Телефон Ольги молчал весь вечер.

Я сделал то, что делает любой врач, у которого пациент не пришёл на приём с готовыми анализами. Открыл карту и стал смотреть контакты. Нашёл там номер её подруги, которая была указана как экстренный контакт.

— Здравствуйте, — позвонил я ей. — Меня зовут Александр Александрович, я врач-терапевт. Звоню вам по поводу Ольги Симоновой, она не явилась ко мне на приём. Ваш номер указан как экстренный.

— Оля к подружке уехала, она меня попросила кота кормить, — удивлённо ответила она. — Даже не сказала про врача. Она чем-то заболела?

— Я не имею права это разглашать, — вежливо ответил я. — А есть контакты её подруги?

Она продиктовала телефон, попросила если что сообщать ей. Я перезвонил второй подруге, объяснил ситуацию. Как выяснилось, Ольга ей не сказала про приём у врача, просто попросилась пожить несколько дней. Эту подругу звали Таня, и у неё был частный дом в Екатериновке, Ртищевской области. И Ольга ушла гулять в лес, якобы чтобы о чём-то подумать.

Таня сообщила мне адрес, потому что я объяснил, что это очень важно. И я предупредил, что приеду.

Не нравилось мне всё это. То Ольга не хотела даже один день на работе пропустить, а то не пришла к врачу и уехала непонятно куда.

Сбежала. Вообще-то это личное дело пациента, сбегать или оставаться. Формально я сделал всё, что должен: пригласил, назначил, зафиксировал неявку в карте. Дальше начинается зона, куда врача никто не звал.

Но я обещал её отцу. А обещания у меня, к сожалению, обладают неприятным свойством, они не забываются.

Так что я набрал Чердака.

— Саня! — заорал он в трубку так, что я отодвинул телефон от уха. — Брат! Ты не поверишь!

— Что случилось?

Я уже напрягся автоматически.

— Лизок коляску одобрила!

— Поздравляю, — улыбнулся я. — А мне нужно в Екатериновку. Отвезёшь?

— Конечно! — легко отозвался он. — Вообще без проблем, я теперь твой должник! Давай через десять минут у входа в главный корпус.

Мы поехали в Екатериновку. Чердак вёл аккуратно и всю дорогу говорил.

— Я, значит, всё сделал, — сообщил он. — Как ты сказал.

— Что именно сделал? — я говорил ему даже слишком многое. Так что сразу понять сложно.

— Бизнес, — отозвался тот. — Помнишь? Ты советовал мне, Мухе и Чародею. Так вот, мы всё по уму сделали!

— Это правильно.

— Я, знаешь, что понял, — продолжал он. — Дружба дружбой, а работа — это отдельно. Мы всё обговорили, даже этот, план составили. Так что всё чики-пуки!

— А по бумагам?

— Оформился, — сказал Чердак. — И в МФЦ даже ходил. Всё как надо!

Рад, что всё так. Советы всё-таки я давал не напрасно.

Мы приехали в Екатериновку, нашли нужный дом. Открыла подруга Таня, крупная встревоженная женщина в спортивном костюме.

— Вы уж простите, но я Оле сказала, что вы приедете, — проговорила она. — И та так разозлилась! В комнате заперлась и сидит там теперь.

— Я поговорю, — сказал я. — Чердак, побудь пока с Татьяной.

Она показала мне комнату, я постучал.

— Ольга, откройте, это Александр Александрович, — проговорил я. — Бесполезно уже вам скрываться.

Молчание. Затем раздался щелчок замка, и я смог открыть дверь.

Ольга сидела на диване, и глаза у неё были красными.

— А вы так за всеми пациентами гоняетесь? — спросила она. — Или это всё потому что отец попросил?

Ёлки-иголки, разговор ещё сложнее, чем я думал.

— Отец?

— Не притворяйтесь! — она воскликнула это громче обычного. — Я знала, как его зовут. И давно следила за его страничкой во «ВКонтакте». А тут мне подруга из регистратуры сказала, что человек с такой же фамилией завёл снова карту в поликлинике. И что он работал в ней же раньше. Я не дура, Александр Александрович. Я знаю, что это мой отец. И, видимо, это он попросил найти меня, да?

— Да, — не стал отпираться я. — Он попросил узнать, всё ли у вас хорошо. Я поэтому оказался в МФЦ. И увидел, что у вас не всё хорошо.

Ольга обняла себя руками.

— И поэтому примчались сюда?

— Нет. Я приехал, потому что сам волнуюсь за вас. Ваш отец тут ни при чём.

— С чего бы вам волноваться за чужого человека?

Она была права, без просьбы её отца я бы и не знал про её существование.

— Вы в чём-то правы, — сказал я. — Я волновался за вас только благодаря просьбе вашего отца. Но какая разница? Разве это меняет тот факт, что я хочу вам помочь? И ради этого нашёл ваш адрес и приехал. Какая разница, что было в начале?

Ольга помолчала.

— Наверное, никакой… — сказала она.

— Так почему вы сбежали? — я присел рядом.

— Я боюсь, — она посмотрела в сторону. — Боюсь, что будет известен диагноз. И я перестану жить обычную жизнь. Сейчас я просто плохо себя чувствую. Но потом я стану не человеком, а диагнозом.

Вот это надо запомнить и потом рассказывать тому же Антону Дегтярёву. Люди боятся не болезни. Болезнь у них уже есть, они с ней живут месяцами и годами. Люди боятся момента произнесения. Слово кажется им причиной, а не следствием.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Диагноз ничего не изменит. Мы так же будем лечить вашу болезнь. Вам кажется, что пока вы не услышите диагноз, вы в безопасности. Но это обманчивое чувство. А вот время вернуть нельзя.

— Время, — повторила она.

— Да. Есть болезни, где два месяца ожидания не значат ничего. И есть болезни, где два месяца могут играть критическую роль. Я знаю, вам страшно. Но скрываться от всего — это не выход.

— А если там плохое?

— Тогда у вас будет план, — сказал я. — Понимаете разницу? Предстоит долгий путь, лечение, врачи, анализы. Но это люди выдерживают. Неизвестность не выдерживает никто. Вы вот двое суток не выдержали и уехали в чужой дом, а ведь вам ещё даже ничего не сказали.

Она помолчала.

— А мой отец… — начала она. — Он за меня переживает?

— Поэтому и приехал в Аткарск, — сказал я. — Конечно переживает. Я могу организовать вам встречу.

— Пока не надо, — ответила она сразу же. — Я… не готова ещё.

— Хорошо, — кивнул я. — Ольга, если диагноз подтвердится, нас ждёт лечение. Это непросто, да. Но сидеть здесь и прятаться — значит, делать себе только хуже.

Ольга посмотрела в окно. Я видел, что уже смог убедить её.

— Что мне делать?

— Сегодня спать. Завтра утром вернуться в Аткарск и пойти ко мне, чтобы я посмотрел анализы. И расписал дальнейший план. Я запишу вас на девять, до общего потока, чтобы вы не сидели в коридоре и не смотрели в стену сорок минут.

Симонова помолчала.

— Я приеду, — кивнула она. — И телефон включу.

— Это было моё следующее условие, — сказал я.

Улыбнулся и вышел из комнаты. Коротко переговорил с Татьяной, а затем сел в машину к Чердаку.

— Эта Татьяна хорошая такая женщина, если бы не Лизок, я бы тут… — протянул Чердак. — О, ну как всё прошло?

— Всё отлично, — ответил я. — Поехали домой.

Мы поехали обратно в Аткарск.

Когда мы ехали уже по улицам родного города, я заметил один из домов. Одноэтажный, кирпичный, с высоким крыльцом и жестяным козырьком. Красивый. Во дворе росли три яблони, и одна из них стояла так близко к крыльцу, что можно было, не сходя со ступеньки, дотянуться до яблока рукой.

— Продаётся, — сказал Чердак, проследив мой взгляд. — Уже месяца два объявление висит.

— Откуда знаешь?

— Шарфиков его смотрел, — Чердак усмехнулся. — Сказал, что для него дорого очень, хотя цена вполне приличная. И большой, говорит. Хозяева на славу строили. Могу контакты дать.

— Дай, — сказал я и снова отвернулся к окну.

Хороший дом.

В среду утром меня вызвал к себе Кречетов. Павел Викторович сидел за столом, и перед ним лежал лист с областным угловым штампом. Он не стал ничего объяснять, просто развернул его ко мне.

Я прочитал.

«…о фактах воспрепятствования реализации социально значимого проекта…», «…действия заместителя главного врача носят характер систематического давления на хозяйствующий субъект…», «…имеются основания полагать наличие личной заинтересованности…», «…просим провести служебную проверку и рассмотреть вопрос о соответствии занимаемой должности…»

Умно. Именно так: не подло, не мерзко, а умно.

— Ваши мысли, — сказал Кречетов.

— Они поменяли предмет спора, — сказал я. — Смотрите, всё это время мы с ними спорили о том, безопасна ли «Энергия смены». В этом споре они проигрывают, потому что у меня есть зарегистрированные случаи в приёмном покое. Поэтому они больше не спорят о препарате. Они спорят обо мне. Теперь тема разговора не «вреден ли продукт», а «мешает ли врач Агапов инвестициям и рабочим местам». И заметьте, как выбраны слова. «Социально значимый проект». Против этого нельзя возразить по существу.

— Из области звонили до письма, — сказал Кречетов. — Полчаса назад.

— И?

— Просили не создавать поводов для скандала до пятницы.

Я усмехнулся. До пятницы я и так ничего сделать не могу, соглашение подписывает Тарасенков, срок в пятницу, и всё это время я обязан сидеть и ждать. А теперь мне ещё и официально связали руки именно на эти дни, и любое моё движение будет выглядеть как подтверждение их жалобы.

Красиво.

— Павел Викторович, — сказал я. — Я поводов создавать не буду.

Он посмотрел на меня с недоверием.

— Совсем?

— Совсем. Мне не нужно ничего создавать, у меня всё уже есть. Акт изъятия немедицинского товара из шкафа с медикаментами здравпункта, вчерашний, с подписью Мельникова. Журнал выдач препарата в здравпункте, начатый в понедельник по моему распоряжению. Собственноручный список Мельникова. Три случая обращения в приёмный покой с описанием клиники. Все документы датированы. И все они датированы раньше, чем эта жалоба. Я не мешал их проекту, просто вёл документы.

Кречетов вздохнул и убрал лист в папку.

— Копии всего перечисленного мне на стол до конца дня, — сказал он. — В двух экземплярах. И, Александр Александрович… до пятницы на завод не ездите.

— Не поеду, — согласился я.

Ездить и не требовалось. Что я мог там сделать, уже сделал во вторник.

— Любите же вы лезть на рожон, — добавил Павел Викторович. — Но за это я вас и уважаю. Идите.

Я вышел в коридор. Пока что надо было сфокусироваться на работе.

В десять утра было общее собрание. Началась осень, и у Жидкова была кое-какая информация по этому поводу.

— Коллеги! — начал Владимир Фёдорович. — Началась осень. А это особый геморрой, как вы, молодёжь, говорите.

Никто так не говорит.

— А можно покороче, — попросил Виталик.

— Короче не получится, — с наслаждением сказал Жидков. — Первая партия вакцины от гриппа пришла, вторая в конце месяца. Разнарядка сверху по охвату, цифра плановая, но спрашивать будут по факту.

— Да прививаться никто не хочет, — буркнула Елена Александровна. — Каждый второй говорит «я в прошлом году привился и всё равно заболел».

— А ещё, — ядовито заметила Остроухова, — в этом кабинете половина сама не привита. Начнём с этого?

Стало тихо. Хороший вопрос, честный.

— Начнём именно с этого, — сказал я. — Виталий Аркадьевич, слушай задачи по терапии, потом продублируешь письменно. Первое. Приоритетные группы называем конкретно, а не «всем желающим». Шестьдесят пять плюс. Все хроники: ХСН, ХОБЛ, астма, диабет, ХБП. Беременные. Медработники.

— Понял, — сказал Виталик.

— Второе. Сотрудники прививаются первыми, и публично. Списком, с датами, на видном месте.

— А если врач не хочет? — спросила Елена Александровна.

— Если есть медицинские противопоказания, то вообще без вопросов. Если просто «не хочу» — имеет право, но тогда и в кабинете он агитировать не сможет. Пациент чувствует это за три секунды. Мы для него не источник информации, мы для него пример поведения, хотим мы того или нет. Третье, и это важно практически. Я не хочу, чтобы каждый из вас в своём кабинете самостоятельно изобретал ответы на одни и те же три возражения. Владимир Фёдорович напишет памятку для этого, раздаст всем.

Жидков радостно закивал.

— Напишу, — сказал он.

— «Я привился и всё равно заболел». Ответ: вакцина не обещает, что вы не подхватите вирус. Она снижает вероятность тяжёлого течения, госпитализации и осложнений. Разница между неделей с температурой дома и двусторонней пневмонией в стационаре — это и есть результат. «Прививка от гриппа не помогла, я потом три раза простужался». Ответ: это разные вещи. От гриппа — значит от гриппа, а не от двухсот прочих респираторных вирусов, которые ходят по школам. Мы большего и не обещали. «Я никогда не болею». Ответ: замечательно, я за вас рад. Прививка нужна не только вам. Вы живёте с матерью восьмидесяти лет, и она болеет.

По залу прошёл смешок.

— А как всё организовать?

— Не гонять по этажам, — сказал я. — Пришёл на приём, показано, согласен — на прививку. Виталик, договорись, чтобы прививочный работал в те же часы, что и терапевтический приём, включая вечерний.

— Сделаю, — сказал Виталик.

— Пятое. Отказ фиксируем письменно в карте. И шестое. Цифры охвата не подгонять. Никаких приписок. Если кому-то нужен план, то идите ко мне, будем думать, как его выполнить по-настоящему.

— А если он невыполним? — негромко спросила Остроухова.

— Тогда я напишу наверх, что он невыполним, и объясню почему, — сказал я. — Это моя работа, а не ваша. Всё, свободны.

Люди начали расходиться. Жидков подошёл ко мне.

— Александр Александрович, а можно я в школе Здоровья лекцию про это прочитаю тоже?

— Читайте, — кивнул я. — Только с Викой это обсудите, она расписанием заведует.

Инфекционист радостно убежал. Ёлки-иголки. Сколько счастья-то.

В обед ко мне в кабинет пришла Алиса. Постучала, вошла и остановилась у двери, что было на неё не похоже.

Заметил у неё новый пирсинг, на этот раз в брови. И волосы перекрасила.

— Александр Александрович, там конференция будет, — сказала она. — В Саратове. По кардиологии, на два дня. И я очень хочу туда попасть!

— Скажи название конференции, даты, я оформлю, — кивнул я. — Всегда поддерживаю, когда кто-то хочет участвовать в чём-то подобном.

— Да, но… — Алиса помолчала. — Там будут нормальные врачи. Из областной, из Москвы кто-то. А я приеду вот такая. И они будут смотреть не на то, что я говорю.

Так, ясно. Алису это никогда не волновало. Но тут её явно кто-то накрутил. За время работы в Аткарске она уже доказала, что является прекрасным врачом, и её волосы тут ни при чём. Однако видно, что она всё равно переживала.

Я мог бы сейчас сказать речь про то, что внешность не имеет значения. Но решил сделать по-другому.

— Садись, — сказал я. — Больной шестьдесят два года, ХСН, фракция выброса тридцать два процента, на ингибиторе АПФ, бета-блокаторе, спиронолактоне и торасемиде. Пришёл на приём, за три дня плюс два килограмма, отёки до середины голени, ортопноэ усилилось. Что делаешь?

— Смотрю, что он сделал с диетой и не пропускал ли диуретик, — ответила она. — Дальше временно увеличиваю дозу петлевого, контроль веса ежедневно. Калий, натрий, креатинин обязательно, потому что я его сейчас буду сушить. Смотрю, нет ли провокатора: анемия, инфекция, тахисистолия, НПВС кто-нибудь назначил от спины.

— Хорошо. А если у него при этом давление девяносто на шестьдесят?

— Тогда осторожнее с наращиванием и думаю, что урезать первым. И, наверное, это уже разговор про госпитализацию, а не про амбулаторную коррекцию.

— Твой самый сложный пациент за месяц?

Она рассказала. Подробно, минуты три, с цифрами, и на середине я перестал слушать содержание. Я слушал, как она говорит. Говорила она как врач.

— Вот, — сказал я, когда она закончила.

— Что вот?

— Вот это и поедет на конференцию, — сказал я. — Твои знания, опыт. Не твои волосы. Стиль на знания не влияет. Единственная категория людей, которая будет судить тебя по кольцу в брови и после этих тридцати секунд, это люди, которым нечего сказать по делу. Такие есть везде, и на таких ты и сама привыкла не обращать внимания. А остальным будет интереснее послушать доклады, а не твой вид.

— А если это будет профессор?

— Тем интереснее. Задай ему вопрос по его же докладу, только по делу, а не для красоты. После хорошего вопроса твои волосы станут его любимым цветом.

Алиса фыркнула.

— И одно условие, — добавил я. — Едешь за счёт больницы, значит, привезёшь пользу на всех. Так что по возвращении с тебя доклад.

— Спасибо, — Алиса даже в ладоши хлопнула. — Всё сделаю!

Она убежала, забыв закрыть дверь. Через три секунды вернулась, закрыла и сказала «спасибо» ещё раз.

Хорошая девушка, в кардиологии разбирается отлично. Пора и Саратову показать, что её волосы тут ни при чём.

После Алисы я вызвал к себе Лену.

— Лена, садись. Разговор рабочий, не страшный.

— Про Дегтярёва, — сказала она.

— Про него, — кивнул я. — Сначала главное. Ты лучшая медсестра, которая есть в поликлинике. Это факт, и я его повторю кому угодно. Теперь границы. При пациенте в кабинете врач один. Даже если врач говорит глупость. Даже если он говорит опасную глупость. Пациент должен видеть разграничение.

— Я и сказала ему наедине, — тут же ответила Лена. — Саш, ты же знаешь, я этику уважаю. Но Антон не знает людей. Он молодец, он читает, он старается. Но он вчера бабе Зое расписал схему на четыре препарата. Красиво расписал, всё правильно. А баба Зоя не купит четыре препарата. У неё пенсия кот наплакал.

Это был хороший аргумент.

— И что ты посоветовала?

— Оформить ей часть по льготе, она диабетик, — сказала Лена. — И вот он рассердился…

— Я понял, — кивнул я. — С ним я уже поговорил отдельно. Ты тоже ещё раз поговори. Объясни, что не хотела его как-то принижать. Он всё поймёт.

— Хорошо, — сказала Лена. — Всё сделаю.

— И договоримся о механизме, чтобы больше не гадать. Ошибка не срочная — молчишь до конца приёма и говоришь ему в коридоре. Ошибка жизнеугрожающая — говоришь немедленно, при всех. Не слушает — приходишь ко мне, и я гарантирую, что тебя услышат.

Лена кивнула и ушла. А ближе к пяти пришла Марья Ильинична. И поставила мне на стол пирог.

— Будем чай пить, — строго сказала она.

Совсем меня пирогами решила закормить! Я поставил чайник, спорить с пирогами — дело заведомо проигрышное.

— Спасибо вам за Аню, — сказала фтизиатр. — Девчонка хорошая. Честно говоря, даже не думала, что вы так быстро этот вопрос решите.

— Ерунда.

— Не ерунда, — она сурово сдвинула брови. — Вы хороший человек, Александр Александрович. Вот я про вас так и говорю всем. Строгий, но хороший.

Я промолчал. Похвалу я переношу примерно как чужой плач: и то и другое требует немедленно что-то ответить, а отвечать нечего.

— Знаете, я всё думаю про то, что скоро уходить. Силы заканчиваются не от работы, а от отсутствия их пополнения. Колодец не от того пустеет, что воду берут. Он пустеет, когда его чистить перестают. Я свой колодец чистила, и потому столько проработала. Но пора на покой уже. Анечку обучу, и отдыхать.

— Хорошее дело, — задумчиво кивнул я.

— Да, а ещё… — Марья Ильинична вдруг замерла и уставилась в окно широко распахнутыми глазами.

Я проследил её взгляд. За окном шёл верблюд.

Так, чего? Закрыл глаза, открыл. Да, за окном по улице Аткарска шёл верблюд. Двугорбый такой.

— Вы его тоже видите? — прошептала Марья Ильинична. — Или я сошла с ума?