Прямо с этим пакетом в руках я поднялся в квартиру и прошёл на кухню. Лиля как раз доставала из кастрюли картошку.

— Это что? — спросила она. — Добавка к ужину?

— Это то, из-за чего в следующие дни мне будет очень весело, — хмыкнул я.

Лиля вытерла руки, взяла пакет и повернула его к свету. С интересом прочитала название и состав.

— Что-то тонизирующее? — подняла она на меня глаза. — Для повышения работоспособности?

— Вроде того, — кивнул я. — Но всё куда сложнее. Но нам сейчас вообще не надо об этом думать, тем более когда такой вкусный ужин намечается.

Я убрал пакет на подоконник, вымыл руки, и мы приступили к ужину. Лиля рассказывала мне свои новости, обсуждали, что подарить на день рождения её маме. Сошлись на том, что сертификат в магазин для сада лучше очередного набора кастрюль, потому что кастрюль у неё уже шесть, а роз перед домом двадцать четыре куста.

Люблю такие спокойные вечера. Ни одного человека, которому надо что-то объяснять дважды.

Утро пятницы началось с Михаила Борисовича. Мне уже начинало казаться, что юрист вообще никогда не отдыхает. Трудоголик как я.

— Александр Александрович, — сказал он. — Я по вашей просьбе поднял выписку.

— Рассказывайте, — кивнул я.

— Итак. Продукт производит не комбинат. Продукт производит общество с ограниченной ответственностью, зарегистрированное в июле этого года. Уставный капитал десять тысяч рублей. Директор — некто Светлячкова Олеся Вадимовна, тридцать один год. По другим базам она числится специалистом отдела снабжения того же комбината.

Понятно. Продукт делают на площадке комбината, а отвечает за него девочка из снабжения. Если что-то произойдёт, комбинат разведёт руками и скажет, что они-то тут при чём, это отдельное юридическое лицо. А отдельное юридическое лицо к тому моменту будет ликвидировано. Основной же комбинат так и занимается удобрениями.

Ёлки-иголки, этот завод просто головоломка!

— Дальше, — сказал я.

— Дальше самое интересное. — Михаил Борисович вытянул второй лист. — Декларация о соответствии у них есть, и она в порядке. Продукт заявлен как специализированное пищевое питание для лиц, испытывающих интенсивные физические нагрузки. Придраться к декларации я не могу. С точки зрения оборота они чисты.

— А с точки зрения чего они не чисты?

— С точки зрения одной строчки, — сказал Михаил Борисович. — «Рекомендовано медицинским работником предприятия. Выдаётся через здравпункт». Как только это выдаётся через здравпункт медицинским работником и на упаковке написано «рекомендовано», это перестаёт быть торговлей. Это становится медицинской рекомендацией. А медицинская рекомендация — это медицинская деятельность.

— А медицинская деятельность в здравпункте комбината осуществляется…

— По лицензии, — сказал он с наслаждением. — А лицензия у здравпункта не своя. Здравпункт работает как подразделение в контуре нашей больницы, по договору. Точнее, будет работать.

Я помолчал. Всё это время я не видел картины целиком. Думал, что в этот раз борьба с заводом будет такой же, как и в прошлый. Экология, пробы, прокуратура…

А здесь всё сложнее.

Тут никто не сливает ничего в реку. Тут просто берут пакетик, вешают ему на упаковку слово «рекомендовано» и этим словом переводят весь риск с юрлица с уставным капиталом в десять тысяч рублей на нашу больницу.

— Хорошо, что вы это выяснили до нового подписания, — заметил я. — Давайте продумаем, как действовать в понедельник. Если бы я подписал эту бумагу, то уже ничего нельзя было бы изменить. Продукт от моего лица пошёл бы в магазины.

Мы просидели над документами около часа. Расписали наши условия соглашения между заводом и поликлиникой.

— Главное, чтобы они это подписали, — заметил юрист.

— Подпишут, — хмыкнул я. — У них нет выхода, мы единственное медицинское учреждение в городе. А у них пилотный проект.

— А если упрутся?

— Тогда им придётся выбирать между тиражом упаковки и мной, — сказал я. — Тираж дешевле.

Юрист ушёл, мы распрощались до понедельника. А я погрузился в работу.

В десять утра ко мне пришла Анна Юрьевна Хвостова. Об этом меня заранее предупредил Кречетов и отдел кадров. Девушка, которая была в декретном отпуске, и заканчивался он первого сентября.

— Здравствуйте, — кивнула она мне. — Меня послали к вам. С первого сентября выходить, надо понять, на какой участок. А то за эти три года всё поменялось.

— Александр Александрович Агапов, — представился я. — Садитесь.

Анна села на стул, сложила руки на коленях.

— Ваш участок сейчас занят Козловым Виталием Аркадьевичем, — сказал я. — И справляется он хорошо. Я мог бы дать вам другой участок в терапии, но у меня есть и другой вариант. Фтизиатрия.

Она удивлённо захлопала глазами.

— У меня ординатура по терапии, — заметила она.

— Вот именно, я смотрел по вашему личному делу, что у вас есть ординатура, — кивнул я. — Переподготовка займёт четыре месяца. Она будет в Саратове, дистанционно с двумя выездами. Платить будете не вы. К окладу будет прибавка за вредность. У фтизиатра нет ночных дежурств и нет вызовов на дом по вечерам. График свой. С ребёнком это работает хорошо. И всему вас научит Марья Ильинична.

— Она давно мне предлагала фтизиатрию, — вдруг улыбнулась Анна. — Я снимки люблю. Но туберкулёз, с ребёнком…

— На одежде он не переносится, а терапевтом вы будете контактировать с куда большим количеством заболеваний, — заметил я. — Корь, ветряная оспа.

Она помолчала.

— А сколько человек на приёме?

— Восемь-девять, — сказал я. — И каждого вы будете знать по имени и по снимкам за два года. Это, Анна Юрьевна, совсем другая работа, чем тридцать восемь человек в коридоре.

— Я думала, там очередь из бомжей.

— Там есть и такие, — согласился я. — Врать не буду. Часть пациентов не приходит, за частью надо бегать через сельсоветы, и это самое неприятное в специальности. А самое приятное — что вы одна на район знаете, где чей очаг, и без вас его не найдёт никто.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Мне надо с мужем поговорить, — заявила Анна. — Можно?

— Конечно, — кивнул я.

— Я скажу вам в понедельник.

Она встала и вышла из кабинета.

А я записал в блокноте: «Хвостова — пятьдесят на пятьдесят». В понедельник в одиннадцать я буду выбивать у комбината целевое место, до сих пор не зная, есть ли у меня кому его отдать.

Я вновь погрузился в работу, а часов в одиннадцать ко мне пришла Ангелина Романовна, заведующая регистратурой. Сначала пришла с вопросом по новым правилам регистратуры, которые я ввёл.

По её отчёту работало всё отлично, потоки не пересекались. Скорость работы с одним человеком увеличилась. Отлично, всё это было не зря.

— Александр Александрович, вы в курсе вообще? — между делом сказала она. — Про Руслана.

— Какого ещё Руслана? — поднял я глаза.

— Который водитель со скорой, — Ангелина Романовна зачем-то перешла на шёпот. — Он теперь с Виолеттой нашей. Вместе с работы уходят, представляете. Он её на газели до дома довозит.

Я представил, как Виолетта выходит из служебной газели у своего подъезда. Романтика в Аткарске имеет специфический транспорт.

— Хорошо, — сказал я.

— И всё? — возмутилась она.

— А что я должен сказать? Рад за них. Пусть цветы ей дарит, а не мне.

А то мне тех роз хватило. Которые Руслан этот по ошибке принёс ко мне в кабинет. И Чердак чуть его за них не убил.

Ангелина Романовна посмотрела на меня с разочарованием. Человек принёс сенсацию, а сенсацию не оценили.

— Ну да, — сказала она. — Все счастливы. Александр Александрович, а вы выяснили что-нибудь по картам?

Я знал, что случилось с картами. Их прятал Цыганков Валерий Петрович, чтобы скрыть свои врачебные ошибки. Чтобы скрыть последствия своего лечения камнями.

И я решил об этом молчать.

Не из благородства. Просто я быстро посчитал, что будет, если сказать. Служебная проверка, объяснительные. Расследование.

Цена молчания меня, конечно, тоже не радовала. Но она была меньше.

— Выяснил, — сказал я. — Ничего интересного. Был потоп, карты просто выносили в архив. Часто перекладывали из коробки в коробку, и списки не сверяли.

— А проверка? — прищурилась она.

— Ложные следы, — махнул я рукой.

Это было правдой. Все эти ниточки к проверкам и журналам оказались просто совпадением, никак не относящимся к пропаже карт.

— Я так и знала, — сказала она. — Я Свете сразу сказала, что эти карты никому не нужны.

Она вздохнула и ушла. А я вернулся к работе.

Школа здоровья в пятницу вечером собрала полный конференц-зал. Тему я выбрал сам. «Домашняя аптечка: что должно быть, а что лишнее».

Читал сегодня Шарфиков. Я представил его, озвучил тему и сел в первом ряду. Шарфиков вышел без бумажки. В руках он держал обувную коробку.

— Добрый вечер, — сказал он. — Меня зовут Станислав Олегович, я врач-терапевт. Сейчас я вам покажу свою аптечку.

И поставил коробку на стол.

Зал заинтересовался мгновенно. Одно дело, когда тебе с экрана рассказывают про аптечку, и совсем другое, когда врач вытряхивает на стол свою.

— Итак, — сказал Шарфиков, запуская руку в коробку. — Начнём с того, что здесь лишнее.

Он достал три коробочки и поставил их рядом.

— Вот это, это и это — одно и то же. Я купил их в разное время, потому что в аптеке спросил «что-нибудь от температуры», и мне трижды дали одно и то же под разными именами. Отсюда правило номер один, читайте не название на коробке, а состав. Название придумывает отдел маркетинга и чего там только не бывает.

Зал загудел, кто-то засмеялся.

— Дальше, — он выудил блистер с таблетками. — Антибиотик. Половина упаковки. Остался с прошлой зимы, когда я болел и мне его назначил другой терапевт. Куда я его дену?

— В мусор! — крикнули из зала.

— В мусор, — подтвердил Шарфиков. — Чтобы в следующий раз, когда у меня будет температура тридцать восемь и пять, я в одиннадцать вечера сказал себе «мне тогда помогло» и начал пить. У меня тогда была пневмония. А сейчас у меня может быть вирус, и антибиотик его не тронет, потому что он не умеет. Он может только убить мне нормальную флору в кишечнике и вырастить бактерии, которым потом этот антибиотик будет ни по чём.

Женщина в третьем ряду подняла руку:

— А какой антибиотик самый сильный?

— Самый сильный тот, который подходит вашей бактерии, — сказал Стас. — А самый слабый — тот, который вы выбрали сами.

Дальше он полез в коробку и стал вынимать ампулы. Штук восемь. Разложил в ряд.

— А это лежит в каждой второй аптечке. Ампулы без назначения. Остались от того, как кому-то когда-то что-то колола знакомая медсестра. Я даже не буду читать, что это. Всё, что вводится под кожу и в мышцу без врача, из домашней аптечки летит первым.

— Так они ж дорогие! — возмутились из середины зала.

— Дорогие, — согласился Шарфиков. — Только таблетку в худшем случае можно перестать пить. А то, что вам уже вкололи, обратно не достанешь ни за какие деньги.

С третьего ряда внезапно встала бабушка в вязаной кофте, прошла к столу и поставила рядом с коробкой Шарфикова полиэтиленовый пакет.

— Станислав Олегович, — сказала она громко, на весь зал. — А это моё. Посмотрите, а?

Шарфиков заглянул в пакет. В зале повисло молчание.

— Как вас зовут?

— Нина Фёдоровна.

— Нина Фёдоровна, тут у вас двадцать две ампулы и шесть блистеров, и я половину названий вижу впервые с института, — заметил он. — Давайте так. Сейчас я лекцию дочитаю, а потом вы останетесь, и мы это разберём вдвоём.

— А то мне сын говорит выбрось, а я боюсь, — сказала бабушка. — Вдруг понадобится.

— Мы разберёмся, — улыбнулся Стас.

Дальше он рассказал про сроки годности. Про то, что открытые капли в глаза, сиропы и капли в нос живут не до даты на коробке, а недели. Дата указывается для закрытых упаковок.

Он перечислил то, что должно быть в каждой аптечке. Жаропонижающее. Обезболивающее. От аллергии. Что-то для желудка. Бинт, пластырь, антисептик. Термометр и тонометр. И постоянные препараты с запасом на две недели.

Про тонометр он сказал отдельно, что после пятидесяти это самый главный предмет во всей коробке. Потому что таблетки от давления пьют не «когда шумит», а каждый день, и проверяют не по самочувствию, а по цифрам.

Снова повторил, что антибиотиками не надо лечить простуду. И добавил про порошки, которые разводят в кружке, что там внутри уже есть жаропонижающее, а человек сверху пьёт его же таблеткой и за день набирает дозу, от которой потом страдает печень. И что ребёнку при температуре нельзя обтирания водкой и уксусом, потому что это не лечение, а отравление через кожу.

— А барсучий жир? — спросил мужчина у окна.

— Барсучий жир — это жир, — сказал Стас. — Если вам нравится, ешьте. На бронхит он не действует.

— А мне помогает!

— Вам помогает время, — мягко ответил Шарфиков. — Бронхит проходит за две недели с жиром и за две недели без жира. Жир просто идёт рядом и забирает себе всю славу.

Зал засмеялся, и мужчина у окна засмеялся вместе со всеми.

Я сидел и слушал, и даже не нужно было с чем-то помогать. Помню, как Стас боялся даже за комиссии взяться. А теперь сам читал лекцию, и читал её замечательно. Я гордился им.

Ёлки-иголки. Кажется, я где-то что-то сделал правильно.

Вслух я ничего такого не сказал. Подошёл после, когда он уже сидел с Ниной Фёдоровной и её пакетом.

— Саш, ну как? — вскочил он на ноги. — Всё нормально?

— Всё отлично, — улыбнулся я. — Ты молодец.

Он покраснел, и вернулся к Нине Фёдоровне и её аптечке.

В субботу я снова оказался на работе, и меня неожиданно поймал Цыганков.

Не уехал. Как я и думал, задержался в Аткарске.

— Валерий Петрович, доброе утро.

— Александр Александрович, — встрепенулся он. — Я к вам. Тут это…

Он протянул мне пакет.

— Тут деньги. Двести восемьдесят тысяч. Я всё, что было, снял.

— Уберите.

— Александр Александрович, вы не поняли. Это не вам. Это ей, на лечение, если понадобится. Только чтобы она не знала, от кого. Вы же можете как-нибудь так сделать, чтобы через больницу?

Как это вообще выглядит со стороны? Утро субботы, а заместителю главврача протягивает пакет с деньгами мужчина в кепке.

— Валерий Петрович, я не беру наличные. Ни для себя, ни для пациентов, ни от кого. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Не потому, что я такой честный, а потому, что видел, как это заканчивается.

— Я не хотел…

— Её лечение по закону бесплатное. Химиотерапия, если она понадобится, оплачивается фондом, и там ваши двести восемьдесят тысяч не нужны. Деньги нужны в другом месте, дорога в Саратов, жильё, если придётся ездить курсами, что-то по мелочи. И на это я никак не смогу передать деньги от больницы. Так что заберите.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Вы правы. Я как-то… я копил и не знал, куда девать.

— Валерий Петрович, а теперь про вас. Сколько лет вы отекаете?

Он вздрогнул.

— Что?

— У вас отёки. Одышка при подъёме на второй этаж. Вы же сами терапевт, вы пьёте что-то от сердечной недостаточности?

— Я…да я на себя рукой махнул.

— А вот это зря, — серьёзно сказал я. — Я не вправе лезть в вашу жизнь с советами. Но если вы когда-нибудь всё-таки решитесь открыться дочери, то ей нужен здоровый отец. Мы договорились, что пока что вы не будете лезть к Ольге. Так займитесь пока собой.

Он помолчал.

— Смешно, — сказал он. — Я приехал сюда из-за дочери, а вы про меня говорите.

— Ничего смешного, обычное дело, — ответил я. — Эхо, кровь, калий, креатинин, суточное давление. И четыре препарата каждый день, а не когда плохое самочувствие. Вы это всё сами тридцать лет людям говорили.

— Говорил, — согласился он.

— Значит, знаете, что я прав. Это всяко будет лучше, — добавил я, и зашёл в главный корпус.

Через окно увидел, как Цыганков постоял ещё немного, а затем ушёл. Пакет он убрал за пазуху, и это уже был прогресс.

А в час дня ко мне пришла Ольга. С выпиской из областного онкодиспансера.

Всё сделали как надо. Биопсия под местной анестезией, взяли лимфоузел целиком, гистология и иммуногистохимия, результат будет через десять дней. И ей поставят диагноз.

А лечение я могу теперь начать сейчас. И пока Ольга рассказывала про поездку, я начал воздействовать на неё праной.

Прана откликнулась с задержкой, но всё-таки ещё работала. Я пока что не трогал лимфоузлы, решил начать с симптоматики. Терморегуляция. Потовые железы. Вечернее возбуждение, которое не даёт заснуть.

Тут была своя логика, и она была не героическая, а расчётливая. Диагноз мне уже не нужен, его поставит патолог, и я на это никак не влияю. А вот десять дней ожидания — это уже моя зона.

Пока что я не брался за само заболевание, а оказывал паллиатив. Быстро заметил, как много праны на это уходит. Но сделал всё, что смог.

— В общем, теперь ждём результатов? — спросила Ольга.

— Да, — кивнул я. — Пока план такой.

Ольга ушла, а я сидел в кресле минут пятнадцать, приходя в себя. В затылке было холодно, в ушах словно вата, во рту пересохло.

Отвар трав помог прийти в себя. Восемь минут работы стоили пятнадцать минут отходняка.

Потом мне позвонила Лиля, и попросила съездить с ней в приют, помочь. Мы приехали туда в три часа дня.

Там нас встретила Вера с незнакомым мне молодым человеком.

— Кажется, ни разу вас не знакомила, — весело проговорила Вера. — Это Сеня, мой молодой человек. Мы с ним со школы вместе. А это Саша, я тебе про него рассказывала.

Я протянул руку, чтобы поздороваться. Сеня посмотрел на меня с неприкрытой ненавистью в глазах.

— Ты⁈ — выкрикнул он.

Ёлки-иголки. А что я-то сразу?