в изоляторе работала. Так что верблюд — это для неё мелочи.

В этот момент из-за угла выбежал мокрый мужчина в куртке, с ведром в руке.

— Барон! — закричал он. — Барон, стой! Стоять, я сказал!

Барон, значит. Вполне подходящее имя для верблюда, хотя я плохо разбирался в верблюжьих именах.

— Ваш? — спросил я.

— Мой, мой, — мужчина схватился за повод и часто закивал. — Спасибо вам. Спасибо огромное. Я думал, всё, я думал, мне конец.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Да мы транзитом! — он замахал руками. — Зоопарк передвижной, шапито. Едем из Балашова в Саратов, а у нас на трассе колесо разорвало, у фуры. Час стоим, два стоим. Животным-то надо размяться, они в фуре не могут долго. Вывели, а Тимоха, дурак, повод к столбику привязал вместо коновязи. А Барон умный, он это дело за минуту…

— И он ушёл в город.

— Он не в город, — с гордостью сказал мужчина. — Он к воде, воду чует. Тут же речка у вас.

Барон подтвердил версию, засунув голову в ведро.

— Так, — сказал я. — Я заместитель главного врача местной поликлиники. Документы на животное есть?

— Есть! — мужчина полез за пазуху. — Всё есть, вот. Ветеринарное свидетельство, вот прививки, вот справка о благополучии хозяйства.

Я посмотрел. Всё было аккуратно, с датами, со штампами. Видимо не первый раз верблюд ноги делает, раз человек за ним сразу с пакетом документов бегает.

— Претензий не имею, — сказал я.

Хотя по идее я и не мог их иметь, но слишком уж за эти минуты я привязался к Барону.

— Вот и славно, — он выдохнул и вдруг засуетился. — А вы возьмите, возьмите визиточку. Мы через месяц обратно поедем, встанем в парке, если разрешат. Вы приходите.

Я взял визитку. «Зоопарк-шапито „Саванна“».

— Гриша! — заорал мужчина куда-то за угол. — Нашёлся! Веди трейлер сюда, не потащу я его по асфальту!

Барон допил воду и посмотрел на меня.

— Увидимся, приятель, — погладил я его.

Через десять минут его увели. Толпа разошлась. Из машины наконец вылез Чердак.

— Ну вот, — сказал он. — Всё под контролем.

— Да-да, во многом благодаря тебе, — хмыкнул я.

К вечеру в городе уже говорили, что верблюдов было два. К ночи — что верблюд забежал в приёмный покой. Через два дня Шарфиков рассказывал Илье Бумагину, что он лично держал животное за повод, пока Агапов делал ему укол успокоительного.

Ну а что, нашему городку нужны новые легенды.

Я вернулся к себе в кабинет, и ко мне вскоре пришла Ольга. Я и не сомневался, что после нашего разговора она придёт, но всё равно был доволен.

— Я утром была в Саратове, — заявила она. — Меня приняли, и мне отдали. Вот.

Она положила папку на стол и села. Гистологическое заключение. Иммуногистохимия. Лимфома.

— Я прочитала, — быстро сказала Ольга. — Знаю, что диагноз подтвердился. Знаете, вы были правы. Мне страшно, но в каком-то смысле даже легче.

Я закрыл папку.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Да, это лимфома. «Лимфома» — это не одна болезнь. Это большая группа заболеваний, их несколько десятков. Они ведут себя по-разному, лечатся по-разному и прогноз у них разный. Дальше решает тип.

— А у меня какой?

— Вот это, — я показал на строчку в заключении, — и есть ответ. Именно за этим брали узел целиком, а не иголкой. Иголкой берут клетки, а тут надо видеть строение ткани, как она устроена, что где расположено. Иначе тип не определить.

— Мне так и сказали, — проговорила она. — А я не поняла, зачем резать, если можно уколоть.

— Что будет теперь, по порядку. Вам нужно стадирование, то есть надо понять, где ещё есть процесс. Это компьютерная томография грудной клетки и брюшной полости с контрастом, а лучше ПЭТ-КТ, если дадут квоту. Полный анализ крови, биохимия, обязательно ЛДГ, это прогностический показатель. Анализы на гепатиты B и C, ВИЧ — это не потому, что вас в чём-то подозревают, а потому что перед серьёзной терапией это делают всем, без исключений.

— А почему?

— Потому что лечение снижает иммунитет, и спящая инфекция может проснуться. Лучше знать заранее.

Она кивнула.

— Дальше ЭКГ и УЗИ сердца, эхокардиография. Обязательно.

— При чём тут сердце?

— При том, что часть схем содержит препараты, которые дают нагрузку на сердце. Поэтому фракцию выброса надо измерить до начала лечения, а не после. Чтобы потом было с чем сравнивать, и чтобы гематолог знал, чем можно, а чем нельзя.

— Гематолог, — повторила она.

— Да. Лимфомы лечит гематолог, вместе с онкологом. Не я. Моя роль здесь другая: я собираю вас, довожу до нужного кабинета в нужный срок и потом веду всё остальное. Направление в областной онкодиспансер я выпишу сегодня. А сейчас дайте я вас осмотрю.

Разумеется, осмотр был просто предлогом. Я активировал прану.

Она отозвалась с задержкой, но я уже привык. Снял тремор, тахикардию, слабость. А потом пошёл глубже. Стал пробовать разобраться с лимфомой.

Я и раньше не питал иллюзий. Прана не может вылечить вообще всё. Но узлы я чувствовал ясно, и мне казалось, что за несколько сеансов справиться можно. До этого я ведь переписывал гены праной!

Я потянулся туда — и упёрся в стену. Пять минут попыток. Обычные пять минут праны, которые прежде я тратил, не задумываясь, дались мне так, что рубашка на спине стала мокрой.

Ничего.

— Александр Александрович? — Ольга встревоженно меня окликнула. — Вы побледнели.

— Душно, — сказал я. — Всё, осмотр закончен.

Я не смог ничего сделать с основной болезнью. Только снял некоторые симптомы. Сел за стол, расписал все дальнейшие шаги, отдал ей направления.

— Спасибо, — сказала Ольга. — Мне словно легче стало.

— Организм отходит, — сказал я. — Вы всё это время были на адреналине.

Она помолчала.

— Вы были правы, — сказала она наконец. — Знать не страшнее. Страшнее было не знать.

— Именно так.

— Александр Александрович, — она подняла голову. — А вы можете… Про отца. Я хочу его увидеть.

— Сейчас?

— Не сейчас, но скоро буду готова.

— Организую, — пообещал я. — Скажите, когда.

Она кивнула и ушла. Я закончил работу. И около семи снова зашёл в лавку, подписать кое-какие бумаги.

У прилавка стоял знакомый мужчина. Мы с ним уже встречались, когда он предлагал нам присоединиться к его сети. Не помнил только, как его зовут… Кажется, Роман Игоревич.

— Александр Александрович, — сказал он. — Я к вам по важному вопросу. Есть минут двадцать?

— Есть, — кивнул я. — Давайте выйдем.

Мы вышли во двор, туда, где был рэп-батл.

— Я закрываюсь, — сказал он.

Я промолчал.

— Вам, наверное, приятно это слышать, — он усмехнулся. — Но давайте я объясню, почему. Я не проиграл вам, я неправильно посчитал город. Хотите цифры?

— Хочу.

Хотя даже удивлён, что решение о закрытии он принял так быстро. Видимо, всё настолько плохо, что даже пытаться дальше не стоит…

— Проходимость, — начал он. — Я встал на Чапаева, думал, что поток будет там. А в Аткарске поток идёт по Советской, от рынка. Аренда. Мне сдали помещение по цене, близкой к саратовской, потому что владелец видел, что я из города. А средний чек здесь вдвое ниже. Арифметика простая: я плачу почти как в области, а зарабатываю как в райцентре.

— Не надо было соглашаться на эту цену.

— Не надо было, — легко согласился он. — Дальше ассортимент. У меня он шире. Но вы легко экспериментируете с травами, составляете сборы. Людям это нравится больше, чем покупать отдельные травы. Но главное не это. Главное — я недооценил, что вы тут продаёте.

— Травы, — пожал я плечами.

— Доверие, — сказал он. — В городе на двадцать тысяч человек нельзя продавать травы. Тут все друг друга знают. И знают, что лавку держит врач, у которого лечится половина города. Я такой аргумент не могу купить ни за какие деньги. У меня продавец бойкий, из Татищево. Он хороший работник. Но он никого не вытаскивал из приёмного покоя.

Умный человек.

— И что вы хотите? — спросил я.

— Чтобы вы у меня выкупили помещение, — сказал он. — Точнее, переуступили аренду и забрали оборудование. Ремонт свежий, стеллажи, витрины, холодильник, кассовая зона, вывеска. Открывайте там второй «Шёпот Полыни». Цену я назову честную, ниже, чем я вложил.

Вот теперь всё встало на место.

— Хотите вернуть часть вложенного?

— Верно.

— Но это ещё не всё, — усмехнулся я. — Вам ведь нужно объяснить это своим людям. И «нас выдавила лавка с травами в Аткарске» звучит одним образом, а «мы вышли из точки, продав актив» — совсем другим.

Собеседник чуть склонил голову.

— И самое интересное. Сейчас у меня одна лавка, и воевать со мной за неё дорого и бессмысленно. Но если через два года у меня будет три точки по району и налаженная логистика, вам будет гораздо выгоднее купить готовую сеть целиком, чем строить свою с нуля. Вы сейчас продаёте мне помещение, из которого я сам себе построю то, что вам потом захочется приобрести, — закончил я.

Наступила пауза.

— Я не буду говорить, что это не так, потому что это было бы неправдой, — заявил он.

— Спасибо за честность.

— Это не честность, — он пожал плечами. — Скорее расчёт. Врать вам невыгодно, иначе вы потом не сядете со мной за стол вообще. А я хочу, чтобы через два года мы могли поговорить.

— Я подумаю, — сказал я.

— Само собой. Что вам нужно?

— Договор аренды целиком, со всеми приложениями и сроком. Кто собственник и что он думает про повышение ставки. Опись оборудования.

— Бумаги будут в пятницу, — кивнул он.

Я вернулся в лавку, где Варя, Катя и Никита сделали вид, что сильно заняты и вовсе не пытались подслушивать под дверью.

— Ну⁈ — не выдержала Катя.

— Возможно, у нас будет второй магазин, — сказал я. — Но это пока не точно. Работайте, большие ухи.

После лавки я отправился к бабе Дуне в гости. Обсудить новости, попросить совета по новому сбору.

Она как обычно налила чай, села напротив меня.

— Варька гуляет снова, — усмехнулась баба Дуня. — Эх, молодость. Может, и прабабкой стану на старости лет. А у тебя, я вижу, совсем туго стало с силой твоей.

Я кивнул.

— Тратишь силу свою понапрасну, а пополняешь её мало. Травы эти совсем по чуть-чуть силу возвращают.

Сегодня мне похожую мысль говорила и Марья Ильинична, только использовала сравнение с колодцем. Забавно.

— Сила не вернётся, пока не решишь, зачем она тебе. Пока ты сам не знаешь, для чего она, она у тебя и течёт мимо, — добавила баба Дуня.

Я помолчал. Это надо обдумать.

— Спасибо, баба Дуня, — улыбнулся я.

— Не за что, — махнула она рукой. — Помоги-ка лучше дров наколоть, а то не хочу Егора звать.

Я помог бабе Дуне по хозяйству, совсем как в старые добрые времена, и отправился домой.

Вечером после ужина мы с Лилей немного решили прогуляться. И я показал ей тот самый дом.

Лиля молчала секунд десять, потом стала внимательно его изучать.

— Окна на юг, — сказала она. — Вот эти два. Тут утром будет светло. А там кухня, видишь, труба и вытяжка. Саша, а там сирень или что?

— Не знаю.

— А фундамент высокий, это хорошо. — Она обернулась. — Ты уже узнавал цену?

— Шарфиков смотрел, ему дорого. Но для нас это значения не имеет, если тебе понравится — я всё решу. Но я ещё сомневаюсь.

— Почему?

Я перечислил. Крышу, которую придётся смотреть. Отопление, которое непонятно какое. Участок, который надо обрабатывать, а не любоваться. Счётчики, соседей, снег зимой. И самое главное — время, которого у меня нет ни минуты.

— У меня две должности, — сказал я. — Завод, лавка, Школа здоровья, администрация.

Лиля выслушала это всё до конца, внимательно.

— Саша, — сказала она. — Ты вот сейчас минуту рассказывал, почему нельзя дом покупать. А сам смотришь на него как на свой уже.

Крыть было нечем.

— Возьму контакты у Чердака, — улыбнулся я. — Но ещё подумаем.

Мы пошли обратно. Похоже, всё-таки будем брать этот дом. Слишком я в него влюбился.

В четверг мне позвонил Кречетов, и сказал, что мне надо ехать в минздрав. В одиннадцать, на беседу.

— Одному? — спросил я.

— Приглашают вас.

— Тогда я возьму с собой Михаила Борисовича.

Пауза в трубке была выразительной.

— Адвоката? — уточнил Кречетов.

— Юриста, — сказал я. — Он мой знакомый. Я на беседу еду по своей должности, а не по своей воле, и хочу, чтобы рядом сидел человек, который умеет читать бумаги.

— Александр Александрович, вы понимаете, как это выглядит?

— Понимаю, — сказал я. — Я выгляжу человеком, который относится к процедуре серьёзно. Хуже, если я приеду один и буду импровизировать.

Михаил Борисович согласился легко, он уже правда привык быть моим личным адвокатом.

В министерстве нас приняли на удивление вежливо. Небольшой кабинет, трое людей.

— Александр Александрович, — начала женщина. — Ситуация резонансная. Есть обращение, и мы его читали.

— Я его тоже читал.

— Скажу вам сразу, чтобы не тратить время: обращение слабое, — она чуть улыбнулась. — Юридически. Там много слов и мало фактов.

— Тем более непонятно, зачем беседа.

— Затем, что за обращением стоит предприятие, которое даёт району рабочие места и налоги, а также выразило желание участвовать в ремонте детского сада, — сказала она. — И затем, что был звонок. Нам не нужен конфликт с инвестором. Нам нужно, чтобы вы нашли компромисс.

— Уточните, что вы вкладываете в это слово, — сказал я.

Она посмотрела на сидящего рядом мужчину. Он кашлянул.

— Три вещи, — сказал он. — Не выносить историю за пределы района. Никаких публикаций, никаких обращений в надзорные органы через нашу голову. Дать предприятию возможность устранить нарушения самостоятельно, своими силами и без акта. Скорректировать формулировки вашей служебной записки. Убрать оценочные суждения.

— По первому пункту соглашаюсь. Я не собираюсь ничего никуда выносить. По второму соглашаюсь с оговоркой. Пусть устраняют сами, я даже помогу. Оговорка одна, срок. Устранение до конца следующей недели, письменное подтверждение от них ко мне.

— Разумно, — сказала женщина.

— По третьему пункту я скажу нет.

— Александр Александрович…

— Давайте по существу, — сказал я. — Служебная записка зарегистрирована в журнале входящей документации нашего учреждения. Я не могу её «скорректировать», я могу только написать новую с другой датой. И тогда у вас будет два документа. Скажите, как это будет выглядеть при служебной проверке? И оценочных суждений в записке нет. Мне убирать нечего.

— Позволите, — мягко вступил Михаил Борисович. — Обратите внимание на хронологию. Все документы Александра Александровича зарегистрированы до поступления обращения. То есть его действия не могут быть реакцией на жалобу. И если проверка будет исследовать вопрос всерьёз, а не формально, то вопрос «почему обращение появилось именно после акта изъятия» встанет сам.

Повисла пауза.

— Мы это учтём, — сказала женщина.

— Я не спорю о препарате, — продолжил я. — Пусть его продают в киоске, в магазине, в аптеке — это не моё дело. Но он выдавался людям через здравпункт, из шкафа с медикаментами, руками медработника, и потому воспринимался как назначение врача. Вот и всё, что есть в моей записке. Уберите здравпункт из этой цепочки, и у меня к заводу останется ноль вопросов. Я это и в понедельник им сказал.

Третий мужчина, всё это время молчавший, наконец повернулся от окна.

— До пятницы ничего не предпринимайте, — сказал он.

Ну разумеется.

— Не буду, — сказал я. — Мне и предпринимать нечего.

На этом беседа кончилась. Ни выговора, ни поддержки. Просто область отложила решение до подписания соглашения.

Обратно ехали молча, думая каждый о своём.

Через полчаса мне внезапно позвонил Мельников, заведующий здравпунктом.

— Слушаю.

— Александр Александрович, — проговорил он. — Приезжайте. Прямо сейчас, пожалуйста.

— Мне до пятницы нельзя на завод. Официально.

— Я знаю, — сказал Мельников. — Но приезжайте!

— Что случилось?

— Тут… случилось кое-что нехорошее. Не телефонный разговор!