Дальше события разворачивались стремительно.

В девять сорок в моём кабинете сидел человек, которого я собирался взять на работу, хотя знал про него то, за что нормальные люди не берут на работу никого.

Мельников Роман Андреевич, одна тысяча девятьсот девяносто первого года рождения, фельдшер здравпункта комбината. Он пришёл с дипломом медучилища, двумя справками о повышении квалификации и сертификатом.

— Вот, — сказал он. — Я всё собрал. Мне Дмитрий Игоревич сказал, что от вас зависит, возьмут меня или нет.

— От меня, — согласился я.

Он был худой. Тридцать пять лет, а на висках уже седые волосы, и кожа лица сероватая.

Я разложил его бумаги.

— Училище саратовское, — сказал я. — А до училища чем занимались?

— А до училища у меня химфак был, — гордо сказал Мельников. — Три курса. Университет, органика.

— Почему ушли?

— Да как… — он повёл плечом. — Мать заболела. И я посмотрел, как её лечат, и понял, что органика моя ей вообще никак. Ушёл. Год работал, потом в училище.

— Мать сейчас как?

— Похоронил в две тысячи двадцатом.

Я кивнул. Такие истории в медицине частая история.

— Шесть лет в здравпункте, — сказал я, глядя в трудовую. — Один?

— Один, — сказал он, гордость вылезла уже целиком. — Александр Александрович, вы поймите, у нас на смене до пятисот человек. Я в шесть утра прихожу и в семь вечера ухожу, и это нормальный день.

— Осмотры сами проводите?

— Сам. Двести человек за смену.

— Двести человек, — повторил я. — За сколько времени?

Он замялся на полсекунды.

— За два часа примерно.

Я посчитал в голове. Тридцать шесть секунд на человека, включая манжету. Всё понятно.

Но я не стал этого говорить. Я вообще собирался в этом разговоре говорить как можно меньше.

— Тяжело вам, — сказал я.

— Тяжело, — с готовностью согласился Мельников. — Но я не жалуюсь. Мужики хорошие. Они ж ко мне не только по травме идут, они идут просто поговорить. Я для них там… ну, единственный, кто в белом.

— Верю.

— И я им помогаю, — сказал он. — Не только таблетками. Я им режим объясняю, питание. Вы же знаете, какой у нас режим. Двенадцать часов, ночные через два дня, а дома дети, семья и всё прочее. Люди приходят на смену уже выжатые. Я им говорю, мол мужики, вам надо чем-то держаться.

Я взял ручку и стал что-то писать в блокноте. Просто чтобы Мельникову было легче говорить.

— Чем держаться? — спросил я.

— Ну, поддержка, — сказал Мельников. — Витамины группы B, магний. Я им подбираю индивидуально, у меня всё-таки химическое образование, я состав читаю не как в аптеке читают. Аптечное всё дорогое и половина пустая, вы же сами знаете.

— Знаю.

— А я беру нормальное. И развешиваю по порциям, чтобы человек не думал. Пришёл, взял пакетик, размешал, выпил.

— Развешиваете сами?

— Сам, — сказал он. — Дома, на кухонных весах. Пакетики покупаю на маркетплейсе, зип-локи. Знаете, там по тысяче штук, дешёво совсем.

Он рассказывал это легко. Как человек, который не совершает преступления, а работает сверхурочно и хочет, чтобы это заметили.

— Роман Андреевич, — сказал я. — А сырьё где берёте?

— Так у нас же на складе, — сказал Мельников. — У нас же ингредиентка идёт, комбинат по добавкам работает. Там кофеин фармакопейный, там таурин, нормального качества, лучше, чем в спортпите. Я договорился с кладовщиком, он мне по остаткам отдаёт. Оно всё равно списывается, там же по нормам списание идёт, естественная убыль, недовес мешка. Ну и…

Он остановился.

— Я не воровал, — сказал он быстро. — Вы не подумайте. Это списание. Это всё равно уходит.

— И не думаю, — сказал я.

Я действительно не думал. Я знал.

Он выносит сырьё с комбината. По договорённости с кладовщиком, под видом естественной убыли, дома фасует его на кухонных весах в зип-локи по тысяче штук за копейки, а потом отдаёт мужикам с ночной смены. И, судя по всему, отдаёт не бесплатно. Разница между «я помогаю» и «я торгую» тут стирается настолько плавно, что он и сам не заметил, где перешёл границу.

И он думает, что эту схему я оценю, как врачебную инициативу. Что это будет плюсом при его устройстве. Он не понимает, что делает на самом деле.

А самое интересное, это невозможно доказать.

У меня на руках есть протокол лаборатории на порошок, который попал ко мне незаконно. Сам порошок состоит из веществ, которые продаются свободно: кофеин, синефрин, йохимбин. Следы ацетона и хлорид-ионов — это плохое сырьё и грязная тара, нарушение технологии. Кладовщик, если его спросят, скажет, что ничего не отдавал. Мельников скажет, что помогал коллегам из личных запасов. И оба будут выглядеть убедительнее меня, потому что я — заместитель главного врача, который зачем-то полез в чужое дело.

Хорошо. Тогда думаем не про доказательства, а про людей.

Вариант первый: я его не беру. Пишу отказ, обосновываю, ссылаюсь на квалификацию. Что происходит дальше? Мельников остаётся на комбинате. Только теперь он будет знать, что зам главного врача его почему-то не пропустил, и станет осторожнее. И порошок будет тот же, а я буду сидеть в нескольких километрах и ничего не видеть. А Тарасенков просто заведёт в больницу другого человека, другим путём, потому что ему нужен не Мельников, ему нужен свой человек в моём учреждении.

Вариант второй: я его беру. Он получает трудовой договор, должностную инструкцию и подпись под ней. Всё, что он пишет, я вижу. Всё, что он делает в здравпункте, перестаёт быть частным делом комбината и становится частью деятельности учреждения, за которую отвечаю я. А значит, у меня появляется законное право туда войти, посмотреть журналы, посмотреть аптечку.

И третье. Он не циник.

Мельников сидит передо мной и с настоящей, неподдельной гордостью рассказывает, как он помогает мужикам держаться. Он бросил органику ради больной матери, шесть лет тянет пятьсот человек в одиночку и искренне считает, что порошок — это его личный вклад в здоровье района. Он не понял, что делает. Думает, что дал людям витамины, а дал полтора грамма кофеина за смену.

Его просто надо переучить. А переучить можно только того, кто сидит от тебя через коридор.

— Роман Андреевич, — сказал я и отложил ручку. — Давайте я вам сначала измерю давление.

Он засмеялся.

— Да зачем, у меня всегда высокое.

— Вот поэтому.

Он вздохнул и закатал рукав. Я принялся за измерение.

Сто шестьдесят на сто два. Пульс девяносто восемь, и не то чтобы совсем ровный.

— И часто у вас так? — спросил я.

— Да всегда, — сказал Мельников. — Это у меня семейное, у отца тоже было.

— Скорую вызываете часто?

Он посмотрел на меня внимательно.

— А вы откуда знаете?

— Я заместитель главного врача, — сказал я. — И такие вещи могу узнать легко.

— Ну… было, — сказал он. — Нервы. Часто без выходных пашу.

— Диагноз какой поставили?

— Нарушение ритма, — сказал он неохотно. — И тревожное расстройство написали. Но это ерунда, это они всегда пишут.

— Роман Андреевич, — сказал я. — Вы вот мужикам магний подбираете. А себе?

— Себе некогда.

Я собрал его бумаги.

— Документы приму, — сказал я.

— Спасибо. Александр Александрович, я правда…

— Не всё, — сказал я. — У меня есть условия. Обучение вы проходите по нашей программе. Программу составлю я. С первого числа вы ведёте документацию здравпункта по нашей форме и сдаёте мне ежемесячно. И вы становитесь на диспансерное наблюдение как сотрудник. ЭКГ, холтер, биохимия, всё как положено.

— Да зачем мне холтер…

— Затем, что я не подписываю допуск к работе человеку с давлением сто шестьдесят на сто два и неровным пульсом, — сказал я. — Вы сами предсменные осмотры проводите. Представьте, что вы сейчас на своём месте, а я к вам пришёл с такими цифрами. Вы бы меня пустили в цех?

Он помолчал.

— Не пустил бы, — признал он.

— Вот и я не пущу. Согласны?

— Согласен, — сказал Мельников и улыбнулся.

Он ушёл, а я ещё минуту сидел и смотрел на дверь. Что ж, пока всё складывается как надо.

Ольга Валерьевна Симонова пришла ко мне в десять пятнадцать

— Проходите, — сказал я.

Она села и положила передо мной результаты анализов.

Гемоглобин сто восемнадцать. Лейкоциты в норме, лимфоциты по нижней границе. СОЭ сорок два. ЛДГ четыреста восемьдесят при верхней границе двести пятьдесят. Щелочная фосфатаза повышена умеренно. Кальций нормальный, и это хорошо. Общий белок на нижней границе.

— Плохо? — спросила Ольга.

— Не плохо, — сказал я. — Ожидаемо. Это ровно то, что я предполагал во вторник.

— А что означает эта ЛДГ?

— Лактатдегидрогеназа, — сказал я. — Фермент, который есть в каждой клетке. Когда клеток делится много и они быстро гибнут, он выходит в кровь. Сам по себе он ничего не говорит. Он бывает высоким при инфаркте, при гепатите, при гемолизе, даже после хорошей тренировки. Но в вашей ситуации, вместе с СОЭ, вместе с температурой и вместе с тем, что я у вас пальпирую, он подтверждает, что процесс активный, и он системный.

— То есть это точно…

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Диагноз ставлю не я. Диагноз ставит патологоанатом, который посмотрит ваш узел под микроскопом и сделает иммуногистохимию. Всё, что делаю я и вот эти бумажки, это основание для того, чтобы вас взяли без очереди. Понимаете? Я собираю вам пакет документов. Как вы собираете человеку пакет на субсидию.

Она вдруг засмеялась.

— А вот так понимаю, — сказала она. — Так гораздо понятнее, чем когда мне говорят «надо обследоваться».

— Значит, работаем. Пятница, Саратов, десять утра, второй этаж, кабинет двести четыре. Направление у вас, талон у вас, ваши анализы приложены. Мужа берите с собой, для поддержки.

— У меня нет мужа, — сказала Ольга. — Был, но мы развелись.

Автоматически подумал, что это было бы интересно знать её отцу. Но я дал слово.

— Понятно, — кивнул я. — Простите.

— Ничего, с этим поздравлять надо, — улыбнулась женщина. — Я и одна справлюсь.

Я кивнул. Всё это время сидел и держал прану выключенной. Потому что сейчас моё вмешательство ничего бы не изменило.

Ольга ещё раз поблагодарила меня и вышла.

В одиннадцать я зашёл к фтизиатру.

После потопа и моих распоряжений Марью Ильиничну перевели в кабинет с отдельным входом. Отлично.

— Александр Александрович! — сказала она. — Садитесь. Я пирог из дома принесла.

— Марья Ильинична, я на десять минут.

— Пирог с капустой, — строго сказала та. — Садитесь.

Я сел. Против пирога с капустой аргументов не нашлось.

— Хороший кабинет, — сказала она. — Окно на восток. И бактерицидку новую поставили, я подпишу акт.

— Подпишите.

— Только зачем, — сказала Марья Ильинична вдруг.

Я поднял глаза.

— В смысле?

— Да в прямом, — она аккуратно поставила чашку. — Александр Александрович, вспомните, сколько мне лет. Только не вслух. Я в колонии двадцать два года отработала, там у меня было по сорок человек с открытой формой одновременно, и я тогда думала, что вот выйду на волю, в поликлинику, и будет мне тишина и старость. И вот я сижу тут. И работаю до последнего, потому что мне некому это отдать.

— Ставка одна?

— Ставка одна. И желающих ноль. Молодёжь во фтизиатрию не идёт, вы же знаете почему. Это не онкология, тут ни статуса, ни денег, тут алкоголики, бездомные и вечная маска на лице. А если я уйду, кабинет закроют. Мои пациенты поедут в Саратов, а они в автобус не сядут. Они таблетки-то через день пьют. Через год будет вспышка на весь район. Так что я работаю до последнего.

Я слушал и не перебивал.

— У вас кто-нибудь на примете есть? — спросил я. — Хоть кто-то, кого можно уговорить?

— Нет, — покачала она головой.

Я сделал себе мысленную пометку. Надо обговорить этот вопрос с Кречетовым. Опыт Марьи Ильиничны никем не заменить, но ей тоже пора бы и отдохнуть.

— Спасибо за пирог, — поблагодарил я.

— Заходите ещё, — сказала Марья Ильинична. — С вами приятно чаёвничать.

В мэрию я отправился к двум часам дня. Сначала решил все вопросы у себя в кабинете, а потом отправился к Старовойтову.

Мэр из-за стола не вышел, только указал на стул.

— Садитесь, Александр Александрович, — сказал он. — Вы по какому вопросу?

— По автобусу.

— По какому автобусу?

— По вашему, — сказал я. — У администрации на балансе стоит ПАЗ. Тридцать второй, две тысячи семнадцатого года. Он возит школьников с сентября по май, и в июне–августе стоит в гараже. Мне он нужен один день в неделю. Четверг.

Старовойтов взял карандаш и повертел его в пальцах.

— Вы в чужой карман хорошо смотрите, — сказал он.

— Вы сами меня взяли на такую должность в мэрии, — сказал я. — Смотреть, где у района лежит неиспользуемый ресурс.

— Зачем вам автобус?

— Игорь Валентинович, вы прекрасно знаете, что из многих посёлков до Аткарска на транспорте не добраться. У нас есть буханка, которая возит нескольких врачей на выезды в сёла. Но будет удобно раз в неделю подвозить на транспорте людей из сёл в поликлинику. Нужна ваша подпись. Водитель ваш, штатный. Топливо наше, из моего фонда. Всё, что вам от этого прилетит, это строчка в отчёте о том, что администрация обеспечила транспортную доступность медицинской помощи в сельской местности.

— Красиво говорите, — сказал Старовойтов. — Но с первого сентября автобус снова будет возить детей в школы.

— В четверг он детей не возит, — сказал я. — Я смотрел расписание подвоза. Четверг у вас единственный день, когда обе смены закрыты первым рейсом, и машина свободна с девяти утра до трёх часов дня.

Старовойтов посмотрел на меня и коротко, неохотно усмехнулся. Придвинул к себе чистый лист, что-то на нём написал и отчеркнул.

— Подпись будет, — сказал он. — Пользуйтесь.

Я кивнул, но уходить не собирался. Знал по опыту, что это ещё не всё.

— Вы в понедельник с заводом документы подписываете, — сказал он.

— Да.

— Смотрите внимательно, — сказал он.

Я поднял брови.

— Игорь Валентинович, вы говорили ровно обратное. Что я всё усложняю и мешаю с той стороны, с которой не разбираюсь. И сами говорили, что мне стоит подписать те документы. Так что не так?

Старовойтов посмотрел в окно.

— Если вы в понедельник встанете и скажете «нет», в следующем году у вас не будет ни одной заявки, которая пройдёт с первого раза. Поэтому скажите «да». И все будут в шоколаде.

— И вы в том числе, — сказал я.

Он посмотрел на меня почти с удовольствием.

— И я в том числе, — кивнул Старовойтов. — Завод должен функционировать.

Он никогда не притворялся, что действует из любви к человечеству. У него свой корыстный интерес, и он его даже не скрывает.

— Я и не собираюсь воевать, — ответил я. — И собираюсь подписать. Так что не переживайте понапрасну.

Встал и вышел из кабинета.

После работы в мэрии отправился в свою лавку. И увидел на двери листовку.

«БЕСПЛАТНАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ. Проверим, можно ли пить ваши травы вместе с вашими таблетками. Четверг и суббота, с 14:00. Специалисты аптечного дела».

Ниже кто-то от руки дописал: «И расскажем, что не надо».

За столиком у окна сидели Катя и Никита. Оба в белых халатах, и оба в эту минуту переживали худшие пятнадцать минут своей карьеры.

Перед ними сидела бабушка. А перед ней лежал список. Одиннадцать позиций, написанных на обороте квитанции. И полотняный мешок литров на пять.

— … а я говорю, надо сначала посмотреть взаимодействие с варфарином, — шипел Никита.

— А я говорю, надо сначала спросить, что в мешке! — шипела Катя.

— В мешке зверобой, — сказала бабушка спокойно.

— Это не зверобой, — сказала Катя.

— Мне сказали, зверобой.

Я взял табурет и сел рядом.

— Работайте, — сказал я. — Я просто послушаю.

Они посмотрели на меня с надеждой обречённых.

— Александр Александрович, тут одиннадцать препаратов, — сказал Никита.

— Вижу.

— И мы не знаем, с чего начать.

— Два вопроса, — сказал я. — Из этих одиннадцати какой один нельзя пропустить ни при каких обстоятельствах?

Никита посмотрел в список.

— Варфарин, — сказал он. — Потому что если он выпадет, будет тромбоз, а если передозировка — кровотечение. Узкое терапевтическое окно.

— Хорошо. Что из травы вообще трогает варфарин?

— Зверобой трогает, — сказала Катя. — Он индуктор, он ускоряет метаболизм, и МНО падает.

— Клюква трогает, — сказал Никита. — И чеснок. И гинкго.

— Дальше сами, — сказал я и замолчал.

Они говорили сначала неуверенно, потом всё быстрее, и через десять минут это уже была нормальная работа. Разложили список на три группы, вычеркнули четыре травы совсем, две оставили.

— Антонина Степановна, это не зверобой. У зверобоя листья с прозрачными точками, вот, к свету посмотрите. А это донник. Он тоже кровь разжижает. Вам его нельзя вообще.

Бабушка посмотрела к свету.

— Ишь ты, — сказала она. — А я его полгода пью.

— Поэтому у вас, наверное, синяки, — сказала Катя. — Правда?

— Правда.

Я встал и отошёл к прилавку, где Варя пересчитывала пакетики.

— Саш, они с двух часов не встают, — сказала она. — Одиннадцать человек уже. И четыре покупки. И одна женщина сказала, что придёт в субботу с мужем.

— Отлично.

— И ещё, — Варя понизила голос. — Они решили теперь в халатах ходить. И Геннадий тоже. Он сказал, что в халате чувствует ответственность.

Гена появился из подсобки ровно на этой реплике. В халате. И в зелёном колпаке с бубенчиком.

— Александр Александрович, — сказал он торжественно. — Я придумал стратегию.

Он положил передо мной вырванный из тетради лист в клетку. Сверху было написано «МАРКЕТИНГОВАЯ СТРАТЕГИЯ НА СУББОТУ».

Пункт первый: «Купить шары больше их».

Пункт второй: «Поставить у их входа человека с нашими листовками (можно меня)».

Пункт третий: «Пустить слух, что у них травы из Китая».

Пункт четвёртый: «Развозить по адресам бесплатные пакетики фиточая тем, кто у нас уже покупал, с записочкой».

— Пункт третий вычёркиваем, — сказал я.

— Почему? Это же…

— Потому что это клевета, Геннадий, и потому что если у них травы действительно из Китая, то через месяц об этом расскажет их собственная витрина, а не ты. Пункт второй тоже вычёркиваем, у них там охрана и глава поселения на открытии.

— А первый?

— Шары нам не нужны, — сказал я. — Но четвёртый пункт утверждаю. Полностью. Сколько у тебя адресов постоянных?

— Двадцать один.

— Сделай двадцать один пакетик и двадцать одну записку. И развези в субботу с утра, до одиннадцати, чтобы человек получил наш чай раньше, чем услышал про их шары.

Обсудил ещё ряд вопросов, и оставил их работать дальше.

После работы решил заглянуть к Грише в клуб. Гудели кулеры, в дальнем углу орали пятеро подростков, и над всем этим горела кривая гирлянда, которую в прошлом году вешал Вадик.

Гриша сидел за стойкой.

— О, — сказал он. — Садись. Колу будешь?

— Давай.

Он налил колу в пластиковый стакан и придвинул.

— Как ты один? — спросил я.

— Нормально, — сказал Гриша. — Тяжело первые дни было, я думал, всё, закроемся. У меня в понедельник шестая машина легла, а Вадик всегда с железом. Я четыре часа сидел с ней. Оказалось, память. Одну планку вынул — заработала.

— Сам нашёл?

— Сам, — сказал он и посмотрел на меня. — Саш, знаешь, что смешно? Я сидел рядом с Вадиком и думал, что я в железе ноль. А оказалось, я просто не пробовал.

— Обычная история.

— Я ему звонил, кстати. У него там всё нормально, снял комнату. Говорит, скучает по нашим стенам.

— Пусть скучает.

— Стася говорит, — сказал он, не поднимая головы, — что надо кофемашину поставить. Что люди сидят по четыре часа и пьют колу, а если кофе, то дороже и приятнее.

— Она права.

— Я знаю, что права, — сказал Гриша страдальчески. — Она всегда права, это невыносимо.

В этот момент из-за дальних мониторов поднялся Вовчик.

Вовчик был в наушниках, в шортах и в резиновых тапках, и на голове у него был надет пакет. Пакет был разрезан и держался на голове как чепчик, а поверх наушников шла синяя изолента.

— Гриш! — заорал он. — Работает!

— Что работает? — спросил Гриша устало.

— Шумоизоляция! Я говорил, что если поверх ушей пакет и лентой примотать, то бас лучше!

— Вовчик, — сказал Гриша. — Ты в прошлый раз через изоленту наушники сжёг.

— Это были другие наушники!

— Это были мои наушники.

Вовчик подумал.

— Ну, — сказал он. — Зато теперь мы знаем.

И сел обратно.

— А чего он вообще за компом делает? — спросил у Гриши я. — Он же администратор.

— Да попросил разрешения поиграть, я и разрешил на свою голову. Вот, теперь экспериментирует.

Я хмыкнул, но ничего не сказал. Мы поболтали ещё какое-то время, и я отправился домой.

И обратил внимание на наш почтовый ящик. Лиля обычно не проверяла его, постоянно забывала, и это всегда делал я.

Сегодня там что-то было.

Это был пакет. Спереди было написано «ЭНЕРГИЯ СМЕНЫ».

И ниже, мелким, приличным шрифтом «Специализированный пищевой продукт для питания спортсменов и лиц с повышенными физическими нагрузками».

Состав был написан ниже. Кофеин безводный — 380 мг. Синефрин — 20 мг. Йохимбина гидрохлорид — 5 мг. Таурин. Витамины группы B.

«Изготовитель: ООО „Аткарский комбинат пищевых ингредиентов“. Дата изготовления: 08.2026. Декларация о соответствии ЕАЭС № РОСС RU Д— … от 12.08.2026. Прошёл добровольную оценку. Рекомендовано к применению медицинским работником предприятия».

Комбинат пищевых ингредиентов. Полгода назад они делали удобрения. Значит, на площадку вышло второе юрлицо.

Они выводили продукт на рынок. «Медицинский работник предприятия», который это рекомендует, в понедельник становится сотрудником моей больницы. С моей подписью на приказе.

Ёлки-иголки.