Цыганков сел на стул для посетителей, не дожидаясь приглашения. Снял кепку, положил на колени и разгладил её ладонью.

Вблизи он выглядел хуже, чем на фотографиях. Лицо серое, руки в старческих пятнах, и дышал он через полуоткрытый рот. Так дышат люди с сердечной недостаточностью, которые уже привыкли и не замечают этого.

— Валерий Петрович, — сказал я. — Как вы узнали, что я был в МФЦ?

— Я приехал во вторник, — ответил он. — Утренним автобусом. Я вам написал письмо и потом не мог сидеть дома. Ходил вокруг этого МФЦ с одиннадцати часов утра, стыдно признаться. Думал, зайду и просто посмотрю на неё в очереди, как все. До вечера так и не решился. А потом увидел через стекло, что вы с ней разговариваете.

— Вы меня узнали?

— Я вас в интернете видел, — он усмехнулся. — Там статей про вас больше, чем про футбол было накануне чемпионата.

Это так, тут даже не поспоришь.

— И вы не зашли.

— Не зашёл, — сказал Цыганков. — Я стоял и смотрел, как вы её о чём-то спрашиваете, а она расстёгивает воротник. И понял, что если бы вы просто меняли бумажки, вы бы её не просили расстёгивать воротник.

Он поднял на меня глаза.

— Что с моей дочерью, Александр Александрович?

Я мог сейчас сказать, что это врачебная тайна, до свидания. Формально я был бы прав на сто процентов, потому что дочери тридцать четыре года, и никаких прав у него нет никаких, и он это знал.

Но я подумал, что если я его выгоню, он никуда не уедет. Он останется в этом городе, снимет комнату и будет ходить вокруг МФЦ ещё месяц.

— У неё увеличены лимфоузлы, — сказал я. — Несколько групп. Плюс температура по вечерам, потливость и потеря веса. Это набор, который требует немедленного обследования.

— Это рак?

— Это подозрение, — сказал я. — Не диагноз. Диагноз ставит патолог по кусочку ткани. Так может выглядеть лимфома, так может выглядеть туберкулёз, так может выглядеть ещё десяток болезней. В пятницу она едет в Саратов, в областной онкодиспансер. Я уже договорился. Вы и сами должны знать порядок.

Он молчал.

— Лимфома, — сказал он наконец. — Это же…

— Это, из всей онкологии, самое благодарное. Лимфомы лечат до полного выздоровления, в том числе на третьей стадии. Не все и не всегда, но лечат. Именно поэтому мне не нужны ничьи инициативы.

— Что вы имеете в виду?

— Сейчас объясню, — сказал я. — Валерий Петрович, вы не подходите к дочери. Не звоните, не пишете, не караулите у МФЦ. Не встречаете её у подъезда. Ничего.

Он вскинул голову.

— Я её отец.

— Вы человек, который ушёл, когда она была классе в третьем, — сказал я ровно. — И появитесь ровно в тот момент, когда ей нужно ехать на биопсию. Знаете, что будет? Она не поедет в Саратов. Она будет две недели разбираться с вами. Плакать, кричать, звонить матери, ходить по своим подругам и рассказывать, что папа нашёлся через двадцать лет. И на биопсию у неё не останется ни времени, ни сил.

— Я не буду…

— Будете, — сказал я. — Не потому, что вы плохой. Потому, что вы шестьдесят с лишним лет живёте с этой историей и хотите её закрыть. И, что важнее, вы хотите закрыть её сейчас, потому что понимаете: если она заболеет всерьёз, потом может быть поздно. Это по-человечески понятно. Но это не про неё, это про вас.

Цыганков смотрел в пол.

— Я мог бы просто быть рядом, — сказал он тихо. — Я же ничего не буду делать. Только рядом.

— А ещё?

— Что?

— Я спрашиваю, а ещё что вы собирались? — повторил я. — Валерий Петрович, вы собирались лечить её вашими камнями? Хотя сами же и убедились, что они не работают!

Он не ответил.

Ёлки-иголки.

— Я не собирался, — наконец выговорил он. — Я не такой дурак, каким был! Я не буду её лечить, я знаю, что это не работает! Я всё знаю!

— Вы знали и в нулевых? — спросил я.

— Нет, — сказал он.

— Валерий Петрович, я не хочу быть с вами жестоким, — сказал я. — Но вы четыре раза в своей жизни решили, что понимаете в человеке больше, чем врач. И погибли люди. И я знаю, что вы вините себя и сами. Но я не позволю вам сделать ничего такого с вашей же дочерью.

Он сидел, вцепившись в кепку.

— А когда?.. — он поднял голову. — Когда можно будет?

— Когда закончится лечение, — сказал я. — Или когда выяснится, что лечить нечего и это была банальная инфекция. Тогда приезжайте, стойте у подъезда, пишите ей письма, делайте что хотите, это уже не моё дело.

Цыганков долго молчал.

— Хорошо, — сказал он и начал подниматься со стула, тяжело, обеими руками упираясь в колени. — У меня к вам просьба.

— Слушаю.

— Скажите мне результат. Когда узнаете. Просто одно слово, есть или нет.

— Скажу, — сказал я.

— Правду скажете? Не пожалеете меня?

— Я вас не жалею, — ответил я. — Скажу как есть.

Он вдруг усмехнулся.

— Верю.

Он снова надел кепку и ушёл. Я посидел минуту, глядя на закрытую дверь.

До последнего ждал от него какого-то второго дна. Что он что-то знает. Что он поймёт про мою прану, скажет какое-нибудь слово, откроет какую-нибудь тайну, и я хотя бы получу зацепку.

Никакого дна не оказалось. Просто больной старик, который сорок лет назад поверил жулику в Саратове, испортил четыре жизни и свою заодно, а теперь приехал в чужой город на автобусе и таскал в сумке коробку с камнями.

Обычный человек. Никакой магии.

А потом я достал свою таблицу. Записывал расходы своей праны, но надо было искать закономерность.

Итак. Что у меня есть? Использования, своё самочувствие, время латентности. Открыл новую страницу и начал писать.

«Гипотеза. Прана — не заряд, а функция. Работает как любая функция организма: зависит от сна, питания, симпатического тонуса. Ухудшается при истощении. Тренд к снижению, возможно, необратим. Разброс внутри тренда управляем».

Дальше.

«Вывод первый. Я потратил половину этого года впустую».

И это было чистой правдой. Сколько раз я включал прану просто потому, что мог? Посмотреть, что у пациента с печенью, когда через два часа придёт биохимия. Проверить, действительно ли у бабушки болит колено, когда достаточно было рентгена по ОМС.

«Вывод второй. Правила расхода».

Не использовать там, где диагноз ставится осмотром, анамнезом или анализом. Не использовать для подтверждения того, в чём я уже уверен. Использовать только в ситуации, где обычная медицина не успевает по времени. Заранее знать, что именно я ищу. Не шарить наугад. Записывать всё. Не для отчёта, а потому что это единственный доступный мне научный метод в этой абсурдной ситуации.

Выгляжу сейчас как сумасшедший. Заместитель главного врача районной больницы пишет протокол по использованию сверхъестественных способностей. С нумерацией пунктов.

Хотя, если честно, а что мне ещё делать? Свечки жечь? Медитировать? В моём распоряжении не было ни магической академии, ни учителя, ни книжки с ответами. Так что как умею, так и разбираюсь.

Я перевернул лист и написал наверху: «Приоритет».

Смысл был простой. Если у меня осталось, условно, тридцать серьёзных вмешательств до полного нуля, то я должен заранее знать, на что я их потрачу.

'1. Дети. Любые, всегда, без обсуждения.

2. Острое состояние, когда до диагноза нужно меньше часа, а диагноз меняет тактику.

3. Симонова О. С. при необходимости, после морфологии.

4. Лиля. Отец и мать. Дядя. Родные вне очереди.

Не тратить: диагностика при наличии времени. Хроника. Собственное любопытство. Чужое любопытство. Никогда на демонстрацию'.

И отдельной строкой добавил:

«Допустить, что не сработает. Тогда я останусь просто врачом. Это, в общем, немного».

Так, всё. Хватит философии, у меня жалоба на столе лежит. Пора заняться работой.

«…врач Дегтярёв в грубой форме отказался госпитализировать мою мать, Кузнецову Раису Фёдоровну, 78 лет, находившуюся в тяжёлом состоянии, заявив дословно: „если вам так хочется в больницу, идите и ищите другого врача“. На мою просьбу вызвать заведующего ответил, что заведующий скажет то же самое…»

Взял телефон и позвал Дегтярёва к себе. Человек работает пару дней, а уже жалоба. Нехорошо.

Антон явился через семь минут.

— Александр Александрович, я…

— Садись, — сказал я. — Историю Кузнецовой принёс?

Он молча положил передо мной карту. Я открыл.

Так. Женщина семьдесят восемь лет, обратилась в понедельник. Жалобы: слабость, кашель две недели, температура тридцать семь два. Осмотр расписан подробно, что уже хорошо. Аускультативно жёсткое дыхание, хрипов нет. Сатурация девяносто семь. Частота дыхания восемнадцать. Давление сто тридцать на восемьдесят, пульс восемьдесят два. Сознание ясное. Отправлена на рентген, рентген в тот же день, пневмонии нет. Анализ крови — лейкоциты семь с небольшим.

Назначено лечение амбулаторно, повторный осмотр через три дня, инструкции при ухудшении расписаны, включая «при ЧД более двадцати двух или сатурации ниже девяноста четырёх вызов скорой».

Я закрыл карту.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил я.

Антон сглотнул.

— Я готов написать объяснительную. Я понимаю, что я не имел права так разговаривать, и…

— Я не про разговор. Я про медицину. Что ты сделал?

— Я… отказал в госпитализации.

— Ты правильно отказал в госпитализации, — сказал я. — Более того, ты сделал это грамотнее, чем половина моих терапевтов с двадцатилетним стажем. У тебя расписаны частота дыхания и сатурация. У тебя есть рентген в день обращения. У тебя есть критерии обращения за помощью, написанные в карте, а не сказанные на словах. Ты сработал по стандарту от первой до последней строчки.

Он смотрел на меня и молчал.

— Показаний к стационару у неё не было, — продолжил я. — Ни по шкале, ни по здравому смыслу. Если бы ты её положил, там она бы и получила свою пневмонию. Реальную, а не выдуманную. Ты это понимал?

— Понимал, — сказал Антон. — Я поэтому и…

— Поэтому и сказал ему про «идите ищите другого врача»?

Он покраснел.

— Её сын на меня двадцать минут кричал, — сказал Антон тихо. — Александр Александрович, я не оправдываюсь. Он кричал, что я убийца, что мне лишь бы отделаться, что у него мать умирает, а я студент и мне всё равно. И я… я сорвался. И сразу понял, что сказал глупость.

— Понял и что сделал?

— Ничего, — сказал он. — Он ушёл. Я остался принимать, у меня в коридоре сидело одиннадцать человек.

Я кивнул. Ну, всё понятно, обычная история.

— Значит, слушай сюда, — сказал я. — Объяснительную ты писать не будешь. Мы напишем ответ на обращение. От учреждения, с моей подписью.

Я взял чистый лист.

— Структура такая. Первый абзац: по существу обращения проведена проверка. Второй: изложение объективных данных на момент осмотра. Цифры. Сатурация, частота дыхания, давление, температура, результат рентгенографии от того же числа, результат анализа крови. Третий абзац: показания к экстренной госпитализации отсутствовали в соответствии с критериями, лечение назначено в соответствии с клиническими рекомендациями, приложение копии. Понимаешь, что происходит?

— Вы… доказываете, что я прав.

— Я не доказываю, я показываю. Разница есть. А теперь четвёртый абзац, и он самый важный, — сказал я. — В нём мы приносим извинения за форму общения врача с родственником пациента. Отдельно.

Антон нахмурился.

— Но если мы извинимся, они же решат, что мы признали…

— Они решат, что их услышали, — добавил я. — Антон, у человека мать болеет и он волнуется. Ему не нужна была койка. Ему нужно было, чтобы кто-то ему всё объяснил. Вслух ты не сказал ему ничего.

Он молчал.

— А если они не успокоятся? Пойдут дальше?

— Пусть идут, — сказал я. — С этим ответом на руках я готов встретить кого угодно, вплоть до прокуратуры.

Антон выдохнул.

— Я всё понял, — сказал он. — Александр Александрович, больше такого не повторится!

— Я надеюсь, — кивнул я. — В свободное время ходи к Юле, она научит тебя общаться с пациентами. А теперь садись за ответ к жалобе.

Через двадцать минут ответ был готов, и Антон ушёл. Я сам лично позвонил сыну той пациентки, и уладил вопрос ещё и с ним.

Потом взялся за приказ. «О проведении анализа структуры заболеваемости трудоспособного населения Аткарского муниципального района». Красивое название, ни к чему не придерёшься.

Внутри я расписал всё сухо и подробно. Цель: оценка структуры заболеваемости лиц трудоспособного возраста для планирования профилактических мероприятий. Период: три года. Ответственный: заместитель главного врача. Исполнители: медицинский статистик, заведующие отделениями в части предоставления данных. Источники: форма шестнадцать-ВН, данные о вызовах скорой медицинской помощи, сведения об обращениях и госпитализациях, выгрузка из территориального фонда. Срок предоставления сводной справки двадцать рабочих дней.

К обеду выяснилось первое препятствие. Светлана из отдела статистики принесла мне первую выгрузку и виновато сказала:

— Александр Александрович, по цехам не получится.

— А как получится?

— По работодателю в целом. Вот, комбинат — одна строка. И ещё по месту жительства, по участкам. А что человек в третьем цехе работает, у нас нигде не написано. Это же не наша информация, это их.

Я посмотрел на выгрузку.

Ну да. Логично. Медицинская система не знает, где именно внутри предприятия работает человек. Она знает адрес прописки и полис.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда делаем иначе. Дай мне разбивку по участкам обслуживания. И отдельно все вызовы скорой на адрес комбината.

— Это можно, — сказала Светочка. — Это быстро.

Смысл был простой. Я не знаю, кто работает в третьем цехе. Зато я могу посмотреть это по предоставленной выборке.

Если в этом кусочке города мужчины двадцати пяти — сорока лет обращаются с давлением и сердцебиением чаще, чем в остальном городе, уже можно зацепиться.

Первые цифры пришли к четырём часам, и я оказался прав. Обращений было довольно много. Нарушения ритма, тахикардия, возбуждение… Классика.

Я сложил листы в отдельную папку и убрал в сейф. А через сорок минут позвонил Тарасенков.

— Александр Александрович! — голос был бодрый. — Не отвлекаю?

— Слушаю вас, Дмитрий Игоревич.

— По пилоту. Мы соглашение подписываем в понедельник, я хотел заранее обговорить детали, чтобы не было потом неловкостей. Мы берём на себя обучение двух специалистов по профпатологии. Полностью, включая проживание в Саратове. И вот по кандидатам.

Ага, началось.

— Слушаю.

— Одного специалиста, я думаю, вы назовёте сами, у вас люди толковые, — сказал Тарасенков. — А второго позвольте предложить нам. У нас в здравпункте работает фельдшер, он уже, по сути, занимается производственной медициной, знает специфику, знает людей. Ему бы диплом и сертификат, и он идеально впишется. Мы даже готовы, чтобы он работал в штате больницы, если так удобнее. Ставку оплачиваем мы.

Он предлагал мне посадить своего человека в мою больницу. С сертификатом профпатолога. То есть человека, который будет читать все медосмотры работников комбината, знать все диагнозы, все жалобы, и, что самое очаровательное, знать, какие именно данные я запрашиваю.

Причём он предлагал это так мило, что отказаться было почти неприлично.

— Дмитрий Игоревич, спасибо, — сказал я. — За обучение искренне спасибо, это нам нужно, и мы принимаем.

— Отлично!

— По кандидатам ситуация такая, — продолжил я. — Врач в штате учреждения — это наш работник. Отбор наш, подчинение наше, ответственность наша. Иначе я не подпишу, потому что за его подписи под заключениями отвечать буду я. Поэтому кандидатов назовём мы, а вы, если хотите, посмотрите их резюме и скажете своё мнение, я учту.

Пауза.

— То есть нашего человека вы не берёте.

— Я беру любого человека, который придёт на общих условиях и пройдёт отбор, — сказал я мягко. — В том числе вашего фельдшера. Пусть подаёт документы, я посмотрю. Но принимать буду я, и работать он будет на меня.

Ещё пауза.

— Разумно, — сказал он наконец. — Хорошо, Александр Александрович, я передам. У вас, кстати, приказ вышел какой-то по заболеваемости района, мне сказали?

Ах, вот как. Уже сказали. В тот же день.

— Вышел, — подтвердил я. — Плановая аналитика, готовим базу под ваш же пилотный проект. Нужны исходные данные по трудоспособному населению, иначе потом не с чем будет сравнивать результат. Вы же хотите видеть эффект от вложений?

— Хочу, — сказал Тарасенков.

— Вот и я хочу.

— До понедельника, — сказал он и положил трубку.

Вечером я ещё раз заглянул в лавку. Варя встретила меня у прилавка с бумажкой в руке.

— Смотри, — сказала она. — По ящикам разложили. Мне три соседки принесли.

Листовка была цветная, глянцевая, явно из типографии. «ФИТО-МАРКЕТ. ОТКРЫТИЕ 29 АВГУСТА». Скидки, шары, дегустация чая. А ниже, помельче, красным:

«Только настоящие травы от проверенных производителей. Никакой пересортицы и кустарной фасовки!»

Я прочитал и засмеялся.

— Тебе смешно⁈ — возмутилась Варя.

— Мне очень смешно, — сказал я. — Шары — это сильный ход, конечно.

— Что нам делать?

— Ничего из того, чего он от нас ждёт, — сказал я. — Он ждёт, что мы уроним цены. А мы просто продолжим работать. И ещё, введём бесплатные консультации по сочетанию трав и препаратов. Вести будут Катя и Никита.

— Они же студенты!

— Они студенты фармацевтического, заочники, — сказал я. — У них в программе фармакогнозия и фармакология, они это знают лучше, чем половина города. Так что это будет хорошим ответом.

Тут за моей спиной раздалось деликатное покашливание.

Я обернулся.

Геннадий стоял в дверях подсобки в зелёном колпаке. Высоком, с загнутым кончиком, и бубенчиком.

— Геннадий, — сказал я. — Что это?

— Это образ, — с достоинством ответил Геннадий. — Ты же разрешил.

— Я разрешил зелёный колпак. Я не разрешал бубенчик.

— Бубенчик — это звуковое оповещение, — сказал он. — Клиент слышит, что доставка идёт, и заранее настраивается. Это снимает тревожность.

Варя за прилавком уже лежала от смеха.

— Ладно, — сказал я. — Носи. Но если хоть один клиент напишет, что к нему приходил эльф и звенел под дверью, колпак снимаешь.

— Не напишут, — сказал Геннадий уверенно. — Уже привыкли!

На следующий день Светлана из статистики подготовила мне список пациентов, которые вызывали скорую и работали на заводе.

Я сел и начал читать. Много повторных. Много «отказался от госпитализации». Много обращений в понедельник, то есть после смены с воскресенья на понедельник.

А потом замер.

«Мельников Роман Андреевич, 1991 г.р. Обращение 14.08. Диагноз: гипертензивный криз. Обращение 22.08: нарушение ритма. Тревожное расстройство».

Фамилия мне что-то говорила. И затем я понял…

Я открыл ящик, достал папку с материалами по пилотному проекту и нашёл письмо комбината. Приложение вторым листом «Сведения о медицинском персонале здравпункта».

«Фельдшер здравпункта Мельников Роман Андреевич, 1991 года рождения. Образование среднее медицинское. Второе образование химическое. Стаж работы по специальности 6 лет».

Тот самый фельдшер, которого Тарасенков вчера предлагал мне посадить в штат больницы.

Он не просто работал в здравпункте. У него было химическое образование, и он сам обращался к нам с тем же набором.

Я уверен, что это и есть тот химик, что торговал за пределами завода этими БАДами.

И именно его завод хотел провести ко мне в больницу.